Две жизни. Часть 1-4

Строганов вернулся и объявил Ананде, что купец был очень рад хоть чем-нибудь выразить ему свою благодарность. Что касается сиделки, то ее привезет сюда, прямо к князю, старший сын Строганова.

Мое прощальное свидание с Ольгой происходило в присутствии Бориса Федоровича. Ей, видимо, хотелось видеть Ананду, чего она всячески добивалась. Ни на один ее вопрос я не отвечал, говоря, что передаю только то, что мне поручено Анандой, и больше ничего не знаю.

Все остальное время после ухода Строганова и Ольги, вплоть до обеда, Ананда диктовал мне письма и деловые ответы в какие-то банки, и велел внести в большую книгу целую пачку адресов. Во все углы земного шара летели письма Ананды.

– Целый адресный стол, – невольно сказал я.

– Я у тебя спрошу через десяток лет твои гроссбухи, тогда сравним наши адресные столы, – ответил, смеясь, Ананда.

Князь пришел сам звать нас обедать. Я был рад, что кончается этот сумбурный день и нетерпеливо ждал возвращения Иллофиллиона.

– Не знаю, как я буду жить без вас, без Иллофиллиона, без Левушки, – говорил печально князь, когда мы вышли на балкон после обеда.

– Я бы на вашем месте ставил вопрос иначе, князь, и говорил бы: «Как я счастлив, что вы останетесь здесь один со мною, мудрец и принц Ананда», – засмеявшись, сказал я.

– Как я счастлив, каверза-философ, что тебя сейчас проберет за дурное поведение твой воспитатель Иллофиллион!

Не успел Ананда докончить своей фразы, как я увидел Иллофиллиона идущим от калитки по аллее. Я бросился со всех ног ему навстречу и через минуту висел на его шее, забыв все на свете, не только внешние приличия.

Глава 26

Последние дни в Константинополе

Мой добрый и дорогой друг не сделал мне замечания за мою невыдержанность, напротив, он нежно прижал меня к себе, ласково погладил по голове и спросил, все ли у нас благополучно.

Поспешившие ему навстречу Ананда и князь повели его прямо в комнаты Ананды. После первых же слов князя о жуликах и Ольге Иллофиллион внимательно посмотрел на Ананду, потом на меня и, точно думая о чем-то другом, спросил князя:

– А как сейчас княгиня?

Получив точный отчет о ее состоянии от князя, Иллофиллион, как бы нехотя, сказал:

– Это, пожалуй, может нас задержать еще здесь, а между тем нам уже время ехать.

От настойчивых предложений князя пообедать Иллофиллион отказался; и князь, побыв еще немного с нами, ушел к жене, заручившись нашим обещанием побывать у больной перед сном.

По уходе князя Иллофиллион рассказал нам, как пытались еще раз друзья Браццано проникнуть к нему на пароход. Под многими предлогами, добираясь до Хавы и старшего турка, они пробовали их и подкупить, и запугать, но каждый раз были изгоняемы.

Что же касается самого злодея, то его психология, так резко изменившаяся в присутствии сэра Уоми, вернулась на круги своя, как только некоторые его приспешники, уцелевшие от рук властей, насели на него, требуя возврата камня, составлявшего будто бы собственность не одного Браццано, а всей их темной шайки.

Браццано старался своим беснованием обратить на себя внимание пассажиров парохода, надеясь, что вызвав к себе сочувствие публики, он сможет ускользнуть. Иллофиллиону пришлось проехать в его каюте весь путь до первой остановки, так как злодей, вооруженный кое-какими знаниями, припрятавший при себе всякие ядовитые вещи и амулеты и к тому же подталкиваемый своими помощниками, оказался сильнее, чем Иллофиллион предполагал. Он даже попытался отравить самого Иллофиллиона, так что тому пришлось снова скрючить негодяя и лишить его голоса.

Только отъехав далеко от Константинополя и, по-видимому, поняв, что возврата нет, он отдал весь взятый с собой ядовитый арсенал, который Иллофиллион бросил в море. При расставании с Иллофиллионом он ядовито усмехнулся, говоря, что немало насолил княгине и Левушке, которых уже никакие лекарства не спасут. Он уверял Иллофиллиона, что еще поборется с сэром Уоми и отберет свой камень или достанет новый, не меньшей ценности.

– Вот почему я и беспокоил тебя, Ананда, своей эфирной телеграммой, хотя и был уверен в бессилии злодея. Но все же то, что я услышал, заставляет меня покинуть Константинополь скорее, чем мы предполагали. Мне необходимо повидаться с Анной и Еленой Дмитриевной, с ее сыном и Жанной, потому что здесь завязался новый клубок взаимоотношений, к которым я сильно причастен. Но князя и княгиню, как это ни грустно, придется покинуть на тебя одного, как и Ибрагима.

– Не волнуйся, Иллофиллион, мне все равно пришлось бы здесь задержаться до тех пор, пока Браццано не будет доставлен на место. А кроме того, моя основная задача здесь должна была состоять в отправке Анны с вами в Индию. Раз я не смог этого выполнить – я должен передать ей достаточно энергии на новое семилетие жизни и труда. За эти годы я уже не буду иметь возможности отдать ей еще раз время; надо так помочь ей теперь, чтобы ее верность укрепилась и радость жить зажгла сердце.

Попутно я постараюсь кое-что сделать и для Жанны. Все это я могу делать один. Что же касается здоровья княгини, то здесь твоя помощь мне необходима. Я посоветуюсь с дядей, а ты с сэром Уоми, и, вероятно, придется опять применить дядин метод лечения. В данное время княгиня все спит и осознает очень мало. Мы можем пройти к ней сейчас. Непосредственной угрозы жизни нет, конечно, но от действия яда вся ее нервная система снова расстроена.

Мы, взяв аптечки и еще кое-какие добавочные лекарства, пошли к княгине. Князь, по обыкновению, дежурил у постели жены; и я в сотый раз удивлялся преданности молодого человека, вся жизнь которого сосредоточивалась на борьбе со смертью, грозившей его жене.

Ананда дал проснувшейся княгине капель и спросил ее, узнает ли она его. Княгиня с трудом, но все же назвала его. Меня совсем не узнала, но при виде Иллофиллиона – вся просияла, улыбнулась и стала жаловаться на железные обручи на голове, прося их снять.

Иллофиллион положил ей руку на голову и осторожно стал перебирать ее волосы, спрашивая, кто ей сказал, что на голове ее что-нибудь надето.

– Ольга надела, – совершенно отчетливо сказала бедняжка.

Вскоре княгиня мирно спала. Обеспокоенному князю Ананда сказал:

– Сядемте здесь. Сегодня мы уже никуда не пойдем, надо поговорить. Память к больной возвращается – это признак хороший. Но разговор пойдет о гораздо более глубоком вопросе, и больше о вас, чем о вашей жене. Для чего хлопотать о ее выздоровлении, если она не сможет воспринять жизнь по-другому? Конечно, она во многом изменилась. Но главная ось всей ее жизни – деньги – все так же сидит в ней; все так же жизнь всех людей, ее самой и вас расценивается ею как ряд сделок по купле-продаже. Быть может, сейчас в ней и просыпается некоторая доля благородства, но жизни, не связанной с деньгами, в ее сердце все равно нет.

Вы сами, князь, будучи полной противоположностью вашей жене, не сможете быть ей крепкой духовной опорой, если будете стоять на месте и чего-то ждать. Есть ли что-нибудь в вашей жизни, во что бы вы верили без оговорок? Чем бы вы руководствовались без компромиссов? Видите ли вы в тех или иных идеях и установках цель вашей жизни? В чем видите вы смысл существования?

Привычка жить только в безделье теперь тяготит вас. Но все, о чем вы думаете, все ваши мечты о новых сиротских домах, о приютах и школах – это внешняя благотворительность. И она не даст вам, как и все внешнее, ни покоя, ни уверенности. Вы должны в своей душе найти независимость и полную освобожденность. Только тогда, когда внутри себя вы поймете всю полноту жизни – вы найдете смысл и во внешней жизни. Она станет тогда отражением вашего духа, а не внешним местом, куда вам хотелось бы втиснуть ваш дух.

Вы сможете раскрыть – вашей любовью – какое-то новое понимание смысла жизни своей жене. Вы сможете объяснить ей, что нет смерти, а есть жизнь, единая и вечная. Что смерть приходит к человеку только тогда, когда он все уже сделал на земле и больше ничего сделать на ней не может, – а потому и бояться ее нечего. Вы это сможете объяснить ей не раньше, чем сами все это поймете. А для этого вам надо освободиться от предрассудков скорби и страха.

Лицо князя сияло, он показался мне иноком, ждущим пострига.

– Я все это понял. Не знаю как, не знаю почему, но понял внезапно, когда играла Анна. А когда стали играть и петь вы, я точно вошел в какой-то никогда раньше не виданный храм. И знаю, что уже не выйду оттуда больше. Не выйду не потому, что хочу или не хочу, выбираю или не выбираю. Но потому, что, войдя в этот храм, в который вы ввели меня своей музыкой, я умер там. Тот я, что жил раньше, там и остался; я вышел уже другим человеком.

Я не знаю, как вам об этом рассказать. И слов-то таких, которые бы это объяснили, я подобрать не умею. Только видел я дивный храм, и когда я вошел туда – сердце горело любовью земли. А ушел из храма – точно выжгло все в сердце. И не то чтобы оно стало холодно. Нет, но в нем стало пусто, прозрачно, точно в хрустальном сосуде. И когда мне теперь встречается страдание людей – тогда там, в том месте сердца, где я сам так жестоко мучился, – так звенит, точно я слышу именно звон вашей песни, свободной, чистой. Я знаю, что я говорю непонятно, но слов, которые бы это выразили, я не знаю.

Ананда, не спускавший глаз с князя, тихо спросил его:

– Если бы сейчас вся ваша жизнь вновь изменилась и вам опять ответило бы в вашей груди знойное, страстное сердце, – вы выбрали бы такой путь?

– О нет; я сказал: мне нет выбора. Я теперь очень счастлив. Я говорил с сэром Уоми, и он сказал мне, что пути людей все разные, но мой путь – путь радости. Там, где иные достигают, страдая годы, а иногда и века, я прошел в одно мгновение – так сказал мне сэр Уоми. Он велел мне, Ананда, ждать, пока вы сами не заговорите со мной. Велел молчать, неся мое счастье жить каждый день, представляя себе, что я держу в руках самую дорогую чашу из цельного сверкающего аметиста, в которой лежат ровные жемчужины радости. С этим образом, который он мне оставил, я утром просыпаюсь и вечером засыпаю. Я храню его в памяти так осязаемо, как будто руки мои действительно несут чудесную чашу. И вам, Ананда, только вам одному, я обязан этим дивным и внезапным счастьем.

Когда я увидел Анну, – я понял, что я погиб. Я полюбил ее сразу, без вопросов, без рассуждений, без борьбы. Полюбил без всяких надежд, всей знойной страстью земли… Я знал, кого любила Анна… А голос ваш указал мне путь в иной мир – в мир, где живут, любя все существующее так, что забывают о себе. Я пережил какое-то преображение, но как и почему оно совершилось – не знаю. Я стал свободным и счастливым.

Ананда, вы заговорили, я ждал этого часа. Научите меня теперь трудиться и жить для людей творчески, принося им истинную помощь. И первой, кто получит ее, пусть будет она, – указал он на жену. – Я думал когда-то спасти ее, а вышло так, что едва не погиб и сам.

– Нет, друг, вы спасли ее. И я, видя в вас переворот, все же молчал не потому, что подвергал вас испытанию, а потому, что не хотел прикасаться к вашему новому и чудесному видению, пока оно в вас не окрепло, не стало вашим сокровищем любви. Это сокровище – частица вечности, которая, просыпаясь в человеке, делает его истинно живым, то есть раскрывает все силы и духа, и тела как гармоничное целое, как его высшее «Я»…

Я останусь здесь, у вас в доме – если позволите, – еще на несколько месяцев. Я буду ежедневно видеться с вами и с радостью поведу вас тем путем любви, которым вели и ведут меня мои старшие братья.

Князь низко поклонился Ананде. Тот, улыбаясь и обняв его, подвел его к кровати больной, дал ему все нужные наставления, сказал, что беспокоиться о жуликах больше нечего, – и мы, простившись с князем, вернулись в наши комнаты.

Необычайная речь князя, его сиявшее лицо, напоминавшее мне лицо инока, произвели на меня такое сильное впечатление, что, возвратившись в наши комнаты, я немедленно превратился в «Левушку – лови ворон» и только и видел князя державшим аметистовую чашу в руках. А воображение мое немедленно наградило его белым хитоном из такой же материи, какую Али подарил моему брату в день пира. Этот образ князя – рыцаря с чашей – заворожил меня. Я уже примеривался и сам к такой же жизни и даже готов был выбрать себе зеленую чашу, в честь моего великого друга Флорентийца, как вдруг услышал веселый смех и ласковый голос Иллофиллиона:

– Левушка, уронишь аптечку, и все пилюли Флорентийца попадут не в чашу, а на пол.

Я опомнился, рассердился и почти с досадой сказал:

– Как жаль! Вы нарушили в моем сознании такой дивный образ, благодаря которому я сейчас мог далеко уйти. И мне особенно неприятно и непонятно вот что: как это происходит? Неужели на моей несчастной физиономии так и рисуется все, о чем я думаю? Ведь знаете, Иллофиллион, – продолжал я жалобно, – иногда мне так и кажется, что моя черепная коробка раскрывается под вашими взглядами, и кто-либо – вы, или Ананда, или сэр Уоми – читаете там, что вам хочется, а затем коробка закрывается.

Оба мои друга ласково усадили меня на диван между собой, и Иллофиллион стал мне рассказывать, как тосковал капитан о разлуке со мною и со всеми нами. Ему казалось, что он никогда больше не встретится с нами. И только категоричное обещание Иллофиллиона, что он всех нас еще неоднократно увидит и мои слова о верности дружбы воплотятся в жизнь, его несколько успокоили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Баштан – то же, что и бахча. – Прим. ред.

2

Сарты – общее название оседлого населения Средней Азии, существовавшее вплоть до 1917 века; полагают, что так называли в основном оседлых узбеков и таджиков. – Прим. ред.

3

Иван Стотысячный – собирательный образ лучшей части русского народа в учении Агни-Йоги. – Прим. ред.

4

Восточные головные уборы красного цвета с украшением-кистью. – Прим. ред.

5

Фиакр – легкий наемный экипаж, запряженный лошадьми; использовался в Западной Европе. – Прим. ред.

6

Бутоньерка (от франц. boutonniere – цветок в петлице) – цветок или небольшой букетик, прикрепляемый к одежде. – Прим. ред.

7

Напомним, что духовный Учитель Левушки – Флорентиец – является прототипом одного из Великих Учителей, называемого в миру Венецианцем. – Прим. ред.