Две жизни. Часть 1-4

Ананда рассмеялся и спросил его, умеет ли он стрелять из тех новых пистолетов, которые ему были вручены. Получив удовлетворительный ответ, Ананда, улыбаясь, сказал ему:

– Они заряжены совсем особым способом. Если человек упадет или повернется спиной, не бойся, – продолжай стрелять, пока будешь видеть, что горошины вылетают. Как только кончится заряд, бери второй пистолет – и стреляй в другого. А третий убежит от страха.

Я так ошалел, что напоминал Ольгу с чепцом. Я стоял, вытянув умоляюще руки, и не мог взять в толк, как же Ананда может дать приказание стрелять в людей.

Мгновенно пистолет был в руках верзилы; раздалась частая, мелкая стрекотня, и действительно горошины с огромным количеством дыма и грохота полетели в одного из осаждавших нас турок довольно бандитского вида. Мужчина упал, но, казалось мне, был невредим. Тем временем горошины из другого пистолета полетели во второго громилу, который тоже упал, комично ерзая под градом бивших его горошин, а третий, увидя падение обоих товарищей, ошеломленный массой треска и дыма, счел их убитыми и убежал в страхе.

Мы вышли на крыльцо и, когда дым рассеялся, увидели двух перепуганных, зажимавших уши людей, неподвижно лежавших на земле.

– Господин великий маг, сообщи мне, жив ли я или я уже в твоем царстве? – пробормотал один из них на отличном английском языке. Это было до того неожиданно, что я прыснул со смеха, подскочил и не мог остановиться, задыхаясь от хохота. Верзила, держась за бока, просто ржал по-лошадиному. Князь не отставал от нас. Дважды Ананде пришлось призвать нас к порядку.

Люди, лежавшие на земле, были одеты турками. Одуревшие под градом горошин и от нашего хохота, они, очевидно, не могли сообразить, что с ними произошло. Измазанные, точно сажей, пороховой копотью, они были и жалки, и так смешны, что удержаться от смеха было очень трудно.

– Кто вы такие? Судя по вашему обращению к великому магу, я могу думать, что сами вы – маленькие маги? – улыбаясь, спросил Ананда того из бандитов, который заговорил по-английски.

Тут поднял голову второй злодей, поглядев на Ананду, и зачастил что-то по-гречески, все время закрывая глаза рукой.

Первый, несколько оправившись, с ненавистью глядя на него, сказал снова по-английски:

– Не верьте ему, пожалуйста. Он такой же лекарь, как я повар. А снадобье для чепца дал Браццано. Этот подлец разорил полгорода и нас вместе с собой. Да только сам унес куда-то ноги; наверное, и сокровищ утащил немало. Последнее, в чем он нас надул, – это что камень – черный бриллиант неисчислимой стоимости – надет на вашем мальчишке. Он дал нам амулет – платок, чтобы мальчишка отправился к праотцам. Дал чепец, сказав, что все колоссальное состояние княгини – в камнях и золоте – в ее спальне под кроватью, и все солгал. Теперь жизнь мне опостылела, я нищ. Делайте со мной что хотите.

– А разве вы больше не боитесь Браццано? – усмехаясь, спросил Ананда.

– Не только не боюсь, но хотел бы задушить его своими руками, – ответил несчастный, захлебываясь от злости.

– Ой, ой, а я боюсь, – завопил второй. – Так боюсь, что не хотел бы вовек его встретить.

– Но ведь вы давали свои страшные клятвы и обещания не только ему? – опять спросил Ананда.

– Конечно, целая церемония совершалась над нами, – снова заговорил первый. – Но ведь он изображал из себя первого заместителя великого мага, которого никогда и никто не видел. Но говорили о нем, что сам сатана не мог бы быть страшнее.

– Ой, ой, пропала моя головушка! Пропали мои деточки! – снова завопил грек.

– Замолчи, дьявол, или я научу тебя молчать, – в бешенстве заорал мнимый турок.

– Ну, вот что: сейчас будет вызвана полиция, и вы оба должны будете отправиться в тюрьму, – сказал Ананда. – Я даю вам ровно десять минут на размышление. Каждый из вас может написать записку ближайшему другу или родственнику, объяснить свое положение и разорение, с просьбой вам помочь и выручить из тюрьмы. Но каждый из вас должен дать слово уехать отсюда и начать новую, честную и трудовую жизнь.

– Я был причиной разорения всех своих друзей и родственников. И кроме проклятий от них и той же тюрьмы, мне ждать нечего. А работать я не желаю. Я жил богачом и господином – иной жизни не буду вести. Я желаю только мстить Браццано – вот вся моя цель жизни. Пусть берут куда угодно. Уйду! – сказал первый.

– Ой, ой, работать. Разве я всю жизнь не работал? – завопил второй. – Я только и делал, что носил чужие деньги с места на место. Только по усам текло, а в рот не попало. Другие наживали миллионы, а мне бросали тысчонки. Я честно работал. Виноват ли я, что аферы дают больше, чем честный труд? Дураки гнут спины с утра до вечера, чтобы домой рубль принести. Чем я виноват, что моя работа умнее? А писать мне некому теперь. Я вон им – всем таким – служил, – ткнул он пальцем в своего товарища. – А теперь они сами без гроша. А здесь – все можно только купить. Ты слушай, барин. Ты большой лекарь. Плати за меня калым полиции; я тебе служить буду. Мне все равно, кому служить, плати – служу верно!

– Ну, князь, выбора у вас нет. Это очень неприятно, что жулики браццановской шайки пойманы в вашем доме, но что же делать? Надо звать представителей власти и сдать им этот народец… Поднимайтесь с земли, – обратился он к прекрасным браццановским компаньонам. – Сядьте на скамью и сидите, не двигаясь с места, пока за вами не придут и не уведут. Если только вздумаете удирать – снова попробуете моих пистолетов.

Пока Ананда говорил с несчастными жуликами, князь пошел отдавать приказания своим людям.

Бедные грешники встали с земли, сели на скамью и погрузились в раздумье. Но как различно оно было! Мнимый турок был весь полон злобой. Он, видимо, надеялся чем-нибудь купить полицию и получить возможность отомстить Браццано. Его угасшее для всего светлого сознание знало лишь одну силу: упорство воли. На его лице отражалось злое, ненасытное желание увидеть униженным или мертвым разорившего его врага; должно быть, зависть к Браццано и унижение, которое он перенес из‑за него, играли не последнюю роль в его теперешней ненависти к нему. Его глаза метали молнии, он жаждал вырваться отсюда, но превозмочь приказ Ананды не имел сил.

Мне казалось, что он тоже был готов вступить в торг с Анандой, но не решался, не зная, что предложить человеку, воля которого его так сковала.

Второй браццановский компаньон – ярко выраженный грек-торгаш – тоже потерял всякий человеческий облик, но в совершенно другом роде. Его богом были только деньги. Но насколько первый жаждал их как символа славы, роскоши и власти, настолько второй желал их ради них самих, весь стянутый кольцами жадности, как железными обручами. Весь его мир, всю Вселенную составляли деньги, для которых он переносил кабалу, издевательства и презрение тех, кто давал ему возможность наживаться.

Очень быстро – гораздо быстрее, чем обычно в Константинополе, – князь вернулся с тремя полицейскими, причем двое из них были, очевидно, довольно высокими чинами. Мне показалось, что, во всяком случае, с одним из узников они сумеют договориться. Не успели все они убраться, как послышался громкий гудок, и я сразу узнал рычащий голос гудка парохода нашего капитана.

– Есть, опоздал, – ваша вина, – сказал встревоженно верзила.

Мы заперли двери, поручили надзор за ними двум караульным и мигом помчались с верзилой на пароход.

Капитан, грозно встретивший вначале верзилу, принял все извинения и объяснения Ананды не только милостиво, но и очень близко к сердцу. Разводя руками, он сказал:

– Ну вот и задача: «Волк, коза и капуста». Уж не лучше ли Левушке поехать с нами?

Ананда смеялся и просил все же доверить ему понянчить один день младенца без Иллофиллиона.

Я был так рад увидеть Иллофиллиона. Мне казалось, что дома я не скучал без него. Но увидев его на пароходе, я впервые понял всю близость к нему, все – еще неосознанное до сих пор – слияние с ним, рука в руку, сердце к сердцу.

Раздался второй гудок и, прощаясь с нами, Иллофиллион сказал мне еще раз:

– Левушка, я повторяю тебе мою просьбу: ходи за Анандой не отставая, до самого моего возвращения.

– Не беспокойся, Эвклид, не отпущу ни на шаг. Я вообще увидел, что твой воспитательный дар безупречен. И понимаю теперь, что свобода, предоставляемая недостаточно дисциплинированному человеку, не делает его путь ни короче, ни легче в конечном счете.

– До свидания, друг. Княгиню придется снова упорно и долго выхаживать. Вот как все усложнилось, и я застрял здесь надолго, вместо отъезда одновременно с вами.

Ананда говорил тихо и спокойно. Раздумье огромной мудрости лежало на его лице, и мне казалось, что, говоря с Иллофиллионом, он точно переворачивал страницы книги жизни многих людей.

Мы возвратились домой, умылись, переоделись и снова пошли к княгине. При нашем появлении она проснулась, но была довольно равнодушна ко всему и, по-видимому, даже не сознавала, что обстановка вокруг нее другая, что она лежит не в своей спальне, не на своей кровати.

– Снова княгиня будет много спать. И кормить вам придется ее с ложки, – обратился Ананда к сиделке. – Вы, конечно, будете чередоваться с вашей матерью, но обеим вам будет трудно. Я, быть может, найду вам еще помощниц, которые изредка будут вас сменять. Но это чуть позже. Сегодня же мы с Левушкой подежурим у княгини с пяти до восьми часов, а вы можете сделать то дело, о котором Ольга вам говорила вчера. Не объясняйте мне ничего пока, – перебил он желавшую ему что-то сказать сиделку. – Думайте не о раскаянии теперь, а о том, как одна минута вашего недостаточно честного поведения может стоить жизни другому человеку. В пять часов мы будем здесь, – повторил он изумленной сиделке, – и до восьми вы свободны.

Дав ей точные указания, что делать до пяти часов, Ананда взял меня под руку, и мы прошли с ним в мою комнату.

Признаться, мысль о сидящей у камина Ольге мучила меня все время.

Первое, что мы увидели, это был перепуганный взгляд Ольги, все так же сидевшей у камина и потиравшей свои руки.

– Какое счастье, доктор, что вы вернулись наконец, – сказала она дрожащим от страха голосом, – без вас они убили бы меня насмерть.

– Кто? – спросил Ананда. – Ведь вы здесь совершенно одна.

– Какое там «одна», – с раздражением возразила женщина. – Они попрятались, как только услышали ваши шаги, а как вы вошли, – так и бросились все вон, в дверь.

– Я вас опять спрашиваю, кто «они», – снова спросил Ананда, улыбаясь и садясь на диван напротив Ольги, указав мне место рядом с собой.

– Господи боже ты мой! Да за что же вы, доктор, издеваетесь надо мной! Неужели вы не видели, кто? Да козлы! Такие страшные, вонючие, рогатые.

– Она с ума сошла, – сказал я Ананде по-французски с ужасом.

– Не похоже. Сейчас попробуем выяснить, что с ней, – ответил он мне на том же языке и обратился снова, улыбаясь, к Ольге по-русски:

– Ведь вы же взрослая женщина. Мало того, что взрослая, вы еще так решительны, что даже взялись помогать преступникам. Как же вы допускаете такие детские бредни, что в эту комнату – на второй этаж населенного дома – могли забраться козлы? Да я думаю, их и во всем Константинополе не сыщешь.

– Ну да, не сыщешь! Вчерашние-то тоже принесли с собой козла. Смрад от него стоял дикий, пока они шарили под кроватью княгини. Искали там чего-то или кого-то, как я их ни уверяла, что каждый день комнаты княгини все протираются два раза. И ни одной пылинки-то там не найдешь, не то что чемоданов или корзин.

И как вы ушли, доктор, все было спокойно. Только руки мои зудели. Я взяла золы из камина, да потерла ею руки, думала, зуд уймется. Не успела и охнуть, как козел-то из камина – и прыг, – да один за другим давай оттуда скакать! Да все в кружок вокруг меня. Рожищами да бородищами трясут, да все ближе, все ближе! Я Царице Небесной стала молиться, чтобы вы вернулись, только уж не чаяла и жива быть, – крестясь испачканной в золе рукой, задыхаясь, говорила Ольга.

Она, по всей вероятности, переживала настоящую трагедию страха. Но вся, подражая движениям приснившихся ей козлов, была так смешна и нелепа, что я был не в силах сдержать смеха.

– Все-то вам смешки, барин! Много бы я дала, чтоб вас хоть раз козел такой попугал, – перестали бы навек заливаться.

– Это ваша совесть, Ольга, вероятно, вас мучает, – ответил я ей. – Страх ответственности перед князем и страх перед мошенниками, у которых в руках вам померещился козел. Они вам грозили, вероятно, всякими карами, если не сдержите слова. Вы задремали, все в вашем мозгу перепуталось, вот вам козлы и приснились, – смеясь, ответил я ей. – Ну, возможное ли дело, Ольга, чтобы чуть ли не стадо козлов выскочило из камина? А потом бросилось к двери, через которую мы вошли, а мы бы их не видели? – продолжал я смеяться, представляя себе эту картину из сказок про ведьм и колдунов.

– Ох, барин, уж и не знаю, что вам и ответить на ваши издевки. Так-то оно, если подумать, и невозможно, чтобы из камина козел прыгал…

– Ай, батюшки-светы, доктор, спасите! Ай, вон он опять, – закричала неистово Ольга, указывая на пепел в камине, который из‑за дуновения ветра чуть шевельнулся на решетке.

– Встаньте, возьмите эту вату и вытрите ваше лицо и руки, – подавая ей мокрую вату, сказал Ананда.

Прекрасный аромат распространился в комнате, когда Ольга стала вытирать лицо и руки.

– Нечистая совесть всегда заводит мысли человека в болото призрачных страхов. Мы сидим рядом с вами и видим, что ровно ничего вокруг вас нет. А вы стонете от ужаса, потому что уже вчера, когда предали княгиню, сами создали себе внешний образ своего собственного поступка в виде козла, – сказал Ананда смертельно перепуганной, озиравшейся по сторонам Ольге. – Так всегда бывает с людьми, когда они поступают подло и гнусно. Вам и прежде казался самым отвратительным и мерзким существом козел, вот вы и увидели его сейчас, как отражение собственной обезображенной совести.

Вы просите у меня помощи? Но, к сожалению, я не могу вам оказать ее. Только вы сами можете себе помочь сейчас. Всю жизнь, плохо ли, хорошо ли вам было, вы прожили у княгини. Вы часто получали от нее ценные, а иногда и богатые подарки. При ней вы составили себе кругленький капиталец. Целое состояние, обеспечивающее вам жизнь до конца дней. И вся ваша признательность ей выразилась в том, что вы впустили к ней убийц?

– Да я и в голове не держала, что здесь затевается убийство. Что вы, что вы! Я думала, доктор, что в чепце снотворная мазь, что княгиня заснут, и я пропущу людей через спальню, чтобы никто не видел, к молодому барину. Ну а как они очень горды, молодой барин, и внимания ни на кого не обращают, то я их и ненавидела.

Я был поражен. Как? Чем я мог внушить ненависть к себе человеку, о котором я думал так мало? А если и думал, то всегда сострадал той тирании, в которой видел Ольгу на пароходе.

– Вы говорите, доктор, что я сложила себе капиталец при княгине? Я не даром его получила. Я всю свою жизнь на них и работала. Да что греха таить! Нешто княгиня до князя хорошую жизнь вела? Это их сиятельство все иначе повернули. А то в нашем доме-то дым коромыслом шел! И большая часть моих денег не от княгини…

– А от тех мерзавцев, которым вы помогали шельмовать или всячески добиваться милостей вашей хозяйки? – сверкнув глазами, перебил Ананда Ольгу. – Вы работали? Вы трудились? Перебирать туалеты своей барыни, из которых вы всячески норовили что-нибудь украсть и тайно продать, – вы это называете трудом? Лежать с леденцом за щекой на барыниной кушетке и читать недочитанный ею роман, если он напечатан по-русски? Зевать и шарить по буфетам, чтобы повкуснее поесть? Что вы еще делали за вашу жизнь? Вы только и достойны того, чтобы вам мерещились козлы.

– Доктор, спасите меня от них. Я с ума сойду, если еще раз их увижу. Они вас боятся, спасите меня! – дико оглядываясь, точно ей во всех углах мерещились козлы, кричала Ольга.

– Я вам уже сказал. Никаких козлов нет в действительности. Это порождение вашего воображения, вашей совести, которой вы торговали всю жизнь. И спасти вас я не могу. Только чистая жизнь в труде, в самопожертвовании может вам помочь отныне.

– Да не могу же я сделаться прачкой. Не кухаркой же мне поступить в бедное семейство? – возмущалась Ольга, считавшая себя, очевидно, фрейлиной в сравнении с остальной домашней прислугой.

– Да разве вы годны для таких дел? И не в одном лишь физическом труде вы можете найти себе очищение. Ваша сестра писала вам, что она овдовела, очень больна и боится умереть, оставив своих детей сиротами. Что вы ей ответили?

Ольга опустила глаза и молчала с тупым, злым выражением лица. Она мне напомнила тетку Лизы в вагоне, когда та орала в лицо Иллофиллиону:

– Я барыня, барыня, барыня, была, есть и буду!

Я подумал о глубочайшей развращенности, в какую впадает душа человека, испорченного бездельем, жадностью и сознанием своего, не существующего нигде, кроме собственного воображения, превосходства над другими.

– Жить с крестьянами я не смогу, – наконец выдавила из себя Ольга. – В деревне люди темные. Я привыкла к веселью. Мне и здесь-то все опостылело за княгинину болезнь. Ни души не видишь! Я приемы люблю. Народ чтоб приезжал, обеды, шумно, мужчин чтоб было много.

– В деревне жить не можете – там люди темные? Я думаю, темнее вас самой – среди добрых и светлых людей – встретить трудно, – ответил ей, прожигая Ольгу глазами, Ананда. – Единственный путь, на котором вы можете найти себе спасение, – это взять сирот вашей сестры, воспитать их и найти в себе к ним любовь. Если вы этого не желаете, – живите с вашими козлами.

Ананда поднялся, чтобы выйти из комнаты.

– Нет, нет, доктор, не уходите, – вон они снова здесь! Я все сделаю, только спасите от них! – вскричала Ольга.

– Это становится скучным, – грозно сказал Ананда. – Повторять одно и то же бессмысленно. Для вас есть один путь спасения, путь любви и милосердия к вашим племянникам‑сиротам. Вы за всю свою жизнь никого не любили, никого не приласкали. Вы только воровали, копили, лгали, сплетничали. Если не ухватитесь за единственный случай, где вам посылается возможность любовью победить всех ваших козлов, созданных вашей нечистой совестью, эти козлы вас затопчут, – продолжал он, и голос его звучал мягче. – Выбора у вас нет, вы все время играли дурными страстями людей. Вы только и делали, что злились, раздражались и других вводили во всякие мерзкие дела. Теперь уже поздно выбирать. Или уезжайте отсюда, возьмите сирот, создайте им чистую – слышите ли? – чистую жизнь. Или ждите – в безумии и ужасе, – когда вас растопчут порожденные вами козлы.

Молнии снова сверкали из глаз Ананды. Прекрасен он был, божественно прекрасен! Я – непонятным мне самому путем, когда знание чего-либо происходящего в человеке проскальзывало в меня, минуя логику, и открывало мне что-то невидимое и неведомое в душе другого, – понял, что Ананда сейчас ставил Ольге те узкие рамки точно определенного послушания и дисциплины, которые он отвергал в своих отношениях с другими. Я как бы видел, что он берет руку Иллофиллиона и вводит его прием помощи и воспитания людей в свой круг действий.

Что творилось с Ольгой – трудно даже передать. Но, пожалуй, преобладающим выражением ее лица было изумление.

– Вот как можно довериться кому-нибудь! Я только одному этому подлому швейцару и сказала о смерти сестры. Да и сказала-то потому, что знала его любопытство. Небось сам прочел раньше, чем мне подал. И телеграмма-то пришла ночью. Когда он успел только вам все передать?

– Я вас в последний раз спрашиваю: пойдете вы путем любви и милосердия? Или… нам здесь больше делать нечего, – снова сказал ей Ананда.

– Да если бы я и не хотела благотворительствовать, все равно ничего не могу поделать – эти проклятые все тут. Я согласна ехать. Но вдруг они побегут за мной? – с ужасом осматриваясь по сторонам, ответила Ольга.

– Если вы увезете отсюда ворованные вещи, – побегут и бежать будут до тех пор, пока вы не возвратите похищенного. Если будете злы и раздражительны, недобры с детьми, козлы будут вам являться. И как только злые мысли и старые привычки будут тянуть вас к подлым людям и делам, вы опять будете попадать в круг ваших козлов, – тихо, твердо прозвучал голос Ананды.

Идите, собирайтесь в путь и помните, что я вам сказал о чужих вещах. Вечером уходит поезд, на котором мой знакомый едет в Петербург. Я попрошу его взять вас с собой в качестве жены, чтобы не возиться с заграничным паспортом, что здесь довольно долго делается. Когда соберете все, придите ко мне вниз.

Ольга вышла. Мы проводили ее по лестнице вниз, но она все еще дрожала от страха и озиралась по сторонам, где ровно ничего, кроме обычных и знакомых ей предметов, не было.

Войдя к себе, Ананда написал записку Строганову и послал к нему одного из наших караульщиков.

Недолго мы оставались одни. К нам пришел князь, извиняясь за все причиненные нам беспокойства и говоря, что Ольга категорически заявила о своем немедленном уходе, чем он поставлен в ужасное положение, так как ее некем заменить.

Ананда его успокоил, сказав, что сейчас приедет Строганов, у которого в семье много приживалок. И найдется кому поухаживать за его женой, пока она так сильно больна. А там видно будет.

Князь утешился, не зная, как и благодарить Ананду, но вдруг схватился за голову.

– Господи, да ведь вы оба еще ничего не ели! Да мне прощения нет!

– Не беспокойтесь, князь. Авось мы с Левушкой не умрем, еще час-два поголодав. Как только я переговорю со Строгановым, мы поедем обедать.

– Никогда я этого не допущу! Сию минуту вам сюда подадут завтрак, а обедать, я надеюсь, вы не откажетесь со мной вечером.

И не дожидаясь ответа, князь почти выбежал из комнаты.

Ананда сел к столу, читая какое-то письмо, а я же почувствовал себя таким усталым, что не мог даже сидеть и лег на диван, чувствуя, что силы меня оставляют.

– Мой бедный мальчик, выпей эту воду, – услышал я нежный голос, до того мягкий и любящий, что еле признал в нем властный и металлический «звон мечей» Ананды.

Мне стало вскоре лучше. Принесенный завтрак подкрепил мои силы, о чем хлопотал сам князь, собственноручно подкладывая мне всякой всячины. Когда спустя некоторое время пришел Борис Федорович, я уже и забыл, что едва спасся от обморока заботами Ананды.

Сиделка у Строганова, конечно, нашлась; и он же взялся сам отвезти Ольгу к знакомому Ананды, уезжавшему сегодня в Петербург. Ананда на словах просил Строганова передать уезжавшему купцу, что Ольга – горничная княгини, которую смерть сестры заставляет спешно выехать к сиротам. Самому же Борису Федоровичу он передал все случившееся сегодня. Строганов долго молчал, потом тихо сказал:

– Я думаю, что Анне необходимо навестить княгиню, когда ей станет немного лучше.

– Я не могу принять от нее этого подвига, – в раздумье сказал Ананда.

– Нет, Анна уже не та. Теперь ей многое легко из того, что прежде стояло непреодолимой стеной. Думаю, она сама придет, как только узнает обо всем, – снова помолчав, сказал Строганов.

И НЕ ТО МНЕ ДОСАДНО, ЧТО СИЛА В ЛЮДЯХ ТАК ПОНАПРАСНУ РАСТРАЧИВАЕТСЯ НА ВЕЧНЫЕ МЫСЛИ ОБ ОДНИХ СЕБЕ. НО ТО, ЧТО ЧЕЛОВЕК ЗАКРЕПОЩАЕТ СЕБЯ В ЭТИХ ПОСТОЯННЫХ МЫСЛЯХ О БЫТОВОМ КОМФОРТЕ И ПРИМИТИВНОМ ОБЩЕНИИ. ОН ПОВЕРЯЕТ ДРУГОМУ СВОИ ТАЙНЫ И СЕКРЕТЫ, НЕДАЛЕКО УХОДЯЩИЕ ОТ КУХНИ И СПАЛЬНИ, ВООБРАЖАЕТ, ЧТО ЭТО-ТО И ЕСТЬ ДРУЖБА, И ЛИШАЕТ СВОЮ МЫСЛЬ СИЛЫ ПРОНИКАТЬ ИНТУИТИВНО В СМЫСЛ ЖИЗНИ; ТРАТЯ ТАК ПОПУСТУ СВОЙ ДЕНЬ, ЧЕЛОВЕК НЕ ИЩЕТ НЕ ТОЛЬКО ВЫСШИХ ЗНАНИЙ, НО ДАЖЕ ПРОСТОЙ ОБРАЗОВАННОСТИ. И В ТАКОЙ ЖИЗНИ НЕТ МЕСТА НИ ДЛЯ СВЯЩЕННОГО ПОРЫВА ЛЮБВИ К РОДИНЕ ИЛИ ДРУГОМУ ЧЕЛОВЕКУ, НИ ДЛЯ ВЕЛИКОЙ ИДЕИ БОГА, НИ ДЛЯ РАДОСТЕЙ ТВОРЧЕСТВА. НЕУЖЕЛИ БЫТ – ЭТО ЖИЗНЬ?

Вскоре он ушел от нас к купцу, и нам выпало наконец несколько мгновений отдыха и тишины. По задумчивому лицу Ананды, ставшему сейчас мягким и тихим, неуловимо скользнула счастливая улыбка. Точно он говорил с кем-то очень любимым, но далеким. Как много раз – при самых разнообразных обстоятельствах – я видел это прекрасное лицо и эти глаза-звезды и, казалось, знал их. А сейчас я увидел какого-то нового человека, от которого все вокруг наполнилось миром и блаженством. И я понял, что я видел до сих пор только кусочки жизни истинного огромного Ананды, как и сейчас вижу только маленький кусочек жизни Ананды-мудреца. Но еще никогда не видел я Ананды-принца. Каков же он должен быть, когда бывает принцем? Я тут же стал «Левушкой – лови ворон» и опомнился от смеха Ананды, который, похлопывая меня по плечу, говорил:

– Решишь в Индии этот важный вопрос. Я тебя там встречу и спрошу, какой раджа показался тебе восхитительнее меня? А сейчас вернется Борис Федорович и придет Ольга. Передай ей это письмо в прихожей и скажи, чтобы подождала Строганова и ехала вместе с ним к купцу. Там ей все скажут и покажут. И о чем бы она тебя ни просила, передай ей точно только то, что я тебе сказал.