Звезданутый Технарь: Мальчик из Ямы

— Мелкому без поручителя не положено. Порядок такой: выплата уважаемому человеку. Предъявишь крышу, получишь. Взнос и ставку тоже верну крыше, все по-честному.

Я сначала честно не понял. Переспросил даже. Мне объяснили, коротко, без злости, как объясняют устройство мира: выплаты на гонках идут только тем, за кого есть кому спросить. Взрослому контрактнику, докеру, человеку клана. За четырнадцатилетнего с полей спросить некому, значит, и выплачивать некому: нет субъекта. Правила простые: побеждает быстрый, получает уважаемый. Присказка, которую я не дослушал, оказалась не присказкой, а параграфом. У них тут тоже была своя сетка, у теневых, и в этой сетке для меня тоже не было графы.

— Я выиграл, — сказал я. Тихо, потому что в горле стояло.

— Выиграл, — согласился Жбан, впервые посмотрев прямо на меня, и в глазах у него не было ни насмешки, ни жалости, вообще ничего, приемка. — Гоняешь хорошо. Подрастешь, приходи, будешь в деле. А сейчас иди домой, малой. Ночь на дворе.

Самое страшное было не это. Самое страшное было то, что толпа расходилась. Просто расходилась, буднично, переговариваясь о своем: никто не возмутился, не удивился, не сказал «так нельзя». Полторы сотни человек видели, как пацана лишили выигрыша, и для полутора сотен человек это была не новость, а погода. Дождь пошел. Мелкого кинули. Бывает, да не всегда нет, вот тут именно что: бывает всегда.

Один человек все-таки подошел. Пацан с молниями на кабине, он приехал пятым, догнал меня на полдороге и пошел рядом, глядя, как я, себе под ноги.

— Меня прошлой весной так же, — сказал он. — Приехал вторым, а выплату забрал бригадир моего дядьки, как «уважаемый». Дядька потом отдал половину, и то потому что родня. — Он шмыгнул носом. — Ты не думай, тут все по-честному. Просто честность у них своя, весовая. Гоняешь ты, кстати, страшно: ровно, как по ведомости. Я так не умею, я газую.

— Не газуй, — сказал я. Больше у меня для него ничего не было.

Он кивнул с уважением, как будто получил формулу, и отстал. Может, и получил.

Список поручителей я перебрал тут же, по дороге, благо он был короткий. Мать. Мать была человеком с настоящей должностью, и по весам Жбана не весила ничего, а узнай она про Утюг и про ночные заезды, похоронила бы обоих: сначала Утюг, потом меня, и оба раза по правилам. Чиптик. Чиптик, пожалуй, дал бы крышу, как даёт рассрочку, и по той же ставке: у пацана с молниями выплату забрал бригадир его же дядьки и вернул половину, потому что родня. Мы с Чиптиком роднёй не были. Больше в списке не значилось никого. Сорок одна позиция креплений на дверце кабины и одна графа в списке тех, кто может за меня спросить, да и та с прочерком. Такая у меня выходила комплектация.

До Утюга я дошел ровным шагом, я себе это зачел потом отдельной строкой: дошел ровно, не побежал и не заревел. Сел в кабину, взялся за рычаги.

И услышал.

На финише, на последнем приземлении, когда я уже позволил себе радоваться, что-то хрустнуло внизу, и я тогда решил: показалось, потом гляну. Теперь, на холостых, в ночной тишине, было слышно без всякого «показалось»: третья ось. Крепление моста лопнуло по старой усталости, мост висел на честном слове и одной целой проушине, и каждый метр хода дорабатывал это слово до конца. Утюг прошел свою гонку на пределе и сломал в ней спину. Мы с ним, выходит, выиграли одинаково.

До дома он не доехал бы. До дома его было и не надо: утиль, поднятый без параграфа, после такой ночи следовало разобрать быстро и тихо, пока весовая не заинтересовалась, откуда на Пустом квадрате свежие следы. У прожекторов уже крутился барыга с доков, из тех, что пасутся на любой беде, и морда у него была профессионально сочувствующая. Начал он с пяти, с профессиональным вздохом: рама лопнула, мост висит, кому это надо. Я в ответ, на автомате, потому что торговаться меня учил Чиптик, а горевать не учил никто, продиктовал ему опись: движок живой, держит две восемьсот, гидравлика живая, собрана из трех комплектов, но собрана правильно, обе фары живые, кабина целая, резина на сорок процентов. Мертвое в машине одно: крепление третьей оси, металл, копейка. Барыга слушал, склонив голову, потом посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение: люди его профессии ценят точную опись выше вежливости. Мы сторговались за девять кредитов. Девять. За год моих вечеров, за раму от ГП-6, за движок, который держал две восемьсот, за машину, которая час назад выиграла гонку. Барыга отсчитал мятые бумажки и уехал на моем Утюге в темноту, и смотреть вслед я не стал, потому что есть вещи, на которые смотреть необязательно.

Я стоял посреди пустеющего квадрата с девятью кредитами в кулаке. Прожектора гасли один за другим, генератор заглох, и на гряды возвращалась нормальная целинская ночь, с холодом, ржавым запахом и гулом лифта через подошвы. Итог ночи, если по ведомости: минус вся наличность, минус лоадер, плюс девять кредитов и плюс одно знание, за которое в приличных мирах берут дорого: победа без статуса равняется нулю. Можно быть быстрее всех. Считают не скорость, считают, кто за тобой стоит.

— Держи. Горячий еще.

Я обернулся. Из темноты, со стороны погасшего генератора, подошел Хруст. В руке у него была жестяная кружка, и от кружки шел пар, и пахло цикорным варевом, которое у нас называли кофе примерно с теми же основаниями, с какими Целину называли Жемчужиной. Я взял кружку двумя руками, руки, оказывается, замерзли.

— Ты здесь откуда? — спросил я. Голос почти не дрогнул.

— Я на все заезды хожу. — Хруст встал рядом и посмотрел на трассу, над которой оседала пыль. — Смотрю. Мне по должности положено знать, кто из молодых как водит. Вдруг кадры.

Он помолчал.Отхлебнул из своей кружки, второй, я только теперь заметил.

— Машину слушал, — сказал он. Не спросил, а подтвердил, как весовая подтверждает тоннаж. — Всю гонку. Я видел, как ты его правого переднего пас с третьего круга. Вот и людей так же слушай, у людей тоже все слышно, если не глохнуть от собственного движка. Только людям подшипник не заменишь.

Он кивнул на вагончик Жбана.

— У этого, например, обойма лопнула лет тридцать назад.

— Он меня кинул, дядь Хруст.

— Он тебя взвесил. — Хруст сказал это без осуждения, как говорил все. — По его весам ты пока легкий. Злиться на весы дело пустое, я тебе уже объяснял. Надо набирать вес.

Мы стояли и пили цикорий, и пар от кружек уходил вверх, к звездам, которых над Целиной видно мало, пыль, но какие видно, те стоят насмерть. Потом Хруст сказал то, ради чего, как я сейчас понимаю, он и шел через весь квадрат с двумя кружками:

— Завтра в ночь у меня рейс на орбиту. Кладбищенский маршрут, двенадцать часов, погрузка на внешнем поясе. Напарник мой опять по печени лечится, эль ему доктор прописал, не иначе.

Он отхлебнул.

— Гонять ты умеешь, я посмотрел. Пойдешь возить по-настоящему?

Кулак, которым я всю ночь сжимал сначала ставку, потом девять кредитов, потом просто сам себя, разжался как-то сам.

Первый в моей жизни дверь открылась сама. Не та, в которую я стучал. Но открылась.

— Пойду, — сказал я.

— Тогда спать иди, полузаяц, — сказал Хруст, забирая у меня пустую кружку. — Рейс в четыре утра. Опоздаешь на минуту, уйду без тебя, и это будет самый дешевый урок пунктуальности в твоей жизни.

Что такое «полузаяц», я спросить не успел: Хруст уже уходил в темноту, унося обе кружки. Ладно. До четырех утра завтрашней ночи оставалось чуть больше суток, и я твердо знал две вещи: что не просплю и что матери об этом рейсе буду рассказывать по той же системе, что про листок. По графам.

Гла