Увядшие лилии

— Я пришла за тобой, — сказала я, опускаясь перед ней на колени. — Я заберу тебя отсюда.

Эльза моргнула. В её глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет. Надежда давно умерла в ней. Просто... удивление.

— Зачем?

— Потому что ты пахнешь пустотой, — ответила я честно. — Потому что ты ведьма. И потому что если я не заберу тебя сейчас, тебя заберёт кто-то другой. Кто-то, кто не спросит, кто ты.

Эльза смотрела на меня долго, молча. Потом она медленно кивнула.

— Хорошо.

Я встала и протянула ей руку. Она колебалась секунду, потом медленно, неуверенно вложила свою маленькую, холодную ладонь в мою. Её кожа была сухой, как старый пергамент. От неё по-прежнему не пахло ничем.

Я вывела её из «Дома Роз» через чёрный ход. Афилия не спросила, куда я иду. Она просто посмотрела на Эльзу, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на жалость.

Мы шли по ночному Марису, держа друг друга за руки. Эльза шла тихо, бесшумно, как тень. Она не задавала вопросов. Она не плакала. Она просто шла, словно не веря, что это не сон.

Я привела её в поместье на Канале Теней. Уид ждал нас в холле. Его фарфоровая маска блеснула в тусклом свете, когда он увидел нас.

— Ты привела её, — произнёс он, и в его голосе не было удивления. Только тихая, усталая удовлетворённость.

— Да, — ответила я. — Она ведьма. Молодая. Испуганная. Но она не убивала. Она только впитывает. По капле. Как губка.

Уид медленно кивнул. Он подошёл к Эльзе и опустился перед ней на одно колено. Его мёртвая рука, затянутая в перчатку, осторожно коснулась её щеки.

— Как тебя зовут, дитя? — спросил он тихо.

— Эльза, — прошептала девочка.

— Эльза, — повторил Уид. — Ты знаешь, кто я?

Девочка посмотрела на него. Её пустые глаза медленно, очень медленно, начали наполняться чем-то. Не страхом. Не удивлением. Просто... пониманием.

— Вурдалак, — произнесла она тихо.

Уид замер. Я почувствовала, как напряжение в его теле сменилось чем-то другим. Не удивлением. Не страхом. Просто... признанием.

— Откуда ты знаешь это слово? — спросил он.

— Бабушка шептала, — Эльза впервые подняла взгляд. В её глазах было что-то древнее, вековое. — Когда меня привезли в город. Она сказала: «Если встретишь мертвеца, который не пьёт невинных — иди за ним. Он тебя не обидит».

Уид долго молчал. Потом медленно, с пугающей грацией, стянул перчатку. Его мёртвая рука лежала на щеке Эльзы, и девочка не отшатнулась. Она просто смотрела на него, и в её глазах не было страха. Только усталость. Вековая усталость, которой не должно быть в пятнадцать лет.

— Ты пахнешь пустотой, — тихо произнёс Уид. — Но пустота — это холст. Я научу тебя слышать. Я научу тебя чувствовать запахи так, как не чувствует ни один человек. Ты будешь работать на нас. Ты будешь искать тех, кто пахнет смертью. И ты будешь в безопасности. Здесь. Со мной.

Эльза кивнула. Медленно, неуверенно. Но кивнула.

— Хорошо, — прошептала она.

Я смотрела на них — на мёртвого вурдалака в фарфоровой маске и на маленькую ведьму, которая пахла пустотой. И я поняла, что что-то изменилось. Что-то сдвинулось. Мы больше не были просто охотницей и наставником. Мы стали... семьёй. Странной, мёртвой, сломанной семьёй. Но семьёй.

— Тогда идём, — тихо сказал Уид, вставая и снова натягивая перчатку. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра начнётся твоя работа.

Он повёл Эльзу по коридору, к маленькой комнате на втором этаже, рядом с библиотекой. Я осталась стоять в холле, чувствуя, как холод проникает в мои кости, как запах озона и старой пыли наполняет мои лёгкие.

Я посмотрела на белый лепесток лилии, который всё ещё сжимала в кулаке. Он был холодным, как лёд, и совершенно сухим. Он не увядал. Он был законсервирован, как бабочка в янтаре.

Завтра начнётся настоящая охота. Завтра я убью Марию ван дер Хейден. А послезавтра... послезавтра я пойду за тем, кто пахнет ванилью и формалином.

Но сегодня... сегодня я была не одна. Сегодня у меня была Эльза. И Уид. И этот мёртвый, гнилой город, который мы пытались очистить от скверны.

Я сжала лепесток в кулаке и пошла вслед за ними. В тёмный, холодный дом на Канале Теней. В дом, который стал моим последним убежищем. В дом, который скоро станет моим последним пристанищем.

Но я ещё не знала этого.

Пока.

Глава 3. Архив и следы

Утро в поместье на Канале Теней не наступало — оно просачивалось сквозь высокие, запылённые окна серой, водянистой светлостью, как разбавленное молоко. Я проснулась до того, как первый луч коснулся пола. Тело помнило вчерашнее: холод мёртвой руки Уида на моей щеке, запах озона и старой пыли, белый лепесток лилии, сжатый в кулаке.

Я села на кровати. Простыни были холодными, как вода в канале. В комнате пахло воском, сухой лавандой и чем-то ещё — слабым, едва уловимым ароматом, который я не могла назвать. Он был везде: в дубовых панелях стен, в тяжёлых бархатных портьерах, в потрескавшемся кожаном переплёте книг на полках. Это был запах дома, который слишком долго жил без хозяина.

Или с хозяином, который сам давно не был живым.

Я встала, босиком ступила на холодный каменный пол. В зеркале на умывальнике меня встретила та самая незнакомка — бледная, с зелёными глазами, в которых горел холодный, немигающий огонь. Серебряные нити в волосах тускло поблёскивали в полумраке. Я провела по ним пальцами. Афилия вплела их в полнолуние, шепча слова на языке, который я не хотела знать. Нити были тяжёлыми, как цепи. Они напоминали мне, что я — оружие.

Но сегодня я хотела быть не оружием. Сегодня я хотела быть сыщиком.

Эльзу я нашла в библиотеке.

Она сидела на полу, поджав ноги, окружённая открытыми книгами. Перед ней стояла небольшая серебряная чаша, в которой дымился какой-то тёмный отвар. Уид стоял рядом, его фарфоровая маска была наклонена к девочке, как у учителя над ученицей.

— Это розмарин, — тихо говорил Уид, и его голос звучал иначе, чем со мной — мягче, терпеливее. — Понюхай. Не носом. Нюхай кожей. Нюхай языком. Нюхай тем местом, где у тебя живёт пустота.

Эльза медленно наклонилась над чашей. Её ноздри раздулись. Она закрыла глаза.

— Пахнет... — она запнулась, нахмурилась. — Пахнет зелёным. И... холодным. Как камень у реки.

— Хорошо, — Уид кивнул. — А теперь закрой чашу крышкой. И понюхай воздух вокруг. Что осталось?

Эльза послушалась. Её лицо было сосредоточенным, почти торжественным. Прошло несколько секунд. Потом она медленно открыла глаза.

— Ничего, — прошептала она. — Совсем ничего. Как будто... как будто розмарина и не было.

— Верно, — Уид выпрямился. — Розмарин — трава живых. Он пахнет, пока жив. Но как только его убирают, от него не остаётся ничего. Пустота. Как от мёртвого цветка. Как от тебя, Эльза.

Девочка посмотрела на свои руки. Её пальцы были тонкими, с синеватыми венами, как у утопленницы.

— Я мёртвая? — спросила она тихо.

— Нет, — Уид опустился перед ней на одно колено. — Ты другая. Ты — холст. На тебе не держится запах, потому что ты впитываешь его. Как губка. И если ты научишься выжимать эту губку... ты станешь лучшей ищейкой в Марисе.

Я стояла в дверном проёме, не шевелясь. Они не заметили меня — или сделали вид, что не заметили. Эльза была поглощена уроком. Уид был поглощён ею. А я... я чувствовала странное, щемящее чувство. Не ревность. Не обиду. Что-то похожее на тепло.

Впервые за шесть лет я увидела, как кто-то заботится о ком-то не ради выгоды. Уид не использовал Эльзу. Он учил её. Он давал ей то, чего никто никогда не давал мне — терпение.

— Госпожа Лили, — Уид поднял голову, и его маска повернулась ко мне. — Вы слышали?

— Слышала, — ответила я, входя в комнату. — Она талантлива.

Эльза подняла на меня глаза. В них не было страха. Не было надежды. Только та самая вековая усталость, которой не должно быть в пятнадцать лет.

— Госпожа Лили, — прошептала она. — Я... я хочу помочь. Я хочу искать их. Тех, кто пахнет пустотой.

Я посмотрела на Уида. Он едва заметно кивнул.

— Тогда начнём сегодня, — сказала я. — Но сначала — завтрак. Ты должна есть, Эльза. Пустота не может быть ищейкой, если она голодна.

Эльза слабо улыбнулась. Это была первая улыбка, которую я увидела на её лице. Хрупкая, как крыло бабочки.

Пока Эльза ела густой суп с кореньями в маленькой столовой, я поднялась в свой кабинет — крошечную комнату на втором этаже, которую Уид отвёл мне с вечера. На столе лежал вчерашний список Афилии. Двенадцать имён. Двенадцать женщин. И приписка внизу: «Наблюдай. Г.Л.»

Я сжала пергамент в кулаке. Гидеон Лингрист. Анатом. Художник. Коллекционер. Тот, кто пахнет ванилью и формалином.

Но прежде чем идти к Марии ван дер Хейден, мне нужно было знать о ней больше. Ведьмы, которые оставляли следы, были глупыми. Они жадничали, пили слишком много, не могли остановиться. Такие погибали быстро. Но ведьма, которая не оставляла следов... такая могла охотиться годами. Десятилетиями.

И я знала, где искать эти следы.

Архив городской канцелярии находился в старой башне на площади Святых Трёх. Пахло там пылью, крысиным помётом и кислым вином, которое пил сторож. Сторож — толстый, лысый мужчина с красным носом и обкусанными ногтями — взял мою серебряную монету и даже не спросил, зачем мне старые записи о смерти.

— Ван дер Хейден? — пробормотал он, перелистывая пыльные фолианты. Его пальцы оставляли на пожелтевших страницах жирные следы. — Был такой. Купец. Торговал специями. Умер пять лет назад. От лихорадки. Жена — Мария — осталась вдовой.

— А до него? — спросила я, достав ещё одну монету. — Кто ещё умирал в этом доме?

Сторож поднял на меня мутные глаза.

— Зачем вам это, девица?

— Я пишу книгу о купеческих семьях Мариса, — солгала я. — Для учёного общества.

Он хмыкнул, забрал монету и продолжил листать. Я стояла рядом, следя за его пальцами. На них были странные пятна — серые, как пепел. Я знала, что это. Пыль старых записей о смерти въедалась в кожу тех, кто слишком долго с ней работал. Сторож сам был немного мёртв.

— Так. Вот. Муж Марии, Якоб ван дер Хейден, умер пять лет назад. До него — его брат, Питер, умер за два года до этого. Тоже от лихорадки. А до них... — он провёл пальцем по странице. — Служанка. Молодая девушка. Умерла от истощения. Тринадцать лет назад. А ещё раньше... — он нахмурился. — Странно.

— Что странно?

— В этом доме за последние двадцать лет умерло семь человек. Все — от лихорадки или истощения. Все — в течение года после того, как начинали служить.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Семь человек за двадцать лет?

— Да. И все — молодые. Красивые. Женщины.

Он посмотрел на меня хитро, как старый кот, поймавший мышь.

— Вы не учёная, девица. Кто вы?

Я достала ещё одну монету.

— Та, кто не хочет, чтобы восьмая умерла зря.

Сторож молча забрал монету. Он понял. В Марисе все всё понимали — просто не все хотели знать.

Я вышла из башни, сжимая в руке список. Семь смертей. Семь молодых женщин. И Мария, которая жила одна в большом доме, не старея, не увядая, с кожей серой, как пепел, под слоем пудры.

Я знала, что она делала. Она не просто пила жизнь. Она пила её медленно, по капле, годами. Она была не хищником. Она была паразитом.

И это делало её опаснее.

Я вернулась в поместье к полудню. Эльза всё ещё сидела в библиотеке, окружённая чашами с травами. Она подняла голову, когда я вошла, и её ноздри раздулись.

— Госпожа Лили, — прошептала она. — Вы пахнете... пылью. И чернилами. И... — она нахмурилась. — И чем-то старым. Как от очень старой книги.

Я усмехнулась.

— Я была в архиве.

— Архив пахнет мёртвыми, — Эльза серьёзно посмотрела на меня. — Но не теми мёртвыми, которые уже ушли. А теми, которые ещё держатся за страницы.

Уид, стоявший у окна, медленно повернул голову. Его фарфоровая маска блеснула в тусклом свете.

— Что ты нашла, Лили?

Я развернула на столе список Афилии. Рядом положила пергамент с записями из архива.

— Семь смертей за двадцать лет. Все в доме ван дер Хейден. Все — молодые женщины. Все — от лихорадки или истощения.

Уид подошёл ближе. Его мёртвые руки, затянутые в чёрные перчатки, легли на стол рядом с моими.

— И что ты думаешь?

— Она не хищник, — сказала я. — Хищник убивает быстро. Жадно. Оставляет следы. А она... она паразит. Она пьёт по капле, годами. Она не убивает своих служанок. Она их... доит.

Уид кивнул медленно, как человек, который подтверждает то, что уже знал.

— Верно. И это делает её опаснее. Хищника можно выследить по крови. Паразита — только по тени.

— А тень? — спросила я.

— Тень ведёт к хозяину, — Уид поднял голову. — Паразит не действует сам. У неё всегда есть тот, кто её создал. Тот, кто её кормит. Тот, кто забирает собранное.

Эльза вдруг подняла голову. Её глаза были широко открыты.

— Госпожа Лили, — прошептала она. — Список... он пахнет...

Она протянула руку к пергаменту с именами Афилии. Её пальцы дрожали.

— Пахнет чем, Эльза? — тихо спросил Уид.

— Им, — девочка побледнела. — Тем, кто пахнет ванилью. И... чем-то ещё. Чем-то холодным. Как лёд. Как... как вы, господин Уид. Но не так. Это другой холод. Это холод... стекла.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Гидеон, — прошептала я. — Он касался списка. Он знал, что я его найду.

Уид медленно кивнул.

— Он играет с тобой, Лили. Он оставляет следы. Он хочет, чтобы ты шла. Но куда он хочет тебя привести... это вопрос.

Я посмотрела на список. Двенадцать имён. Двенадцать женщин. И приписка внизу: «Наблюдай. Г.Л.»

— Я начну с Марии, — сказала я. — Она — паразит. Но её хозяин... его я найду через неё.

Уид молча смотрел на меня. Под маской не было видно его глаз, но я почувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, почти жалостливый.

— Будь осторожна, — тихо произнёс он. — Паразиты редко бывают одни. Рядом всегда... тот, кто их кормит.

Весь остаток дня я готовилась.

Эльза помогла мне выбрать платье — тёмно-зелёное, из тяжёлого шёлка, с высоким воротником, скрывающим шрамы на шее. Оно пахло дёгтем и железом. Оно пахло работой.

— Госпожа Лили, — тихо сказала Эльза, застёгивая пуговицы на моём корсете. — Вы пахнете... яростью. И... чем-то ещё.

— Чем?

— Страхом, — прошептала она. — Но не перед ней. Перед тем, кто за ней.

Я посмотрела на неё в зеркало. Её глаза были серьёзными, почти взрослыми. В пятнадцать лет она видела больше, чем многие старики.

— Ты права, — сказала я. — Но страх — это хорошо. Он делает нас живыми.

Эльза кивнула. Она не стала спорить. Она просто взяла со стола маленький кожаный мешочек и протянула мне.

— Это для вас, — прошептала она. — Я собрала. Розмарин. И шалфей. И... немного соли из освящённых источников. Если она попытается пить вас... бросьте ей в лицо. Это её ослепит.

Я взяла мешочек. Он был тёплым от её рук.

— Спасибо, Эльза.

Она слабо улыбнулась. И юркнула за дверь, как маленькая тень.

Я осталась одна в комнате. Посмотрела на себя в зеркало. Незнакомка смотрела на меня зелёными глазами, холодными, как лёд на канале зимой.

— Пора, — прошептала я.

И вышла в холодный, серый вечер Мариса.

Глава 4. Дом на Канале Господнем

Канал Господень был широким, с каменными набережными и высокими домами по обеим сторонам. Дома были богатыми — с резными фронтонами, с витражными окнами, с медными водосточными трубами. Но даже здесь, в богатом квартале, я чувствовала гниль. Торфяные болота были близко. Они всегда были близко.

Дом ван дер Хейден стоял на углу, там, где канал делал резкий поворот. Он был высоким, с характерным голландским фронтоном, украшенным резным орнаментом в виде виноградных лоз и птиц. Окна были узкими, с зелёными ставнями. На подоконниках стояли горшки с геранью, но цветы выглядели странно — бледными, почти прозрачными, как будто их жизнь медленно уходила.

Я подошла ближе, наклонилась и глубоко вдохнула.

Герань должна была пахнуть терпкой зеленью и сырой землёй. Но я не почувствовала ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая тишина в носу. Как от мёртвого цветка.

Я улыбнулась уголками губ. Это была моя первая зацепка.

Я также заметила ещё кое-что. На пороге дома не было ни пылинки. Ни листика. Ни песчинки. Как будто кто-то стирал его каждый час. Я знала, почему. Ведьмы не могут войти в дом, если на пороге рассыпана смесь соли и пепла сожжённого шалфея. Мария знала это правило. И она стирала свой порог, чтобы никто не мог её выследить.

Но она забыла одно. Что чистота тоже бывает подозрительной.

Горничная ждала меня на мосту через канал, в том месте, где фонарь горел особенно тускло, и тень от каменных перил скрывала нас от случайных прохожих. Она была молодой, пугливой, с обкусанными ногтями и свежим синяком на скуле — фиолетовым, с желтеющими краями. Она дрожала, хотя вечер был тёплым для марта.

— Госпожа не любит, когда её беспокоят, — шептала она, пряча серебряную монету в складках передника. Пальцы у неё были тонкие, с грязью под ногтями — признак того, что она не только служанка, но и стирает, и чистит, и делает всю чёрную работу. — Но если вы придёте как куртизанка... она иногда приглашает девушек из «Дома Роз». Для беседы. Для музыки. Для... — горничная запнулась, покраснела. — Для компании.

Я кивнула, чувствуя, как холодный металл монеты обжигает её дрожащие пальцы. Я знала, как это работает. Богатые вдовы, скучающие в своих больших домах, любили приглашать куртизанок не для плотских утех, а для развлечения. Музыка, стихи, сплетни. Иногда — нечто большее. Но я не боялась этого. Моё тело было защищено ритуалом «Чернения Души». Никто не мог причинить мне вред, не почувствовав вкус пепла на губах.

— Скажи госпоже, что госпожа Лили из «Дома Роз» хотела бы предложить свои услуги, — произнесла я ровно. — Скажи, что я играю на лютне и пою.

Горничная кивнула и юркнула в сторону, словно испугавшись, что её увидят. Я осталась стоять на мосту, глядя, как туман ползёт по воде.

Через несколько минут она вернулась.

— Госпожа ждёт вас, — прошептала она, оглядываясь через плечо. — Но будьте осторожны. Она... она сегодня странная.

— Что значит странная?

Горничная замялась. Её глаза забегали.

— Она... она не ест, — прошептала она наконец. — Уже три дня. Только пьёт вино. И... она разговаривает с кем-то. Но в доме никого нет. Только я.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— С кем она разговаривает?

Горничная побледнела ещё сильнее.

— Не знаю, госпожа. Я не слышу слов. Только... шёпот. Но голос не мужской. И не женский. Как будто... как будто два голоса сразу.

Я кивнула и сунула ей ещё одну монету.

— Молчи об этом. И если что-то случится — беги. Не оглядывайся. Просто беги.

Горничная кивнула, её глаза наполнились слезами. Она юркнула в сторону, и я осталась одна на мосту.

Два голоса. Один — Марии. Второй — чей?

Я вспомнила слова Уида: «Паразиты редко бывают одни. Рядом всегда... тот, кто их кормит».

Я глубоко вздохнула. Воздух пах мокрой штукатуркой, гнилой водой и дымом из печных труб. Честный запах. Он не пытался мне понравиться.

И пошла к дому ван дер Хейден.

Горничная открыла дверь сама. Она была бледнее, чем на мосту, и синяк на скуле стал темнее.

— Госпожа ждёт вас в гостиной, — прошептала она, оглядываясь через плечо. — Но... будьте осторожны. Она сегодня...

— Я знаю, — перебила я её тихо. — Спасибо.

Она кивнула и юркнула в сторону, словно испугавшись, что я передумаю и накажу её за беспокойство. Я осталась стоять в холле, глядя, как она поднимается по лестнице, прижимаясь к стене, как испуганная мышь.

Холл был большим, с высоким потолком и тяжёлыми дубовыми панелями. На стенах висели картины — все в тёмных рамах, все изображали одно и то же: натюрморты с цветами, фруктами, черепами. Тщета — суета сует. Я знала этот жанр. Он был популярен в Марисе. Художники напоминали богачам, что всё бренно, что красота увядает, что смерть неизбежна. Но ведьмы любили эти картины по другой причине: они напоминали им о том, что они победили смерть. По крайней мере, на время.

Я скользила взглядом по полотнам, запоминая детали. Ни одна из картин не была написана недавно. Пыль лежала на рамах ровным слоем. Этот дом застыл во времени.

Но тут я заметила странное. Одна картина — большой натюрморт с черепом, увядшей лилией и песочными часами — висела криво. Словно её недавно снимали и повесили обратно. И под ней, на стене, был прямоугольник более светлой краски. Как будто картину вешали на другое место.

Я запомнила это.

Гостиная была большой, с высоким потолком и тяжёлыми бархатными портьерами тёмно-зелёного цвета. В камине горел огонь, но тепла не было. Я почувствовала это сразу, протянув к нему руки: огонь горел, но воздух оставался холодным. Как будто пламя было нарисованным, ненастоящим.

На стенах висели портреты — мужчины в чёрных камзолах, женщины в кружевных воротниках. Все они смотрели на меня пустыми глазами. Я знала: в семнадцатом веке портреты писали долго, иногда месяцами. Художник должен был поймать душу модели. Но эти портреты... Я посмотрела на них внимательнее. Душ в них не было. Только пустота. Художник не смог их найти, потому что их там уже не было.

Мария ван дер Хейден сидела в кресле у камина.

Она была высокой, худой, с тёмными волосами, убранными в сложную причёску, украшенную жемчужными шпильками. На ней было платье из тёмно-зелёного шёлка, с кружевным воротником и манжетами. Лицо — как маска: белила, румяна, пудра. Слишком много. Даже для аристократки. Я сразу заметила, что кожа под слоем косметики выглядела неестественно — серой, восковой, как у куклы. Особенно вокруг глаз: там, где кожа была тонкой, проступали тёмные вены, похожие на корни.

— Госпожа Лили, — произнесла Мария, не вставая. Голос у неё был низкий, хриплый, как будто она долго не пила. — Я слышала о вас. Говорят, вы лучшая куртизанка в «Доме Роз».

— Говорят многие вещи, госпожа, — ответила я, делая реверанс. Движения были плавными, выверенными — меня учили этому в «Доме Роз». — Я надеюсь, что хотя бы часть из них правда.

Мария усмехнулась. Усмешка была странной: губы растянулись, но глаза остались неподвижными.

— Садитесь. Расскажите мне о себе.

Я села на стул напротив. Я внимательно осматривала комнату, отмечая каждую деталь. В углу стояла клетка с канарейкой. Птица сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Мёртвая. Я заметила это сразу — канарейка не дышала, грудка не поднималась. Но Мария, казалось, не замечала мёртвой птицы в клетке. Или не хотела замечать.

На столе стояла ваза с белыми лилиями. Свежими, только что срезанными. Но я почувствовала: от цветов не пахло ничем. Как будто их сорвали не в саду, а вырастили в темноте, без солнца, без жизни. Я знала: настоящие лилии пахнут сладко, дурманяще. Эти не пахли ничем.

И ещё. Под столом, в тени, я увидела маленькую деревянную шкатулку. Она была закрыта на крошечный замок. Но из-под крышки сочился тонкий, едва заметный дымок. Как от тлеющего ладана. Но я знала, что это не ладан. Это был шалфей. Ведьма жгла шалфей под столом, чтобы перебить свой запах.

Глупая. Шалфей пахнет даже сквозь дерево.

— Вы красивы, госпожа Лили, — произнесла Мария, разглядывая меня. Взгляд был тяжёлым, липким, как мёд. — Ваши волосы... такие огненные. Такие живые.

— Благодарю, госпожа.

— Но вы грустны. Я вижу это в ваших глазах.

Я не ответила. Я смотрела на руки Марии. На них были перчатки до локтя, из тонкой кожи. Но когда Мария подняла руку, чтобы поправить воротник, я увидела: из-под кружева манжеты выглядывает кусочек кожи. Серый, как пепел. Как кожа тех, кто слишком долго пил из чаши ведьмы.

— Что вы любите, госпожа Лили? — спросила Мария.

— Музыку, госпожа. И стихи.

— Ах, как романтично. — Мария усмехнулась. — Сыграйте мне на лютне. Я слышала, вы играете прекрасно.

Я кивнула. Лютня стояла в углу, на специальном стенде. Я взяла её, настроила струны и начала играть. Мелодия была тихой, меланхоличной — старинная голландская баллада о любви и смерти. Я пела тихо, почти шёпотом:

«Тюльпан расцвёл весной, Но осень пришла слишком рано. Лепестки опали, И ветер унёс их в туман...»

Мария закрыла глаза.

И в этот момент я почувствовала: что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, как перед грозой. Температура в комнате упала — я увидела, как моё дыхание превратилось в лёгкий пар. Огонь в камине задрожал, словно от ветра, хотя окна были закрыты, и портьеры не двигались.

Я играла, но мои глаза скользили по комнате. Я заметила: в тени, за тяжёлой бархатной портьерой, что-то двигалось. Что-то большое. Что-то живое. Я услышала тяжёлое дыхание, низкое рычание.