Увядшие лилии

Ангелина Ильина

Увядшие лилии

Глава 1. Пепельная Набережная

Весна в Марисе пахла гнилью.

Я стояла у окна своей комнаты в «Доме Роз» и вдыхала этот запах — тяжёлый, влажный, пропитанный смертью. Не той благородной, сладкой гнилью, что поднималась от тюльпановых полей за городом, от которой у купцов кружилась голова и они скупали луковицы за баснословные деньги. Нет. Это была гниль каналов, где таял последний лёд, обнажая дно, усеянное ржавыми монетами, сломанными куклами и костями собак. Это была гниль торфяных болот, что проступала сквозь камни мостовых, напоминая о том, что город построен на мёртвой земле, на костях тех, кто пытался осушить море и проиграл.

Мои рыжие волосы, тяжёлые и густые, рассыпались по плечам — живое пламя на фоне свинцового неба. Я чувствовала, как серебряные нити, вплетённые в них, холодят кожу головы. Афилия сама вплела их в прошлое полнолуние, шепча слова на языке, который я не хотела знать. Нити были тонкими, как паутина, но тяжёлыми, как цепи. Они напоминали мне о том, что я не просто куртизанка.

Я — оружие.

За окном проплывала барка с тюльпанами. Лодочник пел хриплую песню о любви и смерти, и его голос смешивался со скрипом мачт и плеском воды. Я не слышала песни. Я слушала город.

Город дышал. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Каналы вздыхали, дома скрипели на сваях, как старые кости. Где-то далеко кричала чайка. Где-то близко плакал ребёнок. Я знала: в Марисе всегда кто-то плачет. Это был город слёз, город золота, город теней.

Я повернулась от окна и осмотрела свою комнату. Она была маленькой, но безупречной. Кровать с балдахином из тёмно-красного бархата, стол из дуба, зеркало в серебряной раме. На столе — книга латинских стихов, которую я никогда не читала, и кинжал, который я чистила каждый вечер. Стены были обиты гобеленами, но я знала, что под ними — голый камень, холодный и влажный. Как душа куртизанки.

Сегодня на мне было тёмное шерстяное платье охотницы — простое, без украшений, с высоким воротником, скрывающим шрамы на шее. Оно было тяжёлым, грубым, в отличие от шёлковых нарядов, которые я носила для клиентов. Это платье пахло дёгтем и железом. Оно пахло работой.

Я провела рукой по ткани, чувствуя её шершавость под пальцами. Под платьем, в корсете, лежал кинжал. Я знала его вес, его баланс, его холод. Я знала, что лезвие смазано ядом, который я варила сама. Аконит, белена, соль из освящённых источников. Этого было достаточно, чтобы убить ведьму. Если попасть в сердце.

— Госпожа Лили?

Голос горничной, молодой и испуганный, прервал мои мысли. Я обернулась.

Девочка стояла в дверях, держась за косяк, словно боясь войти. Ей было лет пятнадцать, не больше. Худая, с синяками под глазами и обветренными губами. Проститутка с Дикой Розовой улицы, которую Афилия взяла в «Дом Роз» из жалости. Или из расчёта. Я не спрашивала. Я знала только одно: девочка пахла страхом. Страхом, который не отмывался ни мылом, ни розовой водой.

Но было в ней и что-то ещё. Что-то, что я почувствовала сразу, как только она переступила порог моей комнаты. От неё не пахло ничем. Абсолютной, звенящей пустотой. Как от мёртвого цветка. Как от дыры в воздухе.

Я сузила глаза. Ведьма. Молодая, испуганная, но ведьма.

— Скажи госпоже, что я приду, — произнесла я ровно.

Девочка кивнула и юркнула за дверь, словно испугавшись, что я передумаю и накажу её за беспокойство. Я посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале. Лицо безупречное. Кожа светлая, ровная, без единого пятнышка. Это была не моя кожа. Это была кожа куртизанки «Дома Роз», кожа, купленная ценой ритуала «Чернения Души».

Я закрыла глаза, и воспоминание нахлынуло, как волна.

Афилия привела меня в подвал, где горели свечи из чёрного воска. На столе стояла чаша с тёмной жидкостью, от которой пахло пеплом и горькими травами. «Пей», — сказала она. Я выпила. Жидкость обожгла горло, как расплавленное серебро. Я кричала, но звук не выходил из горла. Когда всё закончилось, я посмотрела в зеркало и увидела незнакомку. Красивую, безупречную, пустую.

С тех пор я не чувствовала холода. Не чувствовала голода. Не чувствовала... почти ничего. Только ярость.

Ярость жила во мне, как второй пульс. Я просыпалась с ней, засыпала с ней, дышала ею. Шесть лет. Шесть лет с тех пор, как моя деревня превратилась в пепел. Не огонь — пепел. Ведьмы не жгли. Они высасывали. Забирали жизнь, цвет, время. Оставляли только серую пыль, которую ветер разносил по полям. Мне было тогда четырнадцать. Я пряталась в погребе, прижав ладонь ко рту, чтобы не кричать. Я слышала, как кричали мои родители. Как кричали соседи. Как кричали дети. А потом — тишина. Только ветер и шёпот ведьм, которые уходили, довольные урожаем.

Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение. Незнакомка смотрела на меня зелёными глазами, холодными, как лёд на канале зимой.

— Пора, — прошептала я.

Я спустилась по скрипучей лестнице. «Дом Роз» днём был тихим, как склеп. Пахло сандалом, дорогим вином и едва уловимым запахом меди — крови, которую никогда не отмыть от дерева. Стены были увешаны картинами: нимфы, купающиеся в ручье, пастушки, играющие на флейте, влюблённые, целующиеся под деревьями. Все они были голыми, все они были красивыми, все они были мёртвыми, как и девушки, что позировали для этих картин.

Я прошла через гостиную, где в кресле у камина сидела Афилия Бэлфорт. Она занимала кресло, хотя огонь не горел — было слишком тепло для марта. На ней было платье из тёмно-синего бархата, с кружевным воротником и жемчужным ожерельем. Ей было сорок два, но выглядела она на двадцать пять. Высокая, с тёмными волосами, убранными в сложную причёску, и глазами цвета старого янтаря. Она пила чай из фарфоровой чашки, и я всегда думала, что Афилия похожа на паука в центре паутины. Красивого, изящного, смертельного.

— Лили, — произнесла она, не поднимая глаз. — Садись.

Я села. Напротив, на столе, лежал свёрток из пергамента, перевязанный чёрной лентой.

— Вчера на Дикой Розовой улице нашли тело, — сказала Афилия, наконец подняв взгляд. — Девочка. Лет шестнадцати. Она... рассыпалась.

Я кивнула. Я знала. Я видела из окна, как служки сметали прах с брусчатки. Серая пыль, которую ветер поднимал в воздух, как пух одуванчика. Прохожие отворачивались, ускоряли шаг. Никто не хотел смотреть. Никто не хотел знать.

— Это третья за месяц, — продолжила Афилия, поставив чашку на блюдце с тихим звоном. — Все молодые. Все с улиц. Все... пустые внутри.

— Ведьма, — произнесла я ровно.

— Да. Но не обычная. Эта... осторожная. Она не оставляет следов. Ни жаб, ни гнили, ни мёртвых животных.

Я нахмурилась. Это было плохо. Ведьмы, которые оставляли следы, были глупыми. Они жадничали, пили слишком много, не могли остановиться. Такие погибали быстро. Но ведьма, которая не оставляла следов... такая могла охотиться годами. Десятилетиями.

— Как ты её найдёшь? — спросила Афилия, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— По запаху, — ответила я. — У них нет запаха.

Афилия усмехнулась, и уголки её губ дрогнули, как крылья бабочки.

— Ты становишься поэтичной, дитя.

— Я становлюсь эффективной.

Афилия придвинула свёрток.

— Здесь список. Имена женщин, которые были замечены рядом с местами находок. Купчихи, вдовы, аристократки. Я не знаю, кто из них ведьма. Но я знаю, что одна из них — точно.

Я развернула свёрток. Внутри был пергамент с именами, написанными аккуратным почерком Афилии. Двенадцать имён. Двенадцать женщин.

Но тут я заметила странное. Внизу листа, под списком, была приписка другим почерком — мелким, острым, почти хирургическим. Одно слово: «Наблюдай». И инициалы: «Г.Л.»

Я подняла взгляд на Афилию. Она не смотрела на меня. Она смотрела в окно, на канал, и её янтарные глаза были тёмными, как старая смола.

— Кто это написал? — спросила я тихо.

Афилия медленно повернулась. На её лице не было ни удивления, ни страха. Только усталая, бесконечная осторожность.

— Это не важно, — произнесла она. — Важно, что он знает о тебе.

— Кто — он?

— Тот, кто платит за мои свечи, — Афилия сделала глоток чая. — Тот, кто присылает мне имена. Тот, кто... наблюдает.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от сквозняка. От понимания. Я не просто охотница. Я — инструмент. А у каждого инструмента есть рука, которая его держит.

— Почему ты даёшь это мне? — спросила я, возвращаясь к списку.

— Потому что ты единственная, кто может это сделать, — ответила Афилия, и её янтарные глаза стали твёрдыми, как старое стекло. — Эндрю занят. Уид... Уид наблюдает. Но ты, Лили... ты чувствуешь их. Ты знаешь, как они пахнут.

Я посмотрела на список. Первое имя: Мария ван дер Хейден. Вдова. Дом на Канале Господнем.

— Я начну с неё, — произнесла я.

Афилия кивнула.

— Будь осторожна. Ведьмы... они не те, кем кажутся.

Я встала.

— Я знаю.

— И ещё одно, — тихо добавила Афилия, когда я уже была у двери. — Если встретишь того, кто пахнет ванилью и формалином... беги. Не спрашивай. Не слушай. Просто беги.

Я не ответила. Я вышла, и дверь за мной тихо закрылась.

Я вышла на улицу, и туман обнял меня, как старый друг. Пепельная Набережная кипела жизнью: торговцы выкрикивали цены, дети бегали босиком по камням, женщины тащили корзины с рыбой. Все пахли. Потом, рыбой, джином, табаком, кожей. Все, кроме...

Я остановилась.

На углу улицы стояла женщина. Высокая, в тёмно-зелёном платье, с кружевным воротником. Лицо — как маска: белила, румяна, пудра. Слишком много. Даже для аристократки. Я видела, как женщина поправляла шляпу, и под кружевом манжеты мелькнул кусочек кожи. Серый, как пепел. Как кожа тех, кто слишком долго пил из чаши ведьмы.

Но я заметила и другое. Женщина несла в руке маленький кожаный мешочек. И от мешочка пахло... ничем. Абсолютной пустотой. Как от мёртвого цветка.

Я знала этот приём. Ведьмы носили с собой саше из розмарина и лаванды, чтобы перебить отсутствие собственного запаха. Но эта — не носила саше. Она несла пустоту в мешочке. Пустоту, которая поглощала любые другие запахи. Это была не маскировка. Это была декларация.

«Я здесь. Я вижу, что ты видишь. Попробуй подойти».

Женщина повернулась и пошла прочь. Я последовала за ней, держась на расстоянии. Я шла легко, бесшумно, как тень. Куртизанки «Дома Роз» умели ходить так — их учили не привлекать внимания, когда это было нужно.

На углу улицы сидел пёс. Тощий, с облезлой шерстью, с поджатым хвостом. Когда женщина прошла мимо, пёс заскулил и прижался к стене. Он не смотрел на неё. Он боялся. Животные всегда знали. Они чувствовали, когда рядом что-то неправильное, что-то мёртвое, притворяющееся живым.

Я ускорила шаг. Я обогнала женщину и посмотрела на крышу дома, к которому та направлялась. На коньке сидел ворон. Обычный чёрный ворон. Но когда он повернул голову, я увидела: у него было две головы.

Обе смотрели на меня. Обе моргали.

Я улыбнулась.

Она знала, что я иду. Она ждала меня.

Но тут я заметила ещё кое-что. На пороге дома ван дер Хейден, через три дома от того, к которому шла женщина, стоял мужчина. Высокий, в чёрном камзоле. Он не смотрел на женщину. Он смотрел на меня. И в его руке был маленький белый цветок. Лилия.

Он поднял руку и медленно, почти лениво, помахал мне.

Моё сердце пропустило удар.

Я знала это лицо. Я видела его один раз, шесть месяцев назад, в «Доме Роз». Клиент, который пришёл не для того, чтобы лечь в постель. Клиент, который просто сидел в гостиной, пил чай и смотрел на девушек. Смотрел так, будто оценивал холсты для своей коллекции.

Гидеон Лингрист.

Я остановилась. Женщина в зелёном платье исчезла за углом. Ворон на крыше каркнул и улетел. А Гидеон всё ещё стоял на пороге, и его серебряные глаза сияли в тумане, как две холодные монеты.

Он улыбнулся. И исчез.

Я осталась стоять на мостовой, чувствуя, как туман обвивает мои лодыжки, как холод пробирается под платье. Впервые за шесть лет я почувствовала не ярость. Я почувствовала страх.

Не перед ведьмой. Перед мужчиной, который пах ванилью и формалином.

Я вернулась в «Дом Роз» только к вечеру. Туман стал гуще, фонари на набережной горели тусклыми жёлтыми пятнами. В гостиной меня ждала Афилия.

— Ну? — спросила она.

— Мария ван дер Хейден, — произнесла я, снимая перчатки. — Это она.

Афилия кивнула, словно ожидала этого.

— Что ты сделала?

— Ничего. Ещё не время. Я хочу посмотреть, как она живёт. Кто к ней приходит. Кого она убивает.

Афилия усмехнулась.

— Ты становишься терпеливой, дитя.

— Я становлюсь умной.

Афилия встала и подошла к окну.

— Эндрю хочет видеть тебя. Он в кабинете.

Я кивнула и поднялась на второй этаж. Кабинет Эндрю был маленькой комнатой в конце коридора, заваленной бумагами, картами и бутылками с мутной жидкостью. Эндрю Бэлфорт сидел за столом, листая какую-то книгу. Ему было тридцать пять, но он выглядел старше. Волосы начинали седеть, под глазами залегли тени, но глаза оставались ясными, холодными, как лёд на канале зимой.

— Лили, — произнёс он, не поднимая глаз. — Садись.

Я села. Эндрю был единственным мужчиной, которого я не боялась. Он нашёл меня шесть лет назад, когда я бродила по дорогам, дикая, голодная, с кинжалом в руке. Он научил меня убивать. Он научил меня прятаться. Он научил меня быть куртизанкой.

— Я слышал, ты нашла ведьму, — сказал он, наконец подняв взгляд.

— Да.

— Что ты собираешься делать?

— Ждать.

Эндрю усмехнулся.

— Терпение — добродетель, которую я в тебе воспитал. Но будь осторожна. Ведьмы... они чувствуют, когда за ними охотятся.

— Я знаю.

Эндрю посмотрел на меня долго, внимательно, словно пытаясь прочитать что-то в моих глазах.

— Лили... — произнёс он тихо. — Ты помнишь, зачем ты это делаешь?

Я кивнула.

— Чтобы они заплатили.

— Нет, — сказал Эндрю. — Ты делаешь это, чтобы не сойти с ума. Чтобы не стать одной из них.

Я не ответила. Я встала и вышла из кабинета, не оглядываясь.

Но у двери я остановилась. Я вспомнила приписку на списке. «Наблюдай. Г.Л.»

— Эндрю, — произнесла я, не оборачиваясь. — Кто такой Гидеон Лингрист?

В кабинете повисла тишина. Долгая, тяжёлая тишина. Я слышала, как Эндрю медленно выдыхает.

— Откуда ты знаешь это имя? — его голос стал низким, опасным.

— Он был в списке, — солгала я. — Под припиской.

Ещё одна пауза. Потом — тихий, усталый вздох.

— Лингрист... — произнёс Эндрю. — Анатом. Художник. Коллекционер. Говорят, он живёт в Марисе дольше, чем должен был бы. Говорят, он ищет способ остановить время. Говорят... — Эндрю запнулся. — Говорят, он не тот, за кого себя выдаёт.

— Что ты знаешь о нём?

— Только то, что его имя не должно было попасть в твой список, — тихо ответил Эндрю. — И что если оно попало... значит, кто-то хочет, чтобы ты его нашла.

Я кивнула и вышла. В коридоре я столкнулась с Уидом.

Он стоял у окна, высокий, худой, в чёрном камзоле с серебряной вышивкой. На его лице была маска — фарфоровая, белая, с трещиной, склеенной золотом. Я видела эту маску каждый день, но каждый раз моё сердце сжималось от странного, необъяснимого страха. Не перед ним — перед тем, что скрывалось под маской.

— Госпожа Лили, — произнёс он, и его голос был тихим, как шелест сухих листьев. — Я слышал, вы нашли нашу даму.

— Да, — ответила я, останавливаясь.

— Осторожнее с ней, — сказал Уид. — Она не та, кем кажется.

— Они все не те, кем кажутся, — произнесла я.

Уид усмехнулся, и я подумала, что усмешка звучит иначе, когда её произносит тот, у кого нет лица.

— Верно, — сказал он. — Но некоторые... некоторые особенно искусны в притворстве.

Он поклонился и прошёл мимо, бесшумный, как тень. Я смотрела ему в спину и думала: кто ты, Уид? Что ты скрываешь под этой маской? Почему ты помогаешь мне?

Но я не спрашивала. Я знала: в этом городе каждый что-то скрывает. Даже я сама.

И даже тот, кто пахнет ванилью и формалином.

Глава 2. Девочка с Дикой Розовой

Ночь в Марисе не приносила облегчения. Она лишь сгущала тени, превращая город в гигантский, дышащий лабиринт, где каждый переулок мог стать последним.

Я вышла через чёрный ход «Дома Роз» в узкий, продуваемый ветром переулок. Мне просто необходимо было подышать. Воздух в борделе, даже пропитанный сандалом, дорогими духами и розовой водой, казался мне спертым. Он пах чужой похотью, страхом и ложью. Здесь, в переулке, пахло мокрой штукатуркой, гнилой водой и дымом из печных труб. Это был честный запах. Он не пытался мне понравиться.

Я прислонилась спиной к холодной кирпичной стене, закрыв глаза. Серебряные нити в волосах слегка позвякивали от ночного бриза, холодя кожу головы. В голове всё ещё стояла картина двуглавого ворона, моргающего мне в такт. И лицо Гидеона на пороге. Его ленивый, уверенный взмах рукой.

«Я вижу тебя. Я всегда вижу тебя».

— Вы слишком громко думаете, госпожа Лили, — раздался голос.

Я мгновенно открыла глаза. Моя рука метнулась к кинжалу в корсете, пальцы обхватили рукоять, привычно нащупывая знакомые насечки. Но я замерла.

Перед мной, словно соткавшись из самого тумана, стоял Уид. Он не подошёл — он просто оказался здесь. Бесшумный, как падение снега. На нём был тот же чёрный камзол с серебряной вышивкой, но в полумраке переулка его фарфоровая маска казалась не белой, а призрачно-серой. Трещина, склеенная золотом, поблёскивала в свете единственного уличного фонаря, словно молния, застывшая в фарфоре.

Я медленно отпустила рукоять кинжала, но мышцы остались напряжёнными, готовыми к броску.

— Вы следите за мной? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я ненавидела, когда кто-то подходил ко мне незамеченным. Это было признаком слабости.

— Я наблюдал за вами с крыши дома напротив, — ответил Уид. Его голос был тихим, сухим, как шелест прошлогодней листвы по брусчатке. — Когда вы шли по Пепельной Набережной. Когда вы смотрели на ворона. Вы хорошая охотница, Лили. Но вы слишком увлечены добычей, чтобы заметить, кто охотится за вами.

Я нахмурилась, скрестив руки на груди, чтобы скрыть лёгкую дрожь.

— За мной никто не охотится. Я сама хищник.

Уид слегка наклонил голову. Движение было плавным, неестественно точным, без единого лишнего микродвижения.

— Мария ван дер Хейден — не хищник, — произнёс он. — Она лишь приманка. Жирная, глупая приманка, которую кто-то оставил на Канале Господнем, чтобы проверить, кто из охотников Мариса достаточно дерзок, чтобы клюнуть. Вы клюнули, госпожа. И теперь настоящий зверь знает, где вы.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от ветра. Я знала, что Уид не лжёт. В этом городе все лгали, кроме мертвецов. А Уид... Уид пах смертью. Не той гнилью, что шла от каналов, а чистой, стерильной смертью склепа.

— Кто вы на самом деле? — тихо спросила я. — Вы не человек. Я вижу, как вы двигаетесь. Я слышу, как вы дышите... вернее, как вы не дышите.

Уид замер. На мгновение в переулке повисла тишина, нарушаемая лишь далёким плеском воды о сваи и моим собственным учащённым сердцебиением.

Медленно, с пугающей грацией, он поднял правую руку. На ней была надета тонкая чёрная кожаная перчатка. Уид зацепился пальцами левой руки за край перчатки и медленно стянул её.

Я затаила дыхание.

Под перчаткой обнажилась рука. Кожа была мертвенно-бледной, почти прозрачной, как старый пергамент, натянутый на кости. Под ней не было ни капли румянца. Вены проступали тёмными, почти чёрными корнями, уходящими под рукав камзола. Пальцы были длинными, аристократичными, но ногти имели слегка синеватый оттенок.

Он протянул руку ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к шершавому кирпичу, но Уид лишь коснулся кончиками пальцев моей щеки.

Прикосновение было ледяным. Таким холодным, что кожа мгновенно покрылась мурашками, а в висках пульсировало от резкого перепада температур. От него не исходило никакого тепла. Никакого пульса. Только вековой, каменный холод могилы.

— Я не человек, госпожа Лили, — произнёс Уид, и в его голосе впервые прозвучала усталость. Бесконечная, тягучая усталость существа, которое слишком долго смотрит на мир. — Я вурдалак. Я пью кровь, чтобы поддерживать в этом теле иллюзию жизни. Но я не пью кровь невинных. Я беру лишь то, что само просится в могилу: кровь убийц, насильников и тех, кто продал душу за золото.

Я смотрела на его мёртвую руку, лежащую на моей горячей щеке. Страх, который я ожидала почувствовать, не приходил. Вместо него было странное, щемящее любопытство. Его кожа была сухой и гладкой, как мрамор. В этом прикосновении не было похоти, не было угрозы. Только холодное, почти научное любопытство.

— Почему вы здесь? — прошептала я. — Почему вы помогаете мне? Зачем вам охотница на ведьм?

Уид медленно убрал руку. Я почувствовала, как к щеке мгновенно приливает жар. Он снова начал натягивать кожаную перчатку, пряча свою мёртвую плоть от мира. Когда он закончил, он шагнул ближе. Туман обвил его ноги, словно признавая в нём хозяина.

Он наклонился к моему лицу. Я почувствовала запах, исходящий от него: озон, старая пыль, сухие лепестки роз и что-то металлическое, напоминающее запёкшуюся кровь.

— Потому что, госпожа Лили, — прошептал он, и его голос вибрировал где-то глубоко в моей груди, — вы пахнете местью.

Он отстранился, и в свете фонаря фарфоровая маска блеснула.

— Ваша месть чиста. Она не замутнена жаждой власти или золота. Она горит так ярко, что я вижу её даже сквозь этот проклятый туман. А я... я обожаю этот запах. Он напоминает мне о том времени, когда я ещё был способен чувствовать.

Я молчала. Моё сердце билось ровно и тяжело. Я изучала его маску, пытаясь понять, что скрывается за этой фарфоровой улыбкой.

— Мария ван дер Хейден умрёт сегодня ночью, — сказала я наконец, возвращаясь к сути. — Но вы сказали, что она лишь приманка. Кто её хозяин?

— Тот, кто носит маску не на лице, а на душе, — ответил Уид. — Тот, кто пахнет формалином, ванилью и чужими жизнями. Вы встретите его, Лили. Он сам найдёт вас. И когда это случится... не верьте его глазам. Верьте только своему кинжалу.

Он отступил в тень, и его силуэт начал сливаться с мраком переулка.

— Уид! — окликнула я его.

Он остановился, не оборачиваясь.

— Что будет со мной? — спросила я, и в моём голосе впервые за много лет прозвучала не ярость, а усталость. — Если я пойду за ним... я выживу?

Из темноты раздался тихий, сухой смех. Он не был злым. Он был печальным.

— Вы уже мертвы, госпожа Лили. Ваша деревня умерла шесть лет назад. Вы просто слишком упрямы, чтобы лечь в землю. Но если вы хотите дойти до конца... приходите ко мне. Я дам вам то, чего нет у ваших серебряных нитей. Я дам вам знания мёртвых.

Туман сгустился, и когда порыв ветра разогнал его, переулок был пуст. Только на мокрой брусчатке, там, где только что стоял Уид, лежал маленький, идеально белый лепесток лилии.

Я медленно опустилась на корточки и подняла его. Лепесток был холодным, как лёд, и совершенно сухим. Он не увядал. Он был законсервирован, как бабочка в янтаре.

Я сжала его в кулаке, развернулась и пошла обратно в «Дом Роз». Мне нужно было готовиться. Сегодня ночью Мария ван дер Хейден умрёт. А завтра... завтра начнётся настоящая охота. И теперь я знала, что пахнет формалином и ванилью.

Но прежде чем вернуться, я сделала кое-что ещё.

Я вернулась на Дикую Розовую улицу. Узкий, кривой переулок, где дома стояли так близко, что почти касались друг друга крышами. Здесь пахло мочой, дешёвым джином и отчаянием. Здесь жили те, у кого не было другого выхода. Здесь продавали тела за медяки и тёплую еду.

Я знала, зачем пришла. Та девочка — та, что пахла пустотой — была здесь. Я видела её сегодня утром. Я видела, как она дрожала, как её глаза были пустыми, как от неё не пахло ничем. Ведьма. Молодая, испуганная, но ведьма.

И я знала, что если я не заберу её сейчас, её заберёт кто-то другой. Кто-то, кто не спросит, кто она. Кто-то, кто использует её и выбросит, как использованную тряпку.

Я нашла её в комнате на чердаке — маленькой, холодной каморке под крышей, где спали самые дешёвые девушки. Она сидела на краю кровати, обхватив колени, и смотрела в стену. Её глаза были пустыми, как у куклы, из которой вынули начинку.

— Эльза, — тихо произнесла я.

Девочка вздрогнула и медленно повернула голову. Она не удивилась, увидев меня. Она просто смотрела, как смотрят те, кто уже давно перестал ждать чуда.

— Госпожа Лили, — прошептала она. Голос был тонким, как свист ветра в щелях.