КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

Корнелиус Ангерсти.

Его аура — чёрная дыра, как всегда — вошла в зал, как цунами. Все нити — все до единой — дрогнули. Отклонились. Как трава перед ветром.

Но моя — моя нить — не отклонилась.

Она — продолжала тянуться вверх. В небо. В мир по ту сторону тумана. Как будто чёрная аура Корнелиуса — не имела над ней власти.

Корнелиус остановился. Посмотрел на меня.

И я увидела — увидела — как его фиолетовые глаза сузились. Как будто он заметил. Как будто он почувствовал.

Он не сказал ни слова. Просто — кивнул. И прошёл к кафедре.

Но я знала.

Он знает.

Он знает, что со мной что-то не так. Он знает, что моя аура изменилась. Он знает — больше, чем говорит.

Лекция началась. Старший Вольранг говорил о «первичных эманациях» и «слоях ауры». Его голос был монотонным, как стук метронома. Но я не слушала. Я смотрела на нити.

И вдруг — я увидела это.

От Корнелиуса — от его чёрной ауры — тянулась нить. Тонкая. Красная. Она шла... ко мне.

Я замерла.

Она была слабой. Почти невидимой. Но — настоящей. Она тянулась от его груди — от самого центра его ауры — прямо к моему лбу. К тому самому следу.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла.

— Что... — прошептала я.

Лиам посмотрел на меня. — Что?

— Ничего, — я отвела взгляд. — Просто... голова болит.

Но я знала.

Корнелиус — связан со мной.

И этот след на моём лбу — его работа.

Я провела пальцем по следу. Он пульсировал в такт с красной нитью. Как сердце. Как обещание.

И я поняла — я вляпалась. По-настоящему.

ГЛАВА 3. ТОТ, КТО НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УЛЫБАТЬСЯ

I. Полдень, или Как я научилась есть рагу, которое не пытается меня сожрать

Столовая встретила меня тем же, чем вчера — запахом специй, чего-то металлического и двумя сотнями пар глаз, которые теперь смотрели на меня с интересом.

Интерес — это хуже, чем презрение. Презрение — понятно. С ним можно работать. Интерес — это когда ты как насекомое под микроскопом. И никто не решает, препарировать тебя или просто посмотреть.

Я нашла свободное место в самом конце зала, у окна, за которым висел серый туман. Села. Заказала рагу из теней.

Рагу из теней.

Звучит как название дешёвого романа, который я бы прочитала в четырнадцать, чтобы пощекотать нервы. На самом деле — это чёрная жижа, в которой плавали кусочки мяса непонятного происхождения и фиолетовые коренья. Запах был пряным, но слегка отдавал озоном.

— Не советую есть ложкой, — раздался голос справа.

Я обернулась. Рядом сел Лиам. Тот самый демон, которому я помогла вчера на лекции.

— Почему? — спросила я, держа ложку на весу.

— Потому что оно может укусить, — серьёзно ответил он. — Тени в рагу иногда бывают живыми. Лучше макать хлеб.

Он протянул мне корзину с чёрным хлебом. Я неуверенно отломила кусок и макнула его в жижу. Кусочек действительно дёрнулся, но потом успокоился. Вкус был странным — горьковатым, с нотками чего-то дымного и сладкого одновременно. Как будто в рагу добавили мёд и пепел.

— Спасибо, — сказала я. — За хлеб. И... извини за вчера. Я не хотела выставить тебя слабым.

Лиам пожал плечами. — Ты спасла меня от позора. Если бы я потерял контроль, меня бы отправили в Изолятор. А оттуда мало кто возвращается прежним. Так что... спасибо.

— Слушай, — он наклонился ближе. — Ты... видящая, да?

Я замерла с куском хлеба во рту.

— Что?

— Видящая, — повторил он. — Ты видела мою ауру. Вчера. Когда я терял контроль. Ты видела.

Я молчала. Думала — признаться или соврать.

— Да, — сказала я наконец. — Вижу. С рождения.

Он присвистнул. — Серьёзно? И... как это?

— Как головная боль, — честно ответила я. — Постоянная. Потому что все ауры — как музыкальные шкатулки, которые играют одновременно. И каждая — на свой лад.

Он засмеялся. Впервые за всё время, что я его знала. Смех был тихим, но настоящим.

— Блин, — он покачал головой. — Я думал, это только у меня так. У меня — с аурами. Не с видением. Но — то же самое. Я чувствую эмоции. Особенно — чужие. Это... утомительно.

Я посмотрела на него. Впервые — по-настоящему.

Его аура была мягкой. Тёплой. Без колючек. Без липкости. Просто — честной.

— Ты... первый демон, который не смотрит на меня как на уродца, — тихо сказала я.

Он моргнул. — Что?

— Ну... — я пожала плечами. — Я — теплокровная. В Академии демонов. Все смотрят на меня как на... мишень. Или как на диковинку. А ты... ты просто разговариваешь.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Может, потому что я сам — немного уродец, — он указал на свои уши. Они были чуть острее, чем у обычных демонов. С лёгкой зазубриной на кончике. — Меня в детстве дразнили. Говорили, что я — полукровка. Что моя мать спала с кем-то не той расы.

— И?

— И я научился не обращать внимания, — он пожал плечами. — А потом — понял, что быть «не таким» — это не недостаток. Это — оружие. Потому что когда все смотрят на тебя как на странного — они не замечают, что ты смотришь на них.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

— Ты мудрый, Лиам.

— Я не мудрый, — он усмехнулся. — Я просто выжил. А это — почти одно и то же.

Мы ели молча какое-то время. Вокруг гудели голоса, звенели приборы. Я чувствовала их ауры — липкие, колючие, любопытные. Но рядом с Лиамом — они казались дальше. Как будто его тёплая аура создавала вокруг нас маленький купол спокойствия.

— Слушай, — он вдруг положил ложку. — Ты работаешь в «У Старого Ворона», да?

Я замерла. — Откуда ты знаешь?

— Я там бываю, — он пожал плечами. — В выходные. Слушаю музыку. Пью эль. И... — он посмотрел на меня. — Вижу там одну девушку. Подают эль в будни. А в выходные — танцуют под шалью.

Моё дыхание перехватило.

— Я... не знаю, о ком ты, — пробормотала я.

— Знаешь, — он усмехнулся. — Я не слепой, Тиша. Я чувствую ауры. И аура той танцовщицы... она твоя. Такая же тёплая. Такая же... честная.

Я молчала. Не знала — признаться или отрицать.

— Не бойся, — он тихо сказал. — Я не скажу никому. Но... будь осторожна. В «У Старого Ворона» бывают разные люди. И не все — добрые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он подмигнул. — Мы же — немного уродцы. Должны держаться вместе.

Я улыбнулась. И впервые за весь день — почувствовала, что в этом городе у меня есть друг.

II. Таверна, или Как я научилась носить поднос, не роняя его

К вечеру дождь усилился. Я шла по узким переулкам Нижнего Города, прижимая к груди сумку с переодевалкой. Факелы здесь горели тускло, а тени казались живыми — они шевелились, тянулись к тебе, шептали что-то на языке, который я не понимала, но чувствовала.

И я видела нити.

От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого факела. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Вверх. В небо.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались.

Таверна «У Старого Ворона» стояла на углу двух улиц, в здании, которое когда-то, наверное, было складом. Стены — из тёмного камня, с высеченными на них символами, которые я не могла прочитать, но которые, я знала, отпугивали нежеланных гостей. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медным кольцом в виде вороньего клюва.

Я толкнула её и вошла.

Внутри было тепло, шумно и пахло элем, жареным луком и чем-то ещё — потом, дымом, жизнями. Таверна была набита битком. Демоны низшего ранга, наёмники, торговцы, беглецы — все они сидели за столами, пили, ругались, играли в кости.

И все — все — имели нити.

Я замерла на пороге.

Ауры — густые, перемешанные, как клубок змей. Но теперь я видела не только ауры. Я видела связи. Кто с кем связан. Кто кого любит. Кто кого ненавидит. Кто кого предаст.

Это было... оглушительно.

— Тиша! — рявкнул Гром из-за барной стойки. — Ты опоздала! Переодевайся и выноси поднос!

Гром был огромным демоном с бычьими рогами и руками, толщиной с мои бёдра. И от него тянулась нить. Золотая. Толстая. Она шла... ко мне.

Я моргнула.

— Хозяин... — я подошла ближе. — Вы... связаны со мной?

Он поднял бровь. — Что?

— Ваша аура... от неё идёт нить. Ко мне.

Гром посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Ах вот ты какая, — он оперся локтями на стойку. — Видящая, да?

Я замерла. — Вы... знаете?

— Знаю, — он кивнул. — Думал, ты не заметишь. Большинство людей не замечают. Но ты — не большинство.

Он налил себе кружку эля. Выпил половину.

— Моя жена была видящей, — сказал он тихо. — Покойная. Она видела ауры. Нити. Связи. Говорила, что это — дар. И проклятие.

Я молчала.

— Она умерла десять лет назад, — продолжил он. — Во время Прорыва. Защищала таверну. Защищала — меня.

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль. Старая. Глубокая.

— Когда ты вошла сюда в первый раз, — сказал он, — я увидел твою ауру. Белую. Чистую. И я понял — ты видящая. Как она.

— Почему вы не сказали?

— Потому что, — он пожал плечами, — тебе и так тяжело. Ты — теплокровная в Академии демонов. Тебе и так все хотят причинить боль. Зачем добавлять ещё один груз?

Я почувствовала, как у меня щиплет в глазах.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он фыркнул. — А теперь — иди. Переодевайся. У нас сегодня полно. И — Тиша?

— Да?

— Будь осторожна, — он посмотрел на меня серьёзно. — В этом городе — не только демоны опасны. Здесь — тени тоже имеют зубы.

Я кивнула. И пошла в подсобку.

Работа подавальщицей в таверне — это не просто носить поднос. Это — искусство. Искусство не смотреть в глаза. Искусство не реагировать, когда кто-то хватает тебя за запястье. Искусство улыбаться, когда тебе хамят. Искусство чувствовать ауры, но делать вид, что ты их не видишь.

Но сегодня — сегодня всё было иначе.

Потому что я видела нити.

И они — говорили.

Не словами. Эмоциями. Намерениями.

Я несла поднос с элем к столу, где сидели трое наёмников. Их нити были красными — злость, агрессия, желание драться. Но одна — тонкая, серебряная — шла от самого молодого из них. Она тянулась... к девушке за соседним столом.

Он влюблён, поняла я. И боится признаться.

Я поставила кружки. Молодой наёмник посмотрел на меня. Потом — на девушку. Потом — снова на меня.

— Эй, — он тихо позвал. — Ты... видишь что-то?

Я замерла. — Что вы имеете в виду?

— Ты смотришь на меня, — он нахмурился, — как будто знаешь что-то, чего я не знаю.

Я улыбнулась. — Может, я просто хорошо обслуживаю.

Он усмехнулся. — Может быть.

Я пошла дальше. Но краем глаза видела — он посмотрел на девушку. Долго. Потом — встал. И подошёл к её столу.

Через пять минут они уже смеялись вместе.

Я улыбнулась.

Это — дар, поняла я. Я могу видеть, что скрыто. Я могу помогать.

Но потом — я увидела другое.

За столом в углу сидел демон. Крупный. С рогами, как у Грома, но длиннее. Его аура была чёрной — не такой, как у Корнелиуса. Грязной. Липкой. И от него тянулась нить. Тонкая. Красная. Она шла... к бармену.

К Грому.

Я замерла.

Что это?

Я присмотрелась. Нить была тонкой. Почти невидимой. Но — настоящей. Она тянулась от груди демона — прямо к горлу Грома.

Он хочет его убить, поняла я. Сегодня. Сейчас.

Я поставила поднос. Подошла к Грому.

— Хозяин, — прошептала я. — За угловым столом. Демон с длинными рогами.

Гром посмотрел. Лицо его не изменилось. Но я увидела, как его пальцы сжались на краю стойки так, что костяшки побелели.

— Что он?

— Он... связан с вами, — я сглотнула. — Красной нитью. К горлу.

Гром сглотнул. — Понятно.

Он потянулся под стойку. Достал что-то. Дубину? Нет. Меч. Короткий. Широкий. С рунами на лезвии.

— Тиша, — он тихо сказал. — Иди в подсобку. Сейчас.

— Но...

— Сейчас, — он посмотрел на меня. В его глазах была сталь. — И не выходи, пока я не позову.

Я кивнула. И побежала.

За дверью подсобки я услышала — крик. Звон стекла. Рык.

Потом — тишину.

Через минуту дверь открылась. Гром стоял на пороге. В руках — меч. На лезвии — чёрная кровь.

— Он мёртв, — сказал он тихо. — Но придут другие. Его друзья.

— Что... что случилось?

— Он был наёмником, — Гром вытер меч тряпкой. — Кто-то заплатил ему, чтобы убить меня. Забрать таверну.

— Кто?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. — Но ты — увидела. Ты — спасла мне жизнь.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Я... просто увидела нить.

— Этого достаточно, — он положил руку мне на плечо. — Ты — дар, Тиша. Не проклятие. Дар.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы.

Потому что впервые за долгое время — я почувствовала, что моя способность видеть — нужна. Что она — полезна. Что она — не делает меня уродом.

III. Выходной, или Как я стала Наоми

Суббота.

Я проснулась рано. Солнце — или то, что в Логтирсе считалось солнцем — ещё не встало, но небо уже светлело, становясь из чёрного серым. Я лежала в своей маленькой комнате на чердаке пансиона, который снимала на последние деньги, и смотрела в потолок.

Сегодня — выходной. Сегодня — она.

Я встала. Умылась. Приготовила всё заранее.

Чёрное платье. Не то, что в будни. Другое. С глубоким вырезом, с открытыми плечами, с длинной юбкой, которая развевалась при каждом движении. Ткань — тяжёлая, бархатная, цвета полуночи. Я купила его на рынке за две серебряные монеты — все деньги, что были.

Шаль. Серебряная, с монетами по краю. Она закрывала лицо — от лба до подбородка. Видны были только глаза.

Макияж. Густой, тёмный. Чёрная подводка, тени, длинные ресницы. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. Волосы — распущенные, чёрные, с лёгкими волнами.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Это была не Мартиша. Не Тиша.

Это была Наоми.

Имя, которое я придумала себе сама. Которое никто не знал. Кроме тех, кто видел меня под шалью.

Наоми.

Это имя — не случайное. Это имя, которое мне дал брат. Старший. Тот, который три года назад ушёл из дома. Не умер. Просто — ушёл. Оставил записку: «Прости. Мне нужно исчезнуть». И исчез.

«Слушай, Тиша. Если когда-нибудь ты потеряешься — если мир станет слишком тяжёлым — назовись Наоми. Это наше секретное имя. Оно значит 'моя радость'. И пока ты помнишь это имя — ты не потеряна. Ты — моя».

Он исчез на следующий день.

А я — запомнила.

И теперь, каждый выходной, когда я надевала шаль и становилась Наоми, я — звала его. Как будто он услышит мои песни и вернётся.

Я вышла из пансиона, когда было ещё темно. Прошла по переулкам, избегая главных улиц. Добралась до таверны с чёрного хода — через узкую дверь в переулке, которая вела прямо в подсобку.

Гром уже ждал.

— Наоми, — кивнул он. — Сегодня полно. Будь осторожна.

— Всегда осторожна, — я улыбнулась. Под шалью улыбку не было видно. Но он понял.

Я прошла в зал. Он уже начинал наполняться. Демоны, торговцы, наёмники — все они пришли сюда не только ради эля. Они пришли ради неё. Ради таинственной танцовщицы, чьего лица никто не видел.

Я поднялась на маленькую сцену в центре зала. Музыканты — трое: барабанщик, флейтист и лютнист — уже были на местах. Они кивнули мне.

Музыка началась.

Медленная. Тягучая. Восточная. Барабаны — как сердцебиение. Флейта — как ветер в дюнах. Лютня — как шёпот любовника.

Я начала танцевать.

Я не училась этому. Я просто — чувствовала. Музыка входила в меня через кожу, через кровь, через кости. И выходила — движением.

Руки — как крылья. Бёдра — как волны. Повороты — как вздохи. Я не смотрела на публику. Я смотрела в небо. В туман. В что-то, чего они не видели.

Зал замер.

Двести пар глаз смотрели на меня. Двести аур — замерли. Даже демоны-наёмники, которые обычно ругались и дрались, теперь сидели тихо, с открытыми ртами.

Я была не просто красива. Я была гипнотична. Каждое движение — как заклинание. Каждый поворот — как обещание. Я не танцевала для них. Я танцевала над ними. Как королева. Как богиня. Как та, кого нельзя коснуться.

И только где-то в глубине души я чувствовала — это неправильно.

Потому что под шалью я пряталась. Не от них. От себя.

Я боялась, что если покажу лицо — меня снова увидят как теплокровную. Как слабую. Как жертву. А под шалью я была Наоми. И они видели только меня. Не мою кровь. Не мою расу. Только меня.

Танец закончился. Я опустила руки. Поклонилась.

Зал взорвался аплодисментами.

Я сошла со сцены. Прошла через зал, игнорируя взгляды. И исчезла за чёрной дверью.

IV. Песня, или Как всё началось

Гром налил мне кружку горячего вина.

— Ты сегодня была... другой, — сказал он, садясь напротив. — Что-то в тебе изменилось.

— Что именно?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Как будто ты стала... сильнее. Или опаснее.

Я усмехнулась. — Спасибо, хозяин.

— Это не комплимент, — пробурчал он. — Это предупреждение.

Я молчала. Пила вино. Оно было горячим, сладким, с нотками корицы.

— Спой, — вдруг сказал Гром.

— Что?

— Спой. Ты же умеешь. Я слышал, как ты напеваешь, когда моешь посуду. Голос у тебя... странный. Но красивый.

Я замялась. Я не пела при людях. Никогда. Но сегодня... сегодня что-то во мне хотело петь. Как будто внутри меня проснулось что-то, что долго спало.

— Ладно, — я поставила кружку. — Только одну.

Гром кивнул музыкантам. Они заиграли тихо, почти неслышно.

Я закрыла глаза. И начала петь.

Это была новая песня. Не та, что я знала. Что-то другое. Что-то, что пришло само. Как будто я знала её всегда. Как будто она жила где-то в моей памяти, в самом дальнем уголке, и ждала, когда я её выпущу.

*Серебро на моих глазах — Не смотри, кто я, не спрашивай, как. Я — туман, я — дым, я — ничто, Я — то, чего ты не найдёшь.

Монеты звенят — считают грехи, Каждая — чья-то украденная мечта. Я танцую — и мир забывает себя, Я пою — и время останавливается.

Но когда рассвет коснётся земли, Я исчезну. Как будто меня не было. А ты — проснёшься. И не вспомнишь. Только шрам на душе останется...*

Голос был низким, бархатным, с хрипотцой. Он заполнял зал, как дым. Как туман. Как что-то, от чего волосы на затылке вставали дыбом.

Зал замер. Полностью. Абсолютно. Даже музыка стихла. Музыканты смотрели на меня, как заворожённые.

Я закончила. Открыла глаза.

Тишина.

Абсолютная. Мёртвая.

Потом — кто-то захлопал. Медленно. Потом — ещё кто-то. Потом — весь зал.

Но я не слышала аплодисментов. Я слышала только своё сердце, которое билось так быстро, что казалось — оно сейчас выскочит.

Что это было?

Что я спела?

Гром смотрел на меня. Его лицо было серым. Пальцы сжимали край кружки так, что костяшки побелели.

— Наоми, — тихо сказал он. — Что это было?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я... я не знаю этих слов. Они... пришли сами.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — отвёл взгляд.

— Иди, — сказал он. — Отдохни. Сегодня ты больше не работаешь.

Я кивнула. Встала. Накинула плащ поверх платья. Вышла через чёрную дверь.

На улице шёл дождь. Мелкий, противный. Я шла по переулку, и слова песни крутились в голове, как заевшая пластинка.

Серебро на моих глазах... Я исчезну. Как будто меня не было... Только шрам на душе останется...

Я дрожала. Не от холода. От чего-то другого. От чего-то, чего я не понимала.

И где-то далеко, за туманом, за серым небом Логтирса, я почувствовала — кто-то услышал.

Кто-то ждал.

ГЛАВА 4. ПОЛУНОЧНЫЙ ШЁПОТ

I. Сон, или Как я попала туда, откуда не хотела уходить

До пансиона я добралась, как в тумане. Поднялась по скрипучей лестнице. Вошла в свою комнату. Разделась. Упала на кровать, не снимая даже платья.

Я не хотела спать.

Потому что я знала — знала — что если засну — я вернусь. В мир по ту сторону тумана. К Пугаку. К нему.

К тому, чью ауру я чувствовала даже здесь. В Логтирсе. Чёрную. Древнюю. Одинокою.

Но тело было сильнее воли.

Сон пришёл мгновенно. Не как обычно — медленно, как погружение в воду. А как удар. Как падение.

И я упала.

В свет.

Белый. Густой. Тёплый.

Я открыла глаза.

Я стояла на той же улице. В том же платье. С тем же следом на лбу.

Но теперь — я видела.

Нити.

Они были везде. От каждого дерева. От каждой травинки. От каждого камня. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань мира. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Она шла... к храму.

Пугак ждал.

Я пошла.

Трава мягко шуршала под ногами. Где-то вдалеке — звон колокольчика. Воздух был холодным, чистым и таким густым, что каждый вдох казался глотком ледяной воды. Пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то сладким, как кровь.

Я вышла на холм. Храм стоял на том же месте. Старый. Каменный. С серыми стенами, покрытыми мхом.

Пугак сидел на пороге. Болтал ногами. Колокольчик звенел.

— Ты пришла, — сказал он. — Я знал, что придёшь.

— Я не хотела, — честно сказала я.

— Я знаю, — он спрыгнул с порога. — Но ты — здесь. И это — хорошо.

Я посмотрела на него. — Пугак... что происходит? Почему я вижу нити? В обоих мирах?

Он пожал плечами. — Потому что ты — мост. Между мирами. Твоя песня — открыла дверь. И теперь — ты видишь ткань.

— Какую ткань?

— Ткань реальности, — он подошёл ближе. — Всё, что ты видишь — всё связано. Каждое дерево. Каждый камень. Каждый человек. Каждый дух. Нити — это связи. И ты — теперь видишь их.

— Почему?

— Потому что ты — видящая, — он посмотрел на меня серьёзно. — Но теперь — ты видишь больше. Ты видишь не только ауры. Ты видишь — структуру.

Я закрыла глаза.

В голове крутилось: «Я не просила этого. Я не хотела этого. Я просто...»

— Что мне делать? — прошептала я.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться контролировать. Иначе — нити тебя контролируют.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на храм. — Внутри — старые свитки. Муданг — шаманы — писали их. Они знали, как видеть. Как плести. Как чинить.

— Чинить?

— Нити, — он посмотрел на меня. — Некоторые — рвутся. Некоторые — гниют. Некоторые — опасны. И ты — можешь их чинить. Или — рвать.

Я посмотрела на храм. На тяжёлую дубовую дверь. На символы, которые я не могла прочитать.

— Покажи, — сказала я.

II. Свитки, которые кусаются

Внутри храма было темно. Пахло сыростью, пылью, воском. И чем-то ещё — старым. Как в библиотеке, где книги не открывали сто лет.

Пугак зажёг свечу. Маленькую. Тонкую. Огонёк дрожал, но не гас.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы спустились в подвал.

Там — в сундуке, который пах ладаном и чем-то сладким — лежали свитки.

Одиннадцать.

Кожаные переплёты, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Написаны на языке, который я сначала не могла прочитать. Но потом — смогла.

Не знаю, как объяснить. Буквы были чужие. Острые. С завитками. Как древние письмена, смешанные с чем-то совсем другим. Но смысл — просачивался. Как будто свитки сами хотели, чтобы я их поняла.

Я села на пол. Развернула первый свиток.

И — увидела.

Не слова. Образы. Знания. Истории.

«В начале была Ткань. И Ткань была едина. И пришли Первые — и разделили её. На миры. На слои. На реальности. И оставили Нити — чтобы держать их вместе. И сказали: "Пока Нити целы — миры целы. Но если Нити порвутся — миры сольются. И погибнут"».

Я моргнула.

— Пугак... это правда?

Он сидел рядом. Смотрел на свиток.

— Да, — тихо сказал он. — Это — история. Не миф. Не легенда. История.

— И... Нити — рвутся?

— Иногда, — он пожал плечами. — Естественный износ. Или — кто-то рвёт. Специально.

— Кто?

— Те, кто хочет хаоса, — он посмотрел на меня. — Те, кто хочет, чтобы миры слились. Чтобы стать богами.

Я почувствовала, как у меня по спине бегут мурашки.

— И... моя песня — рвёт Нити?

Пугак молчал. Долго.

— Не рвёт, — сказал он наконец. — Но — ослабляет. Каждая песня — каждая эмоция — каждое чувство — делает трещину больше.

— И... что будет, если трещина станет слишком большой?

— Миры сольются, — он посмотрел на меня. В его глазах был страх. — И — погибнут.

Я закрыла глаза.

В голове крутилось: «Я не хотела. Я не знала. Я просто...»

— Что мне делать? — прошептала я.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться плести. Чинить. Держать Нити целыми.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на пергамент. — Здесь — всё написано. Но — будь осторожна. Свитки — живые. Они — кусаются.