Эпигоны: Кровь Александра

Наутро дворец был залит кровью.

Аристодем стоял у колонны и смотрел, как выносят тела. Двадцать девять часов без сна. Глаза горели, как будто в них насыпали песка. На губах — сухая корка крови. Своей? Чужой? Он провёл языком по губам и почувствовал вкус соли и меди. Вкус войны. Он запомнит его навсегда.

Мимо прошёл офицер.

— Ты жив? Завтра выступаем. Пердикка собирает армию. В Египет. Против Птолемея.

Аристодем хотел сказать, что устал. Что хочет домой. Но он вспомнил хруст копья, входящего в горло Клеандра.

— Я пойду.

Он поднял правую руку и посмотрел на неё. Ладонь была в чужой крови. Она уже высохла и потрескалась, как старая краска. Он сжал пальцы в кулак — засохшие хлопья посыпались на пол. Бесшумно.

— Первая, — сказал он тихо. — Первая кровь.

Он пошёл к выходу. На пороге обернулся. Дверь опочивальни была открыта. Внутри — пусто. Только запах. Тяжёлый, сладковатый. Он стоял там, как невидимый страж.

Аристодем перешагнул через тело неизвестного солдата и вышел в город.

У ворот он увидел человека. Невысокий, с острым лицом, в простом плаще писца, но с мечом на поясе. Человек стоял и смотрел на восходящее солнце. Его лицо было спокойным, но в глазах горела решимость.

Аристодем не знал, кто это. Он узнает позже — Эвмен из Кардии, секретарь царя, грек среди македонян, самый умный из диадохов и самый обречённый.

Их взгляды встретились на мгновение. Эвмен кивнул — коротко, едва заметно. Аристодем кивнул в ответ.

Два человека, которые запомнят эту ночь. Один — телом. Другой — умом. Оба — свидетели. Оба — обречённые.

Вавилон просыпался. Солнце поднималось над глиняными стенами, и жара начинала давить — та самая, мёртвая, тяжёлая. Никто не пел. Никто не плакал. Все ждали.

Так началась война всех против всех.

Мир Александра умер вместе с ним.

А мы, его наследники, стали мясом для истории.

Так прошла первая ночь.

Аристодем запомнил её телом. Хруст копья. Вкус крови. Запах сырой земли.

Эвмен запомнил её умом. Расклад сил. Ошибки союзников. Закон, который стал его щитом и его проклятием.

Птолемей запомнил её как первый ход. Египет был обещан. Дальше — терпение. Дальше — строительство. Дальше — сорок лет правления и династия, которая переживёт всех.

Филипп — старый солдат — запомнил её как ещё одну ночь среди тысяч. Он видел слишком много, чтобы удивляться.

Клеандр — двадцать пять лет, жена в Пелле — ничего не запомнил. Он умер в коридоре от копья товарища.

Никто не помнит его имени.

Кроме Аристодема.

Глава 2. Кровавый жребий (321 г.)

321 год до Рождества Христова. Египет. Берег Нила.

Два года прошло с той ночи в Вавилоне.

Для Аристодема эти два года измерялись шрамами. Новый — на левом предплечье, где копьё перса распороло кожу до кости в Каппадокии. Ещё один — над бровью, от камня из пращи. Ещё — на бедре, на рёбрах, на голени. Каждый шрам имел вкус и запах. Тот, над бровью, помнился кислым вином и тупой болью, отдававшей в зубы. Тот, на предплечье, — запахом горелой шерсти, потому что лекарь прижёг рану раскалённым ножом.

Теперь он стоял на песчаном берегу Нила и смотрел на воду. Река была не просто широкой — она была чуждой. От неё пахло иначе, чем от Евфрата, — не гнилью и нечистотами, а чем-то сладковатым, как перезрелый инжир, и одновременно гнилостным, как дыхание болота. Этот запах забивался в ноздри и оставался там. Аристодем знал, что будет чувствовать его ещё долго после битвы — если доживёт.

Вода была мутной, коричневой, и течение двигалось в ней не как в реках Македонии — быстро, с напором, — а медленно, тягуче, как масло. Она не текла — она перемещала собственную тяжесть. Аристодем смотрел на неё и чувствовал, как под ложечкой собирается холодный ком.

Рядом стоял Филипп. Старый, сгорбленный, но всё ещё с оружием в руках. Его глаза слезились от яркого египетского солнца.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов, — ответил Аристодем.

Солгал. Он не был готов. Левая рука всё ещё болела — шрам на предплечье ныл при каждой смене погоды. Он сжал и разжал пальцы. Они слушались. Уже хорошо.

— Мы в первой волне, — сказал Филипп. — Пердикка хочет показать Птолемею, что македоняне не боятся воды.

— Македоняне не боятся воды. Они боятся крокодилов.

— Крокодилы сейчас на том берегу. И у них есть стрелы.

Напротив Аристодема в лодке сидел молодой парень. Светлые волосы, смеющиеся глаза. Он был единственным, кто улыбался.

— Слышал, Птолемей обещал сто талантов за голову Пердикки, — сказал он. — Думаешь, мы сможем получить награду?

— Только если ты отрубишь голову Пердикке, — ответил Аристодем.

— А ты бы смог? Убить командира, который ведёт тебя в бой?

Аристодем не ответил сразу. Он вспомнил хруст копья, входящего в горло Клеандра. Вспомнил вкус крови — солёный, с металлическим оттенком. Вспомнил запах — сырая земля и что-то ещё, что он так и не смог назвать.

— Я бы смог, — сказал он тихо.

Парень перестал улыбаться.

— Как тебя зовут?

— Аристодем. Меня называют Эпигон.

— Я Антиох. Из Фессалии. Это мой второй поход. Я слышал о тебе. Ты был в Вавилоне, когда умер Александр.

— Был.

— Расскажешь потом?

— Если выживем.

— Выживем. Я чувствую.

Аристодем посмотрел на него и ничего не сказал. Он тоже чувствовал. Но другое.

Пердикка стоял на возвышении и смотрел на реку.

Ему было сорок два. Два года назад он вышел из царской опочивальни с перстнем Александра на пальце и думал, что держит мир в руке. Теперь он стоял на берегу Нила и понимал: мир утекает сквозь пальцы, как вода.

Птолемей предал его. Забрал Египет, укрепился в Александрии, переманил половину офицеров. Антигон отказался подчиняться. Кратер погиб в стычке с Эвменом — весть пришла месяц назад, и Пердикка не поверил сначала. Эвмен — грек, писец, чернильная душа — разбил Кратера? Кратера, который был лучшим полководцем Александра? Это казалось невозможным. Но это было правдой. Эвмен выиграл битву, Кратер погиб, и теперь у Пердикки было на одного врага меньше и на одну проблему больше — потому что Эвмен становился слишком силён.

Теперь предстояло разобраться с Птолемеем.

— У нас двадцать тысяч пехоты, пять тысяч кавалерии, тридцать слонов, — сказал адъютант. — У Птолемея меньше.

— У Птолемея — река, — ответил Пердикка. — Река, которая шире, чем любое поле боя. Река, в которой водятся крокодилы. Река, которая уже убила сотню моих людей, пока мы строили переправу.

— Мы можем обойти. Выше по течению есть брод.

— Птолемей ждёт нас там. Он везде нас ждёт. Этот человек думает на три шага вперёд. Я знаю его. Мы вместе росли. Вместе воевали. Он всегда был умнее, чем казался.

Адъютант молчал. Пердикка смотрел на реку и думал об Эвмене. Эвмен предупреждал его: «Не отдавай Египет Птолемею. Он построит там крепость, и ты никогда его не достанешь». Пердикка не послушал. Теперь он стоял на берегу и понимал, что Эвмен был прав. Как всегда.

— Начинайте переправу, — сказал он. — Первая волна — немедленно. Мы не можем ждать. Армия ропщет. Если мы простоим здесь ещё неделю, меня убьют свои же.

Он не знал, насколько близок к истине.

В лагере на том берегу Птолемей стоял на холме и смотрел на воду.

Ему было сорок шесть. За два года он изменился — не внешне, внутренне. Тогда, в Вавилоне, он был одним из многих. Теперь он был хозяином Египта. Он построил флот. Он укрепил Александрию. Он переманил к себе лучших инженеров и писцов. Он начал писать историю — свою историю, в которой он будет не одним из диадохов, а основателем династии.

Но сначала нужно было выиграть эту битву.

— Пердикка начинает переправу, — сказал Нехо, его бессменный осведомитель. — Первая волна — около трёх тысяч. В основном пехота.

— Три тысячи, — повторил Птолемей. — Он хочет прощупать нашу оборону. Не атаковать, пока они не войдут в воду по пояс. Пусть вода замедлит их. Потом — залп из луков и контратака фалангой.

— А если они прорвутся?

— Не прорвутся. Я выбрал это место не случайно. Здесь самое сильное течение. Здесь самый вязкий песок. Здесь самые высокие берега. Пердикка думает, что численное преимущество решит исход. Он забыл про местность. Про воду. Про жару. Он забыл про всё, что нельзя посчитать в головах.

Птолемей поднял руку и посмотрел на солнце. Оно уже поднималось над горизонтом — красное, раздутое, обещающее невыносимый зной.

— Через час жара станет нашим союзником. Их воины будут уставать вдвое быстрее, пока будут грести. Их доспехи раскалятся. Они будут пить воду из Нила — и она скрутит им кишки. Всё это работает на нас.

Он опустил руку и повернулся к Нехо.

— И ещё. Пошли людей в лагерь Пердикки. К его офицерам. Тем, кто колеблется. Предложи им золото. Предложи им должности. Предложи им всё, что они хотят. Пусть знают: Птолемей щедр к друзьям. А Пердикка мёртв — он просто ещё не знает об этом.

Эвмен не спал третьи сутки.

Он сидел в шатре, заваленном папирусами, и писал. Приказы. Донесения. Письма сатрапам, которые ещё сохраняли видимость верности. Его перо скрипело по папирусу — быстрые, точные движения. Руки не дрожали. Голова работала ясно. Так было всегда, когда он не спал больше суток — мысли становились острее, слова точнее, решения быстрее. Он не знал, дар это или проклятие.

Два года. Два года он служил Пердикке — писал его приказы, вёл его переписку, пытался удержать империю от распада. Он выиграл битву против Кратера — битву, в которой погиб его бывший друг. Кратер, который когда-то хлопал его по плечу и говорил: «Эвмен, ты слишком умён, чтобы быть солдатом». Теперь Кратер был мёртв. Эвмен убил его — не своей рукой, но своим приказом. Он не чувствовал вины. Он чувствовал пустоту.

В шатёр вошёл гонец.

— Пердикка начал переправу. Первая волна уже на воде.

Эвмен отложил перо.

— Я предупреждал его. Я говорил: не форсируй Нил здесь. Здесь Птолемей силён. Здесь он ждёт. Но он не слушает. Он никогда не слушает.

— Может быть, вы скажете ему?

— Я говорил. Десять раз. Двадцать. Он слышит только свой меч.

Эвмен встал и подошёл к выходу из шатра. Он смотрел на реку — туда, где маленькие лодки плыли к другому берегу. Люди в них сидели сгорбившись, прикрываясь щитами от стрел.

— Сколько их погибнет сегодня? — спросил он тихо. — Тысяча? Две? И ради чего? Ради того, чтобы Пердикка доказал, что он сильнейший?

Гонец молчал. Эвмен вернулся к столу.

— Ладно. Если мы не можем остановить переправу, мы должны хотя бы подготовить отступление. Пошли людей вниз по течению — пусть ищут брод. Если битва пойдёт плохо, нам нужно будет куда отходить.

— А если битва пойдёт хорошо?

Эвмен посмотрел на гонца долгим взглядом.

— Она не пойдёт хорошо. Птолемей выбрал это место. Он ждал нас здесь. Он подготовился. А мы — нет. Это не битва. Это бойня.

Переправа началась.

Лодки отчалили от берега — десятки, сотни. Аристодем сидел на корточках, сжимая щит здоровой рукой. Левая была примотана к веслу — он научился грести одной, и сейчас это умение могло спасти ему жизнь. Или не могло.

Вода плескалась о борта. Она была холодной — это удивило его. Он ожидал, что она будет тёплой, как всё в этой стране, но она была холодной, и этот холод проникал сквозь кожаные сапоги, сквозь портянки, сквозь кожу — и оседал в костях тупой, ноющей болью.

Первые секунды — тишина. Только плеск вёсел и тяжёлое дыхание гребцов. Аристодем смотрел на берег — тот приближался медленно, слишком медленно. Триста шагов. Сейчас они были бесконечностью.

Потом — свист.

Стрелы упали как дождь. Не одиночные — залп, плотный, как гребень. Аристодем поднял щит, и в тот же миг стрела ударила в него — не пробила, но толчок отдался в плечо горячей волной. Рядом кто-то закричал — острая стрела вошла в глаз солдату, и тот рухнул в воду, оставляя за собой кровавый след, который тут же размазало течением.

— Быстрее! — крикнул Филипп. — Быстрее, или мы все здесь умрём!

Лодка тряслась от ударов стрел. Одна пробила борт — в дыру хлынула вода, холодная, тёмная. Кто-то начал откачивать шлемом. Аристодем услышал, как вода журчит, заливая днище, — звук был почти мирным, и от этого становилось ещё страшнее.

— Близко! — крикнул Антиох. — Мы почти у берега!

Днище лодки скребнуло по песку. Мелководье. Аристодем спрыгнул первым. Вода доходила до пояса — тяжёлая, мутная, она облепила ноги, как мокрая ткань. Он сделал шаг. Песок под сапогами проваливался, засасывал. Ещё шаг. Ноги увязали. Каждое движение требовало вдвое больше усилий, чем на суше.

На берегу их ждали.

Фаланга Птолемея стояла стеной в три ряда. Сариссы — длинные, как пики, — смотрели прямо в лицо. Между ними — лучники, которые продолжали стрелять. И всё это на твёрдой земле, пока люди Пердикки увязали в мокром песке.

— Строй! — крикнул Филипп. — Строй, мать вашу!

Аристодем встал рядом с ним. Слева — Антиох, всё ещё живой. Справа — незнакомый солдат с обрубленным ухом. Вода вокруг них краснела. Не просто краснела — она сворачивалась в клубы, как дым, и эти клубы тянулись по течению.

— Вперёд! — крикнул Филипп.

И они пошли на стену копий.

Птолемей наблюдал с холма.

Он видел, как лодки подходят к берегу. Видел, как люди выпрыгивают в воду. Видел, как стрелы находят цели. Он не чувствовал ни радости, ни печали. Он чувствовал удовлетворение расчёта, который сходился.

— Первая линия держит, — доложил Нехо. — Но они теснят.

— Пусть теснят. Первая линия отступит на десять шагов. Когда они окажутся на сухом песке, ударит вторая линия — свежая, плотная. Это сломает их.

— А если не сломает?

— Сломает. Я знаю Пердикку. Он бросил в бой лучших — ветеранов, которые верят в него. Когда они полягут, остальные дрогнут. Никто не хочет умирать за проигранное дело.

Нехо ушёл. Птолемей остался на холме. Он смотрел на битву, и в его голове она раскладывалась на фазы. Фаза первая: переправа — проиграна. Фаза вторая: высадка — проиграна. Фаза третья: контратака — начнётся через пять минут.

Он посмотрел на солнце. Жара усиливалась. Воины Пердикки, мокрые, измотанные греблей, будут падать от усталости. А его солдаты, свежие, отдохнувшие, будут рубить их, как серп рубит пшеницу.

Это была не битва. Это была математика.

Аристодем пробивался вперёд, шаг за шагом.

Песок сменился твёрдой землёй. Вода спала с пояса. Теперь он стоял на суше, и враги были повсюду. Он видел их лица — близко, слишком близко. Видел белки глаз. Видел капли пота на лбу. Видел, как открываются рты в беззвучном крике.

Он ударил копьём — противник упал, захлёбываясь кровью. Наконечник вошёл под ребро с уже знакомым хрустом. Кровь брызнула на лицо — тёплая, как всегда.

Следующий. Копьё сломалось о щит. Он бросил обломок и вытащил меч. Клинок свистнул — удар, ещё удар. Рука двигалась сама, без участия разума. Тело помнило то, чему научилось за годы боёв.

Внезапно — крик.

Он узнал этот крик. Не голос — тембр. Он обернулся.

Антиох упал.

Копьё врага пробило его доспех, пробило тело, вышло насквозь. Он упал на колени, пытаясь вытащить острие из груди, но пальцы скользили по древку, срывались, и кровь текла по ним, и песок под ним становился красным.

— Нет! — закричал Аристодем.

Он бросился к другу. Упал на колени рядом с ним. Антиох смотрел на него широко открытыми глазами. Губы шевелились.

— Не уходи... — прохрипел он. — Не оставляй меня...

Аристодем схватил его за плечо. Ткань хитона была мокрой от крови — тёплой, липкой. Он чувствовал, как жизнь уходит из тела друга, чувствовал это пальцами — как будто кто-то вытягивал тепло из-под кожи.

— Я не оставлю! — закричал он. — Слышишь? Я не оставлю!

Но Антиох уже не слышал. Его глаза застыли, глядя в небо. Руки разжались. Он осел на песок — тяжёлый, неподвижный.

Аристодем смотрел на него. Мир замер. Кто-то бежал мимо, кто-то кричал, где-то ломались копья, падали люди — но Аристодем ничего не слышал. Он слышал только тишину. Ту самую тишину, которую Филипп учил его слушать два года назад.

— Вставай! — голос Филиппа прорвался сквозь тишину.

Аристодем поднял голову. Филипп стоял над ним, залитый кровью, с мечом в руке.

— Вставай, я сказал! Если хочешь умереть — умирай стоя, как мужчина!

Аристодем поднялся. Ноги дрожали. Меч дрожал. Он сжал рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

— За Антиоха! — закричал он, и голос сорвался.

Он бился до вечера. Он не помнил, сколько убил. Двенадцать? Двадцать? Он просто рубил, колол, отбивался, пока руки не онемели. Кровь засохла на лице коркой. Когда он шевелил щекой, корка трескалась и осыпалась мелкими хлопьями.

Ночью лагерь Пердикки был в агонии.

Солдаты лежали на голой земле, стонали, умирали от ран. Врачей не хватало — их убило на переправе. Аристодем брёл между палаток. Он смотрел на лица товарищей и не узнавал ни одного. Все они казались одинаковыми — бледными, окровавленными, с пустыми глазами.

Он нашёл тело Антиоха вечером. Его вытащили из кучи трупов и положили у края лагеря, рядом с другими павшими. Аристодем сел рядом. Он не плакал. Он не мог плакать. Он просто сидел и смотрел на лицо друга — такое молодое, такое мёртвое.

— Антиох, — сказал он тихо. — Фессалия. Второй поход. Улыбался даже перед смертью.

Он закрыл ему глаза. В этот раз пальцы слушались. Веки опустились. Лицо стало спокойным.

Филипп сидел у костра, чистил меч. Кровь смывалась с лезвия, открывая блеск стали.

— Пердикка хочет повторить штурм завтра, — сказал он. — Говорит, что Птолемей дрогнет.

— Он не дрогнет, — сказал Аристодем. — Я видел его берег. У него всё просчитано.

— Я знаю. И Пердикка знает. Но он не может отступить — тогда его убьют свои же.

— Как ты это терпишь? Как ты смотришь на всё это? На мертвецов, на кровь, на ложь?

Филипп поднял голову. В его глазах горел огонь костра.

— Я видел тридцать битв. Я видел, как умирают цари. Знаешь, что общего у всех царей? Они всегда умирают. И после них всегда остаются собаки, которые грызутся за кусок.

— Диадохи. Наследники.

— Стервятники. Пердикка, Птолемей, Селевк — все они думают только о себе. Им плевать на нас. Мы — мясо.

Аристодем молчал. Он вспомнил лицо Клеандра. Лицо Антиоха. Лица сотен других.

— За что мы воюем?

Филипп усмехнулся.

— За них. За их власть. За их золото. Когда война кончится, нас не будут помнить.

— Но я запомню. Я запомню их лица. Я запомню всё.

— И что ты с этим сделаешь?

— Я выживу. Я переживу их всех. И я расскажу людям, что здесь было на самом деле.

Филипп посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты глупый мальчишка. Но, может быть, ты прав. Может быть, кто-то должен помнить.

В шатре Пердикки горел светильник.

Пердикка сидел за столом, глядя на карту. Его лицо было серым. Он не спал двое суток. Его план провалился. Переправа захлебнулась. Треть армии погибла или была ранена. Офицеры роптали. Солдаты отказывались идти в бой.

Эвмен стоял у входа.

— Я предупреждал тебя, — сказал он. — Я говорил: не форсируй Нил здесь. Ты не послушал.

— Ты пришёл сказать, что я ошибся?

— Я пришёл сказать, что ещё можно спасти армию. Отступи. Отведи людей на север. Перегруппируйся. Птолемей не будет преследовать — он слишком осторожен.

— Отступить — значит признать поражение. Поражение — значит смерть. Мои офицеры убьют меня, если я отступлю.

— Они убьют тебя, если ты останешься. Разница только в том, где это произойдёт — здесь или на марше.

Пердикка посмотрел на него. В его глазах была усталость — смертельная, глубокая, как река за шатром.

— Ты умный, Эвмен. Слишком умный. Ты думаешь, что ум может заменить силу. Но он не может. Сила — это всё. У кого меч, тот и прав.

— У Птолемея сейчас больше мечей.

— Знаю. Поэтому я должен атаковать завтра. Если я выиграю, я останусь царём. Если проиграю — умру. Третьего не дано.

Эвмен смотрел на него. Он видел, что Пердикка уже мёртв. Просто ещё не знает об этом.

— Я буду с тобой до конца, — сказал он. — Не потому, что верю в победу. Потому, что я дал слово.

— Слово? — Пердикка усмехнулся. — Кому нужно слово, когда мир рушится?

— Мне. Это всё, что у меня есть.

Ночью в лагерь Пердикки пришли люди Птолемея.

Они шли тихо, без факелов, от палатки к палатке. Они знали, к кому идти. Офицеры, которые колебались. Командиры, которые потеряли людей на переправе. Те, кто боялся завтрашнего дня.

— Птолемей предлагает мир, — говорили они. — Пердикка обречён. Зачем умирать за проигранное дело? Переходите на нашу сторону. Сохраните жизни. Сохраните должности. Птолемей щедр.

Некоторые отказывались. Некоторые колебались. Некоторые соглашались.

К рассвету заговор был готов.

Селевк, сын Антиоха, был среди заговорщиков. Ему было тридцать пять. Он был молод, амбициозен, и он видел, что Пердикка проигрывает. Он не хотел тонуть вместе с ним. Когда к нему пришли люди Птолемея, он согласился сразу.

— Я сделаю это, — сказал он. — Но не ради золота. Ради империи. Пердикка губит её. Птолемей хотя бы сохранит то, что осталось.

Он не знал, что через сорок лет он сам будет царём. Что он завоюет земли от Сирии до Инда. Что он станет основателем династии. Что его убьёт сын Птолемея — ударом в спину.

Но это будет потом.

Сейчас он взял меч и пошёл к шатру Пердикки.

На рассвете Аристодема разбудил шум.

Он вышел из палатки и увидел, что лагерь кипит. Солдаты бегали, кричали, хватали оружие. В центре — толпа, и в ней — тело человека.

— Это Пердикка, — сказал кто-то рядом.

Аристодем подошёл ближе. Пердикка лежал на земле с перерезанным горлом. Кровь растеклась по песку тёмным пятном. Перстень Александра исчез — то ли сняли, то ли отрубили палец целиком. Рядом стояли офицеры — те, кто вчера клялся ему в верности. Среди них Аристодем увидел человека с острым лицом и холодными глазами — Селевка.

— Что случилось? — спросил Аристодем.

Филипп уже был там.

— Предательство. Они решили, что Птолемей победит. И чтобы спасти свои шкуры, они убили своего полководца.

— Кто?

— Селевк. И другие. Какая разница? Пердикка мёртв. Его голова уже отправлена Птолемею в знак мира.

Аристодем смотрел на тело. Тот самый Пердикка, который вышел из царской опочивальни с перстнем на пальце. Он думал, что будет царём. Он ошибся.

— А что будет с нами?

— Птолемей победил. Значит, мы теперь его солдаты. Или мы умрём.

— Мы всегда умираем. Меняем только имя того, кто нас убивает.

Он повернулся и пошёл прочь.

Эвмен узнал о смерти Пердикки через час.

Он сидел в шатре и писал очередной приказ, когда вошёл гонец.

— Пердикка мёртв. Заговор. Селевк и другие. Они убили его ночью.

Эвмен отложил перо. Его лицо не изменилось. Только пальцы, сжимавшие тростниковое перо, чуть дрогнули.

— Я знал, — сказал он. — Я знал, что это случится. Я предупреждал его. Он не слушал.

— Что теперь?

— Теперь мы отступаем. Собирай людей. Всех, кто верен. Мы уходим на север.

— А Птолемей?

— Птолемей не будет преследовать. Он получил, что хотел. Пердикка мёртв. Египет — его. Армия разбита. Он будет праздновать.

Эвмен встал и подошёл к выходу из шатра. Он смотрел на лагерь, который просыпался. Люди уже знали. Они собирали вещи, спорили, делили добычу. Войско без головы.

— Пердикка был дураком, — сказал он тихо. — Но он был законным регентом. Теперь закон умер. Осталась только сила.