Эпигоны: Кровь Александра

Эпигоны: Кровь Александра

Глава

ЭПИГОНЫ: КРОВЬ АЛЕКСАНДРА

КНИГА ПЕРВАЯ: РАЗДЕЛЁННОЕ НЕБО (323–280 гг. до н.э.)

Посвящение: «Тот, кто берет меч, от меча и погибнет. Но тот, кто отказывается от меча, умирает рабом»

Глава 1. Последний вздох Вавилона (323 г.)

323 год до Рождества Христова. Вавилон. Дворец Навуходоносора.

Воздух был мёртвым.

Не просто жарким — мёртвым. Он стоял в коридорах дворца, как вода в заброшенном колодце, и пах не рекой, а тем, что река прячет на дне: разбухшей древесиной, рыбьей слизью, гнилью тростника. Факелы не освещали — они сочились жирным чадом, который оседал на языке липкой горечью. Аристодем чувствовал эту горечь каждый раз, когда сглатывал.

Семнадцать лет. Два года в доспехе фалангита. Тело привыкло к тяжести — бронзовый нагрудник давил на плечи знакомой, почти уютной болью, — но спина под панцирем была мокрой, и кожа на лопатках горела от потницы. Он стоял у дверей царской опочивальни, опираясь на копьё, и считал, сколько раз древко проворачивается во влажной ладони. Пять. Шесть. Пальцы скользили, оставляя на дереве тёмные следы.

Он смотрел на дверь.

Дверь не отвечала.

— Дышит? — спросил старый воин напротив.

Филипп. Седая щека, перебитый нос, пальцы, которыми он оглаживал древко копья — как будто проверял, не сгнило ли оно изнутри. Ему было за пятьдесят. Для фалангита — возраст мифа. Говорили, царь помнил его ещё по Гавгамеле.

— Дышит, — ответил Аристодем. — Едва.

Филипп сплюнул на пол. Плевок упал с влажным шлепком и тут же впитал в себя серую пыль.

— Слушай, — сказал он.

— Что?

— Не «что». Слушай как.

Аристодем прислушался. Сначала — только кровь в ушах. Потом — собственное дыхание. Потом — муха. Она билась о край факела, и он слышал, как трещат её крылья, когда они касаются раскалённой меди. И только потом — то, что за дверью.

Это не было дыханием. Это был скрежет. Так скребёт камень по камню, когда рушится старая стена. Воздух выходил из лёгких человека за дверью не плавно, а толчками, с хрипом, с влажным, булькающим присвистом. Аристодем не знал, что так дышат. Он думал, что так дышит только земля, когда в ней открывается трещина.

За дверью тяжело дышали не один. Много. Стоны. Шепот. И голос — высокий, хриплый, как у больной птицы. Он пытался что-то сказать, но слова падали и разбивались.

Аристодем не понимал. Он знал, что великий Александр, Сын Зевса, Завоеватель Мира, лежит внутри на смертном одре. И что он уже не встанет. Слухи расползались с прошлой ночи — он видел их. Они текли вдоль стен, как вода вдоль фундамента, просачивались в каждую щель, и лица рабов утром были не такими, как вчера. Один уронил кувшин — вино потекло по камням, и никто не закричал. Просто смотрели. Все ждали.

— Не спи, — сказал Филипп. — Прислушивайся.

— К чему?

— К тишине.

Муха перестала биться. Шаги в коридоре затихли. Далёкий лязг оружия пропал. Смех оборвался.

И в этой тишине прозвучал голос.

Громкий. Чёткий. Почти нечеловеческий.

— Сильнейшему!

Аристодем вздрогнул. Не от крика — от того, как этот крик ударил в грудь. Он почувствовал его рёбрами — как будто кто-то провёл по ним смычком.

Филипп перекрестился странным жестом — коснулся лба, потом левого плеча, потом правого.

— Имя нового царя. Тот, кто сильнее, тот и возьмёт. Так сказал он.

— Кто?

— Он. Умирающий.

Голос из-за двери повторил, слабее:

— Сильнейшему...

А потом — хрип. И — ничего.

Аристодем ждал крика. Рыдания. Траурного воя. Но вместо этого — тишина. И потом — шаги. Многие шаги. За дверью кто-то шёл, торопился, говорил вполголоса. Слов не разобрать — только интонация. Не скорбь. Спор.

Дверь распахнулась.

Из опочивальни вышел Пердикка. Широкоплечий. Лицо — как сжатый кулак. На безымянном пальце — золотой перстень Александра, тот самый, с печаткой. Перстень сидел криво — палец Пердикки был слишком толст, а кольцо слишком велико. Золото впилось в кожу, и вокруг него образовался белый, обескровленный ободок. Аристодем смотрел на этот ободок и чувствовал, как собственный желудок сжимается в холодный ком.

— Царь мёртв, — сказал Пердикка. Голос ровный. — Слушайте меня. Я буду править до тех пор, пока не родится наследник.

Филипп молчал. Аристодем тоже.

Где-то в конце коридора закричала женщина — тонко, пронзительно, как чайка. Крик отразился от стен, заметался, затих.

Пердикка прошёл мимо. За ним — свита. Перстень сверкнул в последний раз и исчез в темноте.

— Как думаешь, он сильнейший? — спросил Аристодем.

Филипп усмехнулся — сухо, как трещина в старой глине.

— Сильнейший тот, кто быстрее бьёт. А Пердикка быстр. Но быстрых много.

В восточном крыле дворца, в покоях, отведённых для писцов и секретарей, Эвмен из Кардии не спал.

Он сидел за столом, заваленным папирусами, и писал. Его тростниковое перо скрипело по папирусу — быстрые, точные движения человека, который привык фиксировать реальность, пока она не стала историей. Он был греком среди македонян — чужаком, выскочкой, писцом, который поднялся до командира. Македоняне не любили его за это. Они называли его «чернильной душой» и «секретарём». За глаза. В глаза — боялись. Потому что Эвмен был умнее их всех, и они это знали.

Ему было сорок два. Он не был воином по рождению — его отец был возничим, его мать держала постоялый двор. Но он поднялся благодаря своему уму. Александр заметил его, сделал секретарём, потом — командиром кавалерии. Теперь Александр умирал, и Эвмен знал: его жизнь зависит от того, что он напишет в ближайшие часы.

За дверью послышались шаги. Три удара — условный сигнал.

— Войдите.

Вошедший был рабом — точнее, выглядел как раб. На самом деле это был один из осведомителей Эвмена, бывший писец из Вавилона, приставленный к дворцовой канцелярии.

— Царь мёртв, — сказал он. — Только что. Пердикка вышел из опочивальни с перстнем. Он объявил себя регентом.

Эвмен отложил перо.

— Кто ещё знает?

— Ближние Пердикки. Телохранители. Никто больше.

— Скоро узнают. Стены дворца — как решето. Кто ещё в городе?

— Птолемей. Селевк. Мелеагр. Кратер — нет, он в Киликии.

Эвмен кивнул. Он мысленно расставил фигуры на доске. Пердикка — регент. Мелеагр — пехотный командир, горячий, непредсказуемый. Птолемей — хитрый, дальновидный, наверняка уже что-то замышляет. Селевк — тёмная лошадка, молод, но амбициозен.

А он сам — Эвмен. Грек без армии. Писец с мечом. Никто.

— Иди, — сказал он. — Слушай дальше. Мне нужно знать всё, что говорят в коридорах.

Осведомитель исчез. Эвмен остался один. Он посмотрел на свои папирусы. На одном из них был список имён — военачальники, сатрапы, возможные союзники. Рядом с каждым именем — пометки. Кому можно доверять. Кто предаст при первой возможности. Кто будет ждать.

Он обмакнул перо и дописал строку под именем Пердикки:

«Будет править, пока не родится наследник. Долго не проживёт. Слишком прям. Слишком уверен. Слишком многие хотят его место».

Под именем Птолемея:

«Захочет Египет. Получит. Будет ждать. Самый опасный из всех — потому что самый терпеливый».

Под своим именем:

«Никто. Нулевая позиция. Преимущество: никто не считает угрозой. Недостаток: нечего терять, кроме жизни».

Он отложил перо и встал. Подошёл к окну. Вавилон лежал внизу — чёрный, душный, равнодушный. Где-то там, в глубине дворца, уже начиналась резня. Он слышал первые крики — далёкие, приглушённые стенами.

Он знал, что должно произойти. Пердикка попытается удержать власть. Мелеагр поднимет пехоту. Птолемей будет сидеть в тени и ждать, пока другие перебьют друг друга. А он, Эвмен, должен выбрать сторону — и выбрать правильно, потому что второго шанса не будет.

Он выбрал Пердикку. Не потому, что верил в него. А потому, что Пердикка был регентом — законным, с перстнем Александра на пальце. Законность — это то, на чём можно строить. Даже если она шаткая. Даже если она продлится недолго.

Он свернул папирусы и убрал их в кожаный тубус. Потом надел меч — тот самый, который подарил ему Александр после битвы при Гавгамелах, — и вышел в коридор.

Война началась.

В покоях Птолемея горел одинокий светильник.

Птолемей не спал. Он сидел за столом и чертил карту — не географическую, политическую. Имена, стрелки, возможные альянсы. Линии пересекались, как маршруты муравьёв. Он водил пальцем по папирусу — от Пердикки к Кратеру, от Кратера к Антигону, от Антигона к сатрапам. Каждая линия — будущий разлом. Каждый разлом — возможность.

Он не чувствовал печали. Александр был его другом — может быть, братом. Но Александр умер. Теперь осталась только империя — огромная, беспомощная, как тело без головы. И те, кто быстрее, начнут отрывать от неё куски.

Птолемей не был самым быстрым. Он был самым терпеливым. Он знал: в драке побеждает не тот, кто первым бьёт, а тот, кто последним остаётся на ногах.

В дверь постучали. Три удара.

— Войдите.

Вошедший был рабом — точнее, выглядел как раб. На самом деле это был Нехо, осведомитель Птолемея, бывший писец из Мемфиса.

— Царь мёртв. Пердикка объявил себя регентом. Мелеагр поднимает пехоту. Эвмен ушёл к Пердикке.

Птолемей кивнул.

— Эвмен, — сказал он задумчиво. — Умнейший из нас. Жаль, что он грек. Македоняне никогда не примут его. Он мог бы стать царём, если бы родился в Пелле. А так — будет вечно чужим. Что ж, его выбор понятен. Пердикка — законный регент. Эвмен любит законность. Это его слабость.

— Что будем делать?

— Ничего. Ждать. Пусть Пердикка и Мелеагр передерутся. Пусть Эвмен пишет свои приказы. Я хочу Египет. Египет — это всё, что мне нужно.

— А если не отдадут?

Птолемей усмехнулся. Уголок губ, не больше.

— Отдадут. Пердикка согласится на всё, лишь бы удержать власть. Он думает, что Египет — это окраина. Он не понимает, что Египет — это центр. Из Египта можно управлять миром.

Он встал и подошёл к окну. Вавилон горел — не весь, но кое-где уже поднимались дымы. Резня началась. Македоняне убивали македонян.

— Александр хотел объединить всех, — сказал он тихо. — Греков, персов, египтян. Он женил своих военачальников на персиянках. Он мечтал о едином народе. Посмотри, что осталось от его мечты. Мы режем друг друга в коридорах дворца. Мы делим империю, как шакалы делят тушу.

Он отвернулся от окна.

— Но я не шакал. Я — строитель. Я построю то, что устоит. Пусть остальные воюют. Я буду ждать.

Он сел к столу и развернул чистый папирус. Обмакнул перо в чернила.

«О том, как умирают цари. Заметки для будущего».

Первая строка:

«Тот, кто берет меч, от меча и погибнет. Но тот, кто отказывается от меча, умирает рабом. Мудрый не отказывается от меча — он просто не вынимает его первым».

Ночью дворец наполнился шёпотом.

Аристодем не спал. Он стоял у стены, чувствуя, как камень холодит спину. Холод проходил сквозь бронзу, сквозь льняной хитон, сквозь кожу — и упирался в позвоночник, как тупой нож. Он смотрел в коридор. Люди ходили быстро, торопливо — словно искали кого-то. Или чего-то. Иногда сталкивались, останавливались, говорили друг другу несколько слов, расходились. Лица у всех были одинаковые — напряжённые, как тетива перед выстрелом.

В полночь раздался первый удар.

Не звон. Не лязг. Удар. Глухой, мокрый звук — как будто кто-то ударил мешком с глиной о каменный пол. Аристодем не понял, что это, пока не увидел бегущего человека. Тот пробежал мимо, и в руке у него блестел кинжал. Следом — другой, с обнажённым мечом.

— Что? — спросил Аристодем.

Филипп уже стоял с оружием наготове.

— Началось. Встань в строй. Не отходи от стены. И не доверяй никому, кого не знаешь.

Аристодем поднял копьё. Руки дрожали. Он не знал, от страха или от напряжения. Но в груди, под бронёй, что-то пульсировало — горячее, липкое, как расплавленный свинец.

В коридоре стало шумно. Кто-то кричал — громко, рвано, как будто его резали. Крики смешивались с лязгом мечей, топотом, звоном щитов. Мимо пробежал отряд — человек двадцать, в македонских доспехах, с факелами.

— Это за Птолемея или против? — спросил Аристодем.

— Какая разница? Мы за себя.

Дверь опочивальни снова распахнулась. На пороге — телохранитель, высокий, чернобородый, с мечом в руке. Кровь на клинке ещё не засохла — тёмная, блестящая в свете факелов, как масло.

— Кто здесь командует?

— Я, — сказал Филипп.

— Заприте дверь. Никого не пускайте. Даже если это сам Аристотель.

— Аристотель мёртв.

— Тем лучше.

Чернобородый захлопнул дверь. Засов заскрежетал — тяжёлый звук, от которого заныли зубы.

На секунду показалось, что всё утихло.

Потом в конце коридора началась резня.

Эвмен шёл через дворец, и его шаги были быстрыми, но не бегущими. Бегущий человек не контролирует ситуацию. Эвмен контролировал.

Он знал, куда идёт. В покои Пердикки. Он должен быть там, когда начнутся переговоры. Он должен быть голосом разума в комнате, полной мечей.

По пути он встретил Птолемея. Тот стоял у окна и смотрел на город. Его лицо было спокойным, как вода в колодце.

— Ты к Пердикке? — спросил Птолемей.

— Да.

— Он тебя не послушает. Он не слушает никого, кроме своего меча.

— Я всё равно должен попытаться. Кто-то должен думать о государстве, а не о добыче.

Птолемей посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты умный человек, Эвмен. Самый умный из нас. Но ум здесь не поможет. Здесь поможет только сила. А у тебя её нет.

— У меня есть закон. Пердикка — регент. Империя должна остаться единой. Если мы начнём делить её сейчас, мы будем воевать сто лет.

— Мы будем воевать сто лет в любом случае. Вопрос не в том, делить или не делить. Вопрос в том, кто останется на ногах в конце.

Эвмен хотел возразить, но не успел. Из коридора донёсся крик. Битва приближалась.

— Иди, — сказал Птолемей. — Делай что должен. Я буду ждать.

Эвмен пошёл дальше. Он думал о том, что Птолемей прав. Что ум не поможет. Что сила решает всё. Но он всё равно шёл. Потому что он был Эвменом из Кардии — человеком, который верил, что слово может остановить меч. Даже если до сих пор это никогда не работало.

Аристодем сражался.

Они шли с двух сторон — от входа и от боковой лестницы. Сверкали клинки, летели искры от ударов о каменные стены. Кто-то упал, кто-то побежал, кто-то крикнул:

— За Кратера!

— За Пердикку!

— За Мелеагра!

Эти имена ничего не значили. Аристодем знал только Пердикку — и то потому, что тот вышел из царской опочивальни с перстнем. Этого было достаточно, чтобы стать врагом. Или другом. Он ещё не понимал.

— Строй! — крикнул Филипп.

Аристодем встал рядом с ним. Слева — солдат с обрубленным ухом. Справа — молодой парень, бледный, как кость. Щиты сомкнулись — стена из бронзы и дерева.

Первая волна ударила через минуту.

Их было человек пять — македоняне, но Аристодем не узнал ни одного. Они бежали, размахивая мечами, и кричали про измену. Аристодем выставил копьё — наконечник упёрся в чей-то щит. Удар отдался в плечо. Вибрация прошла через кость, через локоть, через запястье и осталась в пальцах мелкой, противной дрожью. Он оттолкнул противника, переступил, ударил ногой в колено. Чужой солдат упал, и Аристодем вонзил копьё ему в горло.

Наконечник вошёл с хрустом. Не с чавканьем — с хрустом. Так ломается сухая ветка под сапогом. Кровь брызнула на лицо — не горячая, а тёплая, как вода, в которой долго лежала рука. Она попала на губы. Аристодем почувствовал её вкус — солёный, с металлическим оттенком.

Он замер.

— Хорошо, — сказал Филипп. — Не останавливайся. Ещё будут.

И они были.

Вторая волна — больше. Человек двенадцать. Они бились молча, зло, без криков — только хрипели и лязгали клинками. Аристодем видел, как упал бледный парень справа. Его ударили в грудь мечом. Клинок вошёл под ребро с таким звуком, как будто разрезали мокрую ткань. Парень охнул и осел. Его глаза ещё были открыты. Он смотрел на Аристодема. Хотел что-то сказать. Из горла вырвался только воздух.

Аристодем не успел ему помочь. Он отбивал удар слева, потом справа, потом снова слева. Меч свистел у самого уха — он почувствовал движение воздуха, как будто кто-то махнул крылом прямо над головой. Он ударил копьём в чей-то живот — наконечник вошёл мягко, почти без сопротивления, и противник сложился пополам с коротким, захлёбывающимся стоном.

Внезапно кто-то схватил его за плечо. Филипп, лицо перекошено яростью.

— Отойди в угол! Они идут с тыла!

Аристодем отступил к стене, вжался спиной в камень, поднял копьё. Камень был холодным, и этот холод вдруг показался единственной надёжной вещью в мире.

Сзади бежали трое — в разорванных плащах, с обнажёнными кинжалами. Первого он ударил в грудь, когда тот был уже на расстоянии вытянутой руки. Наконечник вошёл между рёбер — хруст, выдох, и человек рухнул.

Второй налетел мгновенно. Аристодем бросил копьё и схватился за меч. Клинок вышел из ножен рывком. Он ударил наотмашь — попал по чужому мечу, высек искры. Они полетели в темноту и на мгновение осветили лицо противника.

Аристодем не узнал его.

Противник был сильнее, тяжелее. Он наваливался всем телом, толкая к стене. Запах — пот, чеснок, кожаный доспех — ударил в лицо.

— Сдохни, щенок, — прошептал он.

И этот шёпот был страшнее крика.

Аристодем закричал — от страха, от ярости, от отчаяния. Ударил ногой в колено противнику, тот пошатнулся, потерял равновесие. Аристодем рванул клинок вверх — остриё вошло под подбородок, в мягкую плоть. Глаза противника расширились. Он захрипел, пытаясь схватить Аристодема за горло, но руки уже не слушались. Упал на колени, потом на бок, и затих.

Аристодем стоял, тяжело дыша. Меч дрожал в руке. Он смотрел на мёртвого человека — на его лицо, на кровь, которая текла изо рта, на закатившиеся глаза.

И вдруг понял, что знает это лицо.

Это был его товарищ.

Они стояли в одном строю на параде три дня назад. Солнце палило, и Аристодем шутил про шлем, который был ему велик. Этот человек засмеялся тогда. Сказал: «Ничего, парень. Шлем велик — голова вырастет. Главное, чтобы руки держали».

Его звали Клеандр. Ему было двадцать пять. У него была жена в Пелле.

Аристодем смотрел на труп. Мир плыл, как горячий воздух над жаровней. Звуки пропали. Только кровь. Только лицо. Только открытые глаза, в которых отражался огонь факела.

— Ты зачем? — прошептал он. — Ты зачем на меня полез?

Клеандр не ответил.

Аристодем упал на колени. Он поднял руку и коснулся лица Клеандра. Кожа была влажной. Он попытался закрыть ему глаза — пальцы дрожали. Веки не опускались.

— Эй! — голос Филиппа. — Встань! Не смей сидеть! Это война!

— Я убил его. Я убил Клеандра.

Филипп посмотрел на труп. Потом — на Аристодема. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, усталость. Может быть, понимание.

— Запомни это. Запомни крепко. Не просто глазами. Руками. Носом. Языком. Запомни, как он пах. Запомни, как хрустнуло. Потому что это будет не последний раз.

Аристодем смотрел на мёртвого товарища. Запах — он только сейчас осознал. Кровь пахла не просто металлом. Она пахла сырой землёй. Так пахнет поле после дождя, когда плуг выворачивает наружу то, что скрыто.

— Теперь вставай. Иди за мной. И не оглядывайся.

Аристодем встал. Ноги дрожали. Меч всё ещё был в правой руке, и на лезвии засыхала кровь Клеандра — уже загустела, стала липкой, как смола.

— Я его убил, — повторил он. Не для Филиппа. Для себя. Чтобы услышать, как это звучит.

— Заткнись. Иди. Или останешься здесь, и они убьют тебя, как собаку. Думаешь, кому-то будет дело до твоей совести?

Аристодем пошёл за Филиппом. И больше не оглядывался.

В покоях Пердикки горели факелы. Сам Пердикка сидел за столом, окружённый офицерами. Перстень Александра всё ещё был на пальце — криво, туго, как удавка.

Эвмен вошёл и встал у двери. Он не стал садиться. Он ждал.

— Птолемей, — сказал Пердикка, увидев входящего. — Ты вовремя.

Птолемей вошёл следом за Эвменом и сел. Его лицо было спокойным.

— Что говорят в городе?

— Город молчит. Но во дворце говорят громко. Мелеагр поднимает пехоту. Ветераны Кратера ждут приказов. У тебя есть час.

— Что ты предлагаешь?

— Компромисс. Ты — регент при наследнике. Мелеагр — командующий пехотой. Кратер — наместник в Европе.

— Это ослабит меня.

— Это сохранит тебе жизнь.

Эвмен шагнул вперёд.

— Птолемей прав, — сказал он. — Но этого недостаточно. Мелеагр не удовлетворится командованием. Он хочет власти. Ты должен либо купить его, либо убрать.

— Купить?

— Отдай ему казну Александра. Золото, которое лежит в подвалах. Оно всё равно не твоё. Пусть Мелеагр подавится им.

Пердикка задумался.

— А ты, Эвмен? Что хочешь ты?

— Я хочу, чтобы империя осталась единой. Я грек. Мне не нужна сатрапия. Мне не нужен трон. Мне нужно, чтобы то, что построил Александр, не рухнуло за одну ночь.

Пердикка смотрел на него долгим взглядом. Он не доверял грекам. Но Эвмен был полезен.

— Ты будешь моим секретарём, — сказал он. — Как при Александре. Будешь писать приказы. Будешь вести переписку. Будешь моим голосом.

— Я согласен.

— А ты? — Пердикка повернулся к Птолемею. — Что хочешь ты?

Птолемей улыбнулся. Легко, почти незаметно.

— Египет. Это всё. Отдай мне Египет — и я буду самым верным твоим союзником.

Пердикка смотрел долго. Потом кивнул.

— Египет — твой.

Птолемей склонил голову. Эвмен смотрел на них обоих. Он знал: Пердикка только что совершил ошибку. Отдать Египет Птолемею — значит отдать ему ключи к восточному Средиземноморью. Но он промолчал. Сейчас нужно было спасать то, что ещё можно спасти.

Под утро, когда резня утихла, Эвмен вернулся в свои покои.

Он сел к столу и развернул папирус. Руки дрожали — не от страха, от усталости. Он не спал двое суток. Но он должен был записать всё, что произошло.

Он писал:

«В ночь после смерти Александра македоняне начали резать друг друга. Пердикка объявил себя регентом. Мелеагр поднял мятеж. Птолемей получил Египет. Я стал секретарём регента.

Империя ещё едина. Но это единство — иллюзия. Каждый из диадохов думает только о себе. Никто не думает о государстве. Александр хотел объединить мир. Мы делим его на куски.

Я остаюсь с Пердиккой. Не потому, что верю в него. Потому, что он — законный регент. Закон — это всё, что у нас есть. Если закон рухнет, рухнет всё.

Я буду держаться за закон, пока он держит меня. Даже если это убьёт меня».

Он отложил перо. За окном светало. Вавилон просыпался — серый, дымный, пропитанный запахом крови и гари.

Эвмен не знал, что его ждёт. Он не знал, что через несколько лет Пердикка падёт от рук своих же. Что он, Эвмен, станет врагом всех македонян — один грек против целого мира. Что его будут предавать снова и снова. Что он выиграет битвы, но проиграет войну. Что его казнят свои же — македоняне, которым он служил.

Но он знал одно: он не предаст. Никогда. Потому что предательство — это то, что делают другие. А он — Эвмен из Кардии, писец, который стал полководцем. Он будет верен до конца. Даже если конец будет горьким.