КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

Ангелина Ильина

КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

ГЛАВА 1. СЕРЫЙ ГОРОД, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ УГЛЁМ

Логтирс не просыпался. Он выползал из-под одеяла ночи неохотно, как старый пёс, которого пнули сапогом в бок.

Серое небо висело над городом низко-низко, такое плотное, что казалось — протяни руку, и пальцы утопнут в нём, как в густой сметане. Дождь не шёл. Он существовал. Висел в воздухе взвесью, мелкой, противной, от которой волосы прилипали к щекам, а воротник куртки становился тяжёлым, как цепь на шее у каторжника.

Мартиша шла по мостовой, и каждый её шаг отдавался в лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники здесь были старые, неровные, с щелями, в которых копилась чёрная вода. Где-то в переулках хрипло каркала ворона — или не ворона. В этом городе с утра до ночи никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с карниза.

Она втянула голову в плечи, пытаясь спрятать шею от холодного ветра, который пробирался под воротник, как живое существо. Пальцы в старых перчатках — тех самых, что продувались насквозь — потеряли чувствительность ещё на полпути к мосту. Левая перчатка, та, где на среднем пальце была дырка, зашитая грубой ниткой, цеплялась за всё: за край сумки, за пуговицу пальто, за собственные мысли.

В сумке — конспекты по демонологии, перо с чернильницей, кусок чёрного хлеба, завёрнутый в промасленную бумагу. Хлеб был вчерашний, чёрствый, но она знала, что к обеду он станет мягче, если положить его в карман, ближе к телу. В кармане — три медных монеты, которые она заработала вчера в таверне. В голове — список дел, длинный, как её жизнь, и такой же бесполезный:

Первое. Не опоздать на лекцию старшего Вольранга. Он в прошлый раз поставил ей «неуд» за то, что она посмотрела ему в ауру и сказала, что он боится собственной тени. Буквально.

Второе. Забрать чистый передник из прачечной. Вчерашний пропах элем и жареным луком, а сегодня — выходной. Выходной — это значит шаль. Выходной — это значит Наоми.

Третье. Купить новые перчатки. Старые продуваются, а к вечеру в таверне от них не остаётся ничего, кроме дыр.

Она остановилась на середине моста. Ветер дунул в лицо, принёс запах реки — тухлой, железистой, с нотками чего-то сладковатого, что она не могла назвать. Рука сама потянулась к карману, где лежал сложенный вчетверо пергамент. Письмо матери. Три месяца назад она написала его, но так и не отправила.

Что она могла написать? «Всё хорошо»?

Это была бы ложь. Но она говорила её уже три месяца, с тех пор, как приехала сюда, в Логтирс, и эта фраза стала такой же привычной, как серый туман за окном.

Всё хорошо.

Она не спит по ночам. Она видит сны, которых не должна видеть. Она слышит голоса, которые зовут её именем, которое ей не принадлежит.

Всё хорошо.

Мартиша сунула руку глубже в карман, пальцы сжались вокруг пергамента так сильно, что бумага хрустнула. Она знала, что если вытащит его сейчас — если развернёт и прочитает своё же враньё — то не сможет идти дальше. А идти надо. Всегда надо.

Она убрала руку из кармана и пошла дальше. Мост заканчивался, и впереди, сквозь пелену дождя, проступали они — чёрные кованые ворота Академии Демонического Искусства.

Высокие, как рёбра какого-то мёртвого зверя, со шпилями, которые терялись в облаках, и с горгульями на углах, которые, клянусь, поворачивали головы, когда ты проходил мимо. Она видела это. Не ауры — нет, она старалась не смотреть. Но краем глаза, периферийным зрением, которое предавало её каждый раз, она чувствовала: каменные твари дышали в такт городу. Медленно. Тяжело. Как спящие хищники, которые ждут, когда добыча сама подойдёт ближе.

Она остановилась перед воротами, как останавливалась каждый день уже три недели. И, как каждый день, почувствовала, как желудок скручивается в тугой узел.

Это место не приветствовало гостей. Оно их проглатывало. Медленно. С чавканьем.

Мартиша провела ладонью по лицу, размазывая капли дождя по щекам. Она знала, что выглядит жалко: мокрые волосы прилипли к вискам, белое платье — эта проклятая униформа, которую она ненавидела каждой клеточкой кожи — стало полупрозрачным от влаги, а на правом рукаве, там, где вчера зацепилась за гвоздь, уже расползалось бурое пятно.

Держись, Тиша, — сказала она себе мысленно. Ещё один день. Ещё одна лекция. Ещё один час.

Она сделала шаг вперёд.

— Смотри под ноги, «теплокровная».

Голос раздался слева. Она обернулась.

Парень с серебристыми волосами, зачёсанными назад с педантичной точностью, стоял, прислонившись к столбу, и смотрел на неё с тем выражением, которым смотрят на пятно, которое не отстирывается. Его плащ — мокрый, тяжёлый, с маслянистым блеском — был расстёгнут наверху, и Мартиша видела, как под тонкой тканью рубашки проступают острые ключицы. Клыки чуть длиннее, чем положено человеку. Он улыбался — или скалился. В этом городе разница была тонкой.

— Здесь не прачечная, чтобы ходить в таком тряпье, — произнёс он, проходя мимо.

Его плечо жёстко врезалось в её, оставляя на белом платье грязное, маслянистое пятно. Мартиша почувствовала, как ткань пропитывается чем-то холодным и липким. Она не стала оборачиваться. Не стала отвечать. Просто сжала ручку сумки так, что костяшки пальцев побелели.

Вокруг послышался тихий, злобный смешок. Сотни глаз — студентов, которые толпились у ворот, как стая голодных ворон, — уставились на неё. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от стыда. От злости.

Она была здесь чужой. Единственным теплокровным существом в этом муравейнике хищников. И самым заметным.

Белое платье. Чистое, накрахмаленное, с высоким воротником, подпирающим подбородок, и длинными рукавами, застёгнутыми на множество мелких пуговиц. Оно казалось ослепительно ярким на фоне мокрого булыжника и серых, покрытых копотью стен. Эта униформа была символом чистоты, непорочности и... полной беззащитности. Здесь, среди теней, она выглядела как свежая рана на теле монстра. Как мишень.

Мартиша опустила голову, пытаясь спрятать лицо за мокрой прядью волос. Её пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони — сквозь дырявую перчатку. Она считала: раз, два, три. На «три» она всегда могла заставить себя идти дальше. На «три» она всегда могла притвориться, что не видит.

Но сегодня — сегодня было сложнее.

Потому что стоило ей моргнуть, и мир вокруг вспыхивал красками, которых не существовало в природе. Она не просила об этом. Не училась. Просто — видела. С рождения.

Ярко-алый всполох слева — парень с золотыми волосами смеялся, показывая идеальные зубы, но что-то в его плечах, в том, как он сжимал кулаки, кричало о ярости. Болезненно-зелёное мерцание справа — девушка с фарфоровым личиком и локонами цвета спелой пшеницы смотрела на подругу, и уголки её губ были опущены так низко, что Мартише физически захотелось провести по ним пальцем и поднять вверх.

Она зажмурилась. Раз. Два. Три.

Когда открыла глаза, стало только хуже. Её белая одежда казалась магнитом для всех этих грязных, колючих энергий. Они липли к ткани, оставляя невидимые, но ощутимые пятна. Она чувствовала их кожей — как лёгкое покалывание, как электричество перед грозой.

Ей хотелось сказать этому серебряноволосому всё, что она думает о его манерах. Хотелось сказать, что его улыбка не достигает глаз. Что его плечи напряжены так, будто он ждёт удара в спину. Что он боится — не её, нет, — а того, что она увидит в нём то, что он прячет от всех.

Но язык предательски онемел.

— Мисс Вильфрид?

Этот голос не был громким. Он был тихим, бархатистым, но от него по спине пробежал такой холод, что волосы на затылке встали дыбом. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что воздух вокруг внезапно стал плотнее, как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется — протяни руку, и пальцы упрутся в облака.

Смех мгновенно оборвался. Толпа студентов расступилась, словно вода перед носом корабля, образуя идеальный, пугающе ровный коридор.

Она подняла голову.

На верхней ступени главного крыльца стоял он. Корнелиус Ангерсти. Директор.

Даже на расстоянии она увидела это. Не ауру — нет, она старалась не смотреть. Но что-то в нём было... неправильным. Слишком неподвижным. Слишком... пустым. Как будто пространство вокруг него работало иначе. Как будто он был не человеком, а дырой в ткани мира, которая втягивала в себя свет, звуки, сам воздух.

Его фиолетовые глаза, холодные и неподвижные, бурили её насквозь. Она почувствовала себя прозрачной. Будто он видит не просто её одежду или лицо, а каждую её мысль, каждый страх, каждую ложь, которую она когда-либо говорила.

Он начал спускаться. Медленно. С грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется, потому что бежать некуда.

Тук. Тук. Тук.

Стук его трости из чёрного дерева с серебряным набалдашником о мокрый камень отдавался в её висках, синхронизируясь с бешеным стуком сердца. Мартиша считала шаги. Раз. Два. Три. На «три» она должна была заставить себя не отступить. Не опустить глаза. Не показать, что боится.

Он остановился в шаге от неё. Теперь она могла разглядеть детали: безупречный крой тёмного фрака, бледность кожи, похожей на мрамор, и вертикальные зрачки, которые слегка расширились, когда он посмотрел на неё.

От него пахло старой бумагой, озоном после грозы и чем-то сладковато-приторным, напоминающим увядшие лилии на могиле. Запах был тяжёлым, обволакивающим, как старый плед, который долго лежал в сундуке с травами.

— Вы опаздываете на три минуты и двенадцать секунд, — произнёс он. Его голос был ровным, без единой эмоции.

Страх был липким и противным, скользящим по коже. Но где-то глубоко внутри, там, где жила та часть её, которая выживала на улицах Логтирса, зажглась искра упрямства.

Мартиша сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как дырка в перчатке цепляется за ткань, как холодный ветер пробирается под воротник, как капли дождя стекают по шее, попадая за воротник платья. Она чувствовала всё — и это было её оружие.

— Карета сломалась на мосту, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И... ваш декоратор плохо видит в темноте. Фонари у ворот не горят уже неделю. Это небезопасно. Даже для таких, как вы.

Повисла мёртвая тишина.

Кто-то из студентов тихо ахнул. Мартиша услышала, как чьи-то пальцы сжали край плаща — ткань зашуршала. Кто-то побледнел так, что стал почти прозрачным. Она видела это краем глаза — не ауры, нет, она старалась не смотреть, — но то, как люди отступали на шаг, как отворачивались, как прятали руки в карманы.

Корнелиус не моргнул. Но уголок его губ дрогнул. Едва заметно. Это была не улыбка. Это была усмешка энтомолога, который нашёл жука с необычной окраской.

В его глазах мелькнула искра. Не гнева. Интереса. Холодного, расчётливого, опасного интереса.

— Смелость или глупость, мисс Вильфрид? — тихо спросил он, делая ещё один шаг. Теперь он нависал над ней, заслоняя серое небо. — В этой Академии они часто идут рука об руку, приводя к одному концу.

Он наклонился ближе. Его дыхание было ледяным, обжигающим щёку. Она чувствовала запах лилий сильнее — теперь он заполнял всё, вытесняя воздух, запах дождя, запах её собственного страха.

— Вы видите то, чего не должны видеть, — прошептал он так, что слышала только она. — Вы чувствуете то, что другие прячут веками. Помните об этом. Здесь каждая тень имеет зубы, и большинство из них жаждут вашей крови. Не потому, что вы человек. А потому, что вы — зеркало, в которое они боятся заглянуть.

Мартиша сглотнула. Горло было сухим, как наждачная бумага. Она хотела ответить — хотела сказать, что не просила быть зеркалом, что не просила видеть то, что другие прячут, что она просто хочет закончить Академию, вернуться домой, написать матери, что всё хорошо.

Но слова застряли в горле.

Он выпрямился и хлопнул в ладоши.

Звук был резким, как выстрел. Эхо разнеслось по двору, заставляя вздрогнуть даже самых смелых.

— Добро пожаловать в Ад, дети, — произнёс он громко, обращаясь ко всем, но глядя только на неё. — А теперь — в классы. У нас много работы. И мисс Вильфрид...

Он бросил на неё последний взгляд, полный обещания тайн.

— Постарайтесь оставаться чистой. Хотя бы сегодня. Грязь с души смыть сложнее, чем с ткани.

Он развернулся и пошёл вверх по ступеням, его чёрный плащ развевался за спиной, словно крылья огромной птицы.

Мартиша стояла, не двигаясь. Её сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Но странное дело — страх, который минуту назад сжимал её грудь, теперь сменился чем-то другим. Любопытством.

Он знает, — подумала она. Он знает, что я вижу. И ему это... интересно?

Толпа снова сомкнулась, но теперь уже с другой энергией. Страх сменился любопытством. К ней подошла та самая девушка с зелёными локонами. Её аура — нет, Мартиша поправила себя, её плечи, её осанка, то, как она сжимала пальцы — всё ещё сочились завистью, но теперь в них примешивалось нечто новое — осторожность.

— Ты действительно видела, что фонари не горят? — спросила она, прищурившись. — Или просто болтаешь, чтобы впечатлить Директора?

Мартиша медленно повернула голову. Посмотрела на девушку. На её ауру — нет, на её лицо. На то, как она теребит прядь волос, как избегает смотреть прямо в глаза, как её кадык ходит вверх-вниз, когда она сглатывает.

— Я вижу многое, — ответила она, стряхивая грязное пятно с плеча. Оно не отстирывалось. Оно въелось в ткань, как печать. — Например, то, что ты боишься своего отражения.

Девушка побледнела и отшатнулась, словно её ударили. Её пальцы сжались на краю плаща так, что ткань зашуршала. Вокруг послышался шёпот.

Мартиша не стала ждать продолжения. Подхватив сумку, она направилась к огромным дубовым дверям Академии. Внутри пахло воском, старой древесиной и чем-то металлическим, напоминающим кровь.

Она переступила порог.

И не знала, что только что сделала первый шаг в мир, из которого нет возврата.

ГЛАВА 2. СВИТКИ, КОТОРЫЕ КУСАЮТСЯ

I. Утро, которое пахло хвоей и ложью

Я проснулась от того, что подушка пахла хвоей.

Нет. Не хвоей. Чем-то старым. Холодным. Тем запахом, что остался на мне после сна — сна, который я не помнила, но кожа моя помнила каждую секунду. Как будто я не спала в своей комнате на чердаке пансиона миссис Хэвен, а провела ночь в заброшенном храме, окружённом мёртвыми вишнями и туманом, который дышал.

Я открыла глаза.

Потолок был обычный. Треснувший. С пятном в форме какого-то не то острова, не то животного — я каждое утро разглядывала его, и каждое утро оно казалось мне чем-то новым. Сегодня — похоже на разорванное крыло.

Значит, я в Логтирсе. Значит, это был сон.

Наверное.

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то под рёбрами, как пойманная птица. Руки дрожали. И — клянусь — кожа помнила. Помнила чей-то взгляд. Золотые глаза с вертикальными зрачками. Шрам на левой щеке. Девять хвостов, которые медленно, словно живые, покачивались в полумраке.

Я провела ладонью по лицу. Щёки горели.

— Мартиша, — прошептала я в пустоту. — Ты серьёзно? Древний дух из какого-то сна. А ты... ты даже не помнишь его имени.

Пустота не ответила. Она вообще была на редкость бесполезным собеседником. Только за окном, где-то далеко, хрипло каркала ворона — или не ворона. Только в Логтирсе даже птицы не были тем, чем казались.

Я встала. Подошла к умывальнику. Пустила воду — тонкую, ржавую, пахнущую железом. Подставила лицо под струю. Холодная. Живая. Настоящая. Капли скатывались по щекам, оставляя за собой дорожки, похожие на слёзы. Но я не плакала. Я просто умывалась. Пыталась смыть с себя сон.

Потом посмотрела в зеркало.

И увидела это.

На моём лбу — между бровями — был тонкий, едва заметный след. Как от прикосновения. Как от поцелуя. Но не человеческого. Слишком лёгкий. Слишком... чужой.

Я провела пальцем по следу. Он не стирался. Не размазывался. Как будто он был внутри кожи. Не на ней.

Я попробовала мылом — тем самым, жёлтым, кусковым, которое миссис Хэвен называла «прачечным». Потом — уксусом, который нашла на полке среди пузырьков с просроченными лекарствами. Потом — тёрла так сильно, что кожа покраснела, стала горячей, болезненной.

Ничего.

След светился. Тонким, серебристым светом. Как нить. Как та самая, которую я видела во сне.

Я посмотрела на руки.

И замерла.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Как от прикосновения к раскалённому металлу. Как от свитков, которые...

Свитки.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл храм. Пыль. Воск. Свеча, которая не гасла, хотя вокруг дул ветер. Какой-то маленький дух, который сидел на столе и болтал ногами. И свиток, который укусил меня так, что я вскрикнула.

Это был сон.

Но ожоги — настоящие.

Я поднесла пальцы к свету, пробивавшемуся сквозь грязное окно. Ожоги пульсировали. В такт моему сердцу. Как будто свитки, которые меня укусили, оставили внутри меня что-то живое. Что-то, что теперь росло.

— Отлично, — пробормотала я своему отражению. — Просто отлично. Теперь я не только теплокровная уродина в Академии демонов. Теперь я ещё и ходячий светящийся знак. С ожогами. И со следом на лбу.

Отражение молчало. Оно вообще было на редкость бесполезным собеседником. Только глаза — мои глаза — смотрели на меня с какой-то новой, пугающей глубиной. Словно за ними стоял кто-то ещё.

Я оделась. Белое платье — холодное, накрахмаленное, как броня. Волосы — в тугой пучок, так, что виски натянулись. След на лбу — не спрятала. Он был слишком яркий для этого. Пришлось надеть чепчик. Тонкий, белый, с кружевами, которые миссис Хэвен называла «монашескими».

Миссис Хэвен, хозяйка пансиона, наверняка будет ругаться, что я выгляжу как монашка-неудачница. Но мне было всё равно.

Я вышла из комнаты. Лестница скрипнула под ногами — каждую ступеньку я знала наизусть, каждую её песню. Внизу пахло жареным луком и чем-то, что миссис Хэвен называла «горячим питьём», но что на самом деле было горячей водой с привкусом цикория и отчаяния.

— Тиша! — рявкнула она из-за стойки, не поднимая глаз от книги. — Ты чего в чепчике? У нас тут не монастырь!

— У меня голова болит, — соврала я. — От сквозняка.

— Ага, — она прищурилась, наконец подняв взгляд. Её глаза были маленькими, чёрными, как бусины, и такими же острыми. — От сквозняка. В июле.

— Именно.

Она фыркнула. — Иди уже. И постарайся не вернуться с новыми синяками. В этом городе и так слишком много крови.

Я кивнула и вышла на улицу.

II. Улица, которая стала другой

Дождь не шёл. Он висел в воздухе, как всегда. Серый, мелкий, противный. Я шла по мостовой, и каждый мой шаг отдавался в лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники были скользкими, покрытыми чёрной слизью, которая, клянусь, шевелилась под ногами.

И — видела.

Нити.

Они были везде. От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого фонаря. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города.

Раньше я видела только ауры. Цветные пятна эмоций вокруг людей. Но теперь — больше. Я видела связи. Тонкие, серебряные, золотые, красные, чёрные нити, которые тянулись от каждого человека. Они шли вверх, в небо, в землю, в стороны. Они связывали людей друг с другом, с домами, с городом.

Я остановилась посреди моста. Посмотрела на свои руки.

И увидела свою нить.

Она была белой. Тонкой. Но внутри неё — чёрная. Тонкая, как волос, но отчётливая. Она тянулась от моего лба — от того самого следа — куда-то вдаль. В небо. В туман.

В тот мир.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла.

Я прислонилась спиной к холодным перилам моста. Колени стали ватными.

— Давай по порядку, — прошептала я сама себе. — Ты сошла с ума. Или ты не выспалась. Или ты...

Я не закончила.

Потому что в этот момент — рядом со мной — появился он.

Маленькая тень. Детская. С розовыми рожками.

Пугак.

Он сидел на перилах моста, болтал ногами и смотрел на меня большими карими глазами. Колокольчик на его шее звенел тихо, как будто он сам боялся его разбудить.

— Привет, — сказал он.

Я замерла.

Посмотрела вокруг. Люди проходили мимо. Старуха с корзиной. Торговец с телегой. Двое студентов в мокрых мундирах. Никто не оборачивался. Никто не смотрел на маленького мальчика с рожками, который сидел на перилах моста в центре Логтирса.

— Ты... — начала я.

— Я тебя предупредил, — он спрыгнул с перил. Упал на брусчатку беззвучно, как пёрышко. — Ты — видящая. Ты видишь меня. Здесь. В твоём мире.

— Но... это невозможно.

— Почему?

— Потому что ты — дух. Ты — там. В мире по ту сторону тумана. А я — здесь. В Логтирсе.

Пугак пожал плечами. — Граница тонкая. Очень. После того, что ты сделала вчера — она стала ещё тоньше. Теперь я могу проходить. Иногда.

— Что я сделала вчера?

— Ты пела, — он посмотрел на меня серьёзно. Совсем не по-детски. В его карих глазах было что-то древнее, что-то, что не соответствовало его маленькому росту. — Ты пела песню, которую не знала. И эта песня — открыла дверь. Не полностью. Но — приоткрыла.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Я... открыла брешь?

— Не брешь, — он покачал головой. — Просто... трещину. Маленькую. Но через неё — я могу проходить. И другие — тоже.

— Какие другие?

Он не ответил. Только посмотрел в сторону. В туман. Там, где кончались крыши Логтирса и начиналась серая, зыбкая пустота.

— Пугак, — я шагнула к нему. — Какие другие?

— Те, кто услышал твою песню, — тихо сказал он. — И захотели прийти.

Я закрыла глаза.

В голове крутилось: «Я просто пела. Я просто стояла на сцене. Я просто...»

— Что мне делать? — прошептала я.

Пугак подошёл ближе. Положил маленькую тёплую ладошку на мою руку. Его пальцы были крошечными, но от них шло такое тепло, что мне захотелось заплакать.

— Не бойся, — сказал он. — Пока — трещина маленькая. Я могу её... присматривать. Но ты должна быть осторожна. Не пой больше. Не сейчас.

— Но... я не знаю, как перестать. Она... она приходит сама. Песня. Она живёт во мне.

Пугак посмотрел на меня. Долго. В его карих глазах было что-то новое. Не страх. Сочувствие.

— Тогда, — сказал он тихо, — тебе нужно научиться её контролировать. Иначе — она контролирует тебя.

Он отступил на шаг. Колокольчик звенел.

— Я приду снова, — сказал он. — Когда трещина станет больше. Или — когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К тому, чтобы увидеть его.

— Кого?

— Того, кто смотрел на тебя в лесу, — прошептал он. — Того, кто ждёт тебя.

И — исчез.

Растворился в тумане. Как будто его никогда не было. Только колокольчик ещё звенел где-то в воздухе — тихо, печально, как прощание.

Я стояла посреди моста. Одна. С белой нитью, которая уходила в небо. И с чёрной — внутри.

И с пониманием, что моя жизнь только что перестала быть моей.

III. Академия, или Как я научилась не смотреть на нити

Аудитория встретила меня тем же, чем вчера — двумя сотнями пар глаз и запахом воска, старой древесины и чего-то металлического. Но сегодня — всё было иначе.

Я шла к своему месту на первом ряду — тому самому, рядом с Лиамом — и видела всё.

Нити.

Они были везде. От каждого студента тянулись серебряные, золотые, красные, чёрные нити. Они переплетались, как паутина. Некоторые — шли к соседям. Некоторые — вверх, в потолок. Некоторые — вниз, в пол.

И самая страшная — моя.

Белая. С чёрной внутри. Она тянулась от моего лба — от того самого следа — куда-то вверх. Сквозь потолок. Сквозь крышу Академии. В небо.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались. Как будто она звала меня.

— Эй, Ворона, — голос Лиама вырвал меня из оцепенения. — Ты сегодня какая-то... задумчивая.

Я села рядом. Он посмотрел на меня — прищурился.

— Что случилось?

— Ничего, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Просто... не выспалась.

— Ага, — он не поверил. Я видела это по тому, как он сжал пальцы на краю парты. — Потому что твоя аура сегодня... странная.

Я замерла. — Что значит «странная»?

— Она... пульсирует, — он нахмурился. — Как будто внутри тебя — два ритма. Один — твой. Второй —... чужой.

Я сглотнула. — Может, я заболела.

— Может быть, — он пожал плечами. Но не отвёл взгляд. — Но если что — скажи мне. Я... разбираюсь в таких вещах.

— В каких?

— В тех, которые лучше не показывать директору, — он подмигнул.

Я хотела ответить. Но в этот момент — дверь аудитории распахнулась.

И вошёл он.