Карта образованного ума

Первое правило — правило очевидности. Декарт требует принимать за истинное лишь то, что представляется уму столь ясно и отчётливо, что не оставляет ни малейшего повода для сомнения. На первый взгляд, это звучит как банальность: кто же станет верить в сомнительное? Но вся сила правила кроется в том, что именно Декарт считает ясным и отчётливым. Ясное — это то, что открыто внимательному взору, как предмет при ярком солнечном свете. Отчётливое — это то, что имеет строгие границы и не смешивается с соседними понятиями. Образец такой кристальной ясности Декарт находит в геометрии: утверждение о том, что через две точки можно провести лишь одну прямую, видится уму настолько непреложным, что спорить с ним невозможно. Кто бы ни думал об этом и в какую бы эпоху он ни жил, он не способен усомниться в этой аксиоме, если вообще способен мыслить.

Однако здесь таится ловушка. Правило очевидности отнюдь не разрешает доверять всему, что кажется очевидным лично мне. Многим людям многие вещи кажутся само собой разумеющимися: кому-то очевидно, что тяжёлые тела падают быстрее лёгких, кому-то — что человеком движет исключительно корысть. Все эти субъективные ощущения при ближайшем рассмотрении рассыпаются. Декартово правило говорит не о спонтанном чувстве уверенности, а об очевидности, прошедшей через горнило методического сомнения. Истинно лишь то, что выдержало самую безжалостную проверку. Без этого уточнения правило очевидности превращается в индульгенцию для любого предрассудка.

Второе правило — правило анализа. Каждая сложная проблема должна быть разделена на столько простых частей, сколько необходимо для её разрешения. Смысл этого приёма в том, что сложное непрозрачно для разума, а простое — прозрачно. Пока проблема лежит перед нами монолитной глыбой, мы не знаем, с какой стороны к ней подступиться. Разбив её на составляющие, мы получаем элементы, с которыми можно работать.

Классический образец такого подхода — работа часовщика. Когда часы останавливаются, мастер не пытается починить их одним магическим ударом. Он разбирает механизм на детали: вынимает пружину, снимает шестерёнки, отделяет балансир. Каждую деталь он осматривает отдельно, находит треснувшую, заменяет её и собирает всё в обратном порядке. Часы идут. В мышлении действует тот же закон: неподъёмную задачу нужно расчленить на элементы, каждый из которых можно рассмотреть под лупой.

Но здесь есть тонкость, о которую часто спотыкаются. Делить нужно на подлинно простые, неделимые далее части, а не на куски, которые лишь немного меньше целого. Если, пытаясь понять причину размолвки с другом, я выделю «мои поступки», «его слова» и «внешние обстоятельства», я не продвинусь ни на шаг, ибо каждый из этих кусков сам по себе огромен и запутан. Нужно идти глубже: какое именно моё слово прозвучало резко, в какой момент я почувствовал раздражение, что именно он ответил. Анализ работает только тогда, когда скальпель мысли доходит до самого дна, до атомарных фактов.

Третье правило — правило синтеза. Двигаться в мысли надлежит от самого простого к самому сложному, шаг за шагом, выстраивая строгий порядок даже там, где предметы по природе своей не предшествуют друг другу. Анализ без синтеза бесплоден: разобрать часы на детали — лишь половина дела, их нужно собрать обратно, причём в безупречной последовательности. Образец синтеза — сборка сложного механизма или, говоря языком повседневности, конструирование предмета из множества деталей по инструкции. Шаг за шагом, от простейших узлов к готовой конструкции. Пропустишь одну часть на первом этапе и на последнем вся конструкция встанет криво. В мысли происходит то же самое: знание разрозненных частей без понимания того, как они сцепляются, не даёт знания целого.

И тут Декарт делает ещё одно, поразительное по глубине замечание: порядок нужно выстраивать даже там, где вещи существуют одновременно. В реальности многие явления связаны сложной сетью взаимных влияний, где нет явного «до» и «после». Но человеческий ум не способен охватить эту сеть разом; он устроен линейно и движется последовательно. Поэтому мысль обязана навязать вещам искусственный, логический порядок, в котором они будут рассмотрены. Этот порядок не дан в самих вещах — он создаётся усилием разума. И именно в этом созидании порядка ум поднимается от пассивного созерцания к активному пониманию.

Четвёртое правило — правило полноты. Необходимо делать обзоры настолько всеохватные, а перечисления настолько обстоятельные, чтобы обрести абсолютную уверенность: ничего не пропущено. Нет ничего губительнее для мысли, чем почти завершённое рассуждение, в котором упущена одна, кажущаяся незначительной, деталь. Эта деталь, подобно камешку, попавшему в ботинок, сделает весь дальнейший путь мучительным, а в финале заставит переделывать всё с нуля.

Правило полноты требует от мыслящего высшей дисциплины: не только решить задачу, но и оглядеться, проверяя, все ли её грани учтены; не только собрать механизм, но и убедиться, что не осталось лишних винтиков. Это самое прозаичное, самое трудоёмкое и оттого самое часто нарушаемое из четырёх правил. Многие способны на вспышку озарения, на виртуозный анализ, на изящный синтез, но лишь единицы обладают терпением для скрупулёзной, занудной проверки полноты. Именно эта проверка отличает подлинное знание от гениальной догадки.

Чтобы увидеть, как эти четыре правила работают в сцепке, применим их к задаче, далёкой от академических высот, но знакомой каждому: к покупке автомобиля. Человек, лишённый метода, идёт на рынок, поддаётся очарованию блестящего кузова, совершает сделку на эмоциях и через полгода обнаруживает, что приобрёл источник бесконечных расходов и разочарований. Человек, вооружённый декартовым методом, действует иначе. Сначала он применяет правило очевидности: что для меня несомненно? Мне нужно средство передвижения для поездок на работу и редких выездов за город; мой бюджет строго ограничен. Всё, что выходит за эти рамки, отсекается.

Затем вступает правило анализа: задача дробится на составляющие — класс автомобиля, стоимость страхования, расход топлива, надёжность конкретных узлов, репутация продавца. Каждую часть он изучает отдельно. Далее работает правило синтеза: выстраивается жёсткая последовательность выбора — сначала определяется класс, затем марка, потом год выпуска, и только в конце — конкретная модель. И наконец, правило полноты: перед подписанием бумаг проверяется всё — от юридической чистоты до состояния подвески на подъёмнике, от истории обслуживания до наличия скрытых повреждений. Только после этого покупка перестаёт быть лотереей и становится осмысленным, просчитанным решением.

Подобный пример может показаться слишком приземлённым для книги, претендующей на философскую глубину. Но именно в повседневности проверяется подлинная сила любой теории. Декарт недаром настаивал, что его метод универсален и применим ко всему — от астрономии до медицины, от управления государством до ведения домашнего хозяйства. Если метод работает лишь в стерильных условиях геометрических доказательств, он бесполезен для обычного человека. Если же он работает в гуще жизни, он необходим каждому.

Тот, кто способен применить четыре правила к выбору автомобиля, с тем же успехом применит их к выбору спутника жизни, к оценке политического манифеста или к пониманию сложной экономической теории. Метод универсален потому, что он не зависит от условий; он задаёт саму форму работы разума.

Теперь необходимо сделать шаг, без которого всё сказанное останется лишь каталогом полезных советов. Четыре правила составляют единый организм, и ампутация любого из них убивает целое. Чтобы понять это, достаточно посмотреть, что происходит при нарушении баланса. Если есть очевидность, анализ и синтез, но нет полноты, мысль останавливается на полпути; получается точное, но фрагментарное знание, опасное тем, что создаёт иллюзию завершённости. Если есть очевидность, анализ и полнота, но нет синтеза, ум превращается в склад разрозненных фактов; получается музей деталей, для которых нет сборочного чертежа. Если есть очевидность, синтез и полнота, но нет анализа, рождается красивая, но пустая схема, не опирающаяся на факты и рассыпающаяся при первом столкновении с реальностью. Если же есть анализ, синтез и полнота, но нет очевидности, мысль трудолюбиво и тщательно выстраивает грандиозное заблуждение на ложном фундаменте. Только одновременное присутствие всех четырёх фаз рождает тот самый ясный ум, о котором мечтал Декарт.

Возникает резонный вопрос: почему метод, сформулированный четыре столетия назад, не устарел? Разве последующие века не принесли нам более совершенных инструментов познания? Наука и техника ушли невероятно далеко, но в том, что касается базовой архитектуры мышления, ничего принципиально нового не изобретено. Все позднейшие подходы — от строгого научного эксперимента до сложного системного анализа — суть лишь надстройки или уточнения декартова каркаса. А всё дело в том, что есть вещи, которые не устаревают. Декарт описал не модный принцип мышления своей эпохи, а неизменную анатомию человеческого интеллекта. А анатомия не устаревает.

Сегодня, когда на каждого из нас обрушивается лавина информации, ум, лишённый этого каркаса, просто захлёбывается. Мы проглатываем заголовки, не переваривая их; формируем убеждения на основе одного случайного поста и тут же меняем их под воздействием следующего; перескакиваем с темы на тему, теряя нить.

Казалось бы, при таком изобилии данных мы должны стать мудрее. На деле же мы становимся слишком поверхностными в своих суждениях. Декартов метод — единственное противоядие от этого информационного отравления. Он учит отсекать шум и начинать с того, что подлинно ясно. Он учит не глотать сложное целиком, а терпеливо разделять его. Он учит выстраивать логику, а не прыгать по верхам. Это звучит просто, но на практике требует колоссального усилия воли. Большинство людей мыслят импульсивно, повинуясь сиюминутным ассоциациям. Декартов метод — это искусство внутренней тишины и дисциплины, и приобщение к нему есть одна из главных задач этой книги.

Сказанное, однако, не означает, что декартов метод есть абсолютный и окончательный закон для всего сущего. У него есть свои границы, и мы обязательно столкнёмся с ними в дальнейших главах. Метод безупречно работает с задачами, которые можно расчленить и собрать заново. Но есть сферы, где этот подход бессилен. Нельзя разобрать на простые детали живую душу другого человека или целостную ткань произведения искусства, не убив сам предмет изучения. Для этого нужен иной инструмент, и мы встретимся с ним в четвёртой главе, когда к нам присоединится Монтень с его искусством деликатного самонаблюдения. Метод требует ясности, но есть области человеческого бытия, где ясность недостижима и где приходится учиться жить в густом тумане противоречий, не впадая в безумие. Об этом расскажет Гегель во второй части книги.

Пока же важно уяснить другое: метод Декарта — это не крыша здания, а его несокрушимый фундамент. Без него всё последующее просто повиснет в воздухе. Сомнение, о котором мы говорили в первой главе, лишь расчищает строительную площадку. Метод — это чертёж, по которому возводится здание знания. Но чертёж — ещё не дом. Первое же несокрушимое знание, первый камень, который Декарт заложил в основание этого здания, он обнаружил в самом центре своего тотального сомнения. Он понял, что в самом акте сомнения скрыто нечто, что сомнению не поддаётся: сам акт мышления.

Из этого прозрения родилась знаменитая формула «я мыслю, следовательно, я существую», которой будет посвящена следующая глава. Сомнение расчищает землю, метод возводит стены, а открытие мыслящего «я» становится тем первым камнем, на котором держится всё остальное. К этому открытию мы теперь и обратимся.

Глава третья. «Я мыслю, следовательно, я существую»

Прошло несколько дней декартовой зимы у печи. Сомнение проделало свою разрушительную, но целительную работу: под ногами мыслителя оказалась звенящая пустота. Чувства обманывают — значит, им нельзя доверять. Обычай у каждого народа свой — значит, он не даёт знания. Даже математические истины, при всей их кристальной очевидности, могут быть подделаны злым гением [гипотетическим существом, единственная цель которого — вводить меня в заблуждение даже в самых очевидных вещах]. Под подозрением оказалось абсолютно всё: внешний мир, собственное тело, память, разум. Ничто не устояло.

В этом положении, казалось бы, оставалось только одно — опустить руки и признать, что никакого знания нет и быть не может. Но Декарт не опустил рук. Он сделал то, что делает подлинный исследователь, дойдя до самого края бездны: посмотрел ещё раз, нет ли под ногами чего-то, что он проглядел. И обнаружил, что есть.

В самом акте сомнения скрыто нечто, что сомнению не поддаётся. Чтобы сомневаться в собственном существовании, нужно существовать — хотя бы как сомневающийся. Чтобы быть обманутым злым гением, нужно быть тем, кого обманывают. Сам акт сомнения — неважно, обоснованного или нет, удачного или нет — уже доказывает существование сомневающегося. Если я сомневаюсь в том, что существую, само моё сомнение есть акт моего ума, а значит, мой ум существует, а значит, существую и я. Злой гений может обманывать меня во всём: в существовании внешнего мира, в истинности математики, в правдивости моих воспоминаний. Но он не может обманывать меня в том, что я существую, потому что для обмана нужен тот, кого обманывают, и этот самый «тот» и есть я.

Так из самого центра тотального сомнения вырастает первая несомненная истина: я существую. Не как тело, не как воспоминание, не как личность с биографией, а как мыслящий. Это и есть та точка опоры, которую искал Декарт.

Декарт записал эту мысль на латыни: cogito ergo sum — «я мыслю, следовательно, я существую». С тех пор эту формулу повторяли тысячи раз, её знают даже те, кто никогда не читал Декарта, она стала чем-то вроде пароля европейской культуры. Но за привычностью формулы легко потерять её живой смысл. Формулу повторяют, не задумываясь о том, что именно она означает, и потому она превращается в украшение, в философский значок, который носят, не понимая, к чему он прикреплён. Наша задача — вернуть формуле её первоначальную силу: разобрать её по частям, показать, что значит каждое её слово, и увидеть, что за ней стоит не просто удачная фраза, а один из самых плодотворных ходов мысли в истории.

Начнём с первого слова — «я». Что такое это «я», о котором идёт речь? Декартовское «я» — это не тело. Тело может быть подделано злым гением; может быть, у меня нет рук и ног, а есть лишь иллюзия, что они есть. Декартовское «я» — это не имя, не биография, не воспоминания. Всё это тоже может быть подделано: может быть, я не Рене Декарт, может быть, я не родился в тысяча пятьсот девяносто шестом году, может быть, у меня не было матери и отца, а есть лишь вложенные в мой ум ложные воспоминания. Декартовское «я» — это не социальная роль: не «я — дворянин», не «я — офицер», не «я — католик». Все эти определения внешние; все они могут быть сняты, и всё-таки что-то останется. Это «что-то» и есть то «я», о котором идёт речь в формуле. «Я» — это чистый субъект мышления, тот, кто сейчас читает эту страницу, тот, кто сейчас слышит собственные мысли, тот, для кого что-то вообще есть. Если убрать всё, что является частью меня — тело, имя, память, роли, — что останется? Останется сознание. Останется тот, кому принадлежали все эти вещи, и кто теперь продолжает принадлежать себе самому, даже когда эти вещи отняты.

Это декартовское «я» очень непохоже на то, что мы обычно понимаем под словом «я» в повседневной речи. В быту «я» — это человек с определённым именем, биографией, лицом, голосом. Когда молодая женщина по имени Ия говорит «я пойду в магазин», она имеет в виду именно себя, со своим лицом, своими привычками и своей историей. Декартовское «я» — не это. Декартовское «я» — пустая точка, из которой смотрят; чистый наблюдатель, у которого отняли всё, кроме самого наблюдения. Сравнить его можно с тем, что иногда бывает во сне: человеку снится, что он кто-то другой — у него другая внешность, другое имя, другая биографии; но тот, кому всё это снится, остаётся тем же. Этот «тот, кому снится» и есть декартовское «я». Не содержание сна, а тот, кому сон является. Не персонаж пьесы, а зритель в тёмном зале.

Теперь — второе слово: «мыслю». Что Декарт понимает под мышлением? Здесь тоже нужно отбросить привычное, повседневное значение слова. В обычной речи «мыслить» — значит рассуждать, решать задачи, формулировать мысли словами. Декарт понимает мышление гораздо шире. Под мышлением он понимает любое сознательное состояние: не только рассуждение, но и сомнение, желание, чувство, воображение, восприятие, волеизъявление — всё, что происходит в сознании и предполагает сознание. Если я чего-то хочу — я мыслю, потому что хочу сознательно. Если я чего-то боюсь — я мыслю, потому что боюсь сознательно. Если я вижу дерево — я мыслю, потому что вижу сознательно, и само моё видение есть акт моего сознания.

Декарт говорит: всё, что происходит во мне, поскольку я сознаю, что это происходит, есть мышление. Это широкое понимание важно: оно показывает, что формула cogito [мыслю] опирается не на какой-то особый род мыслительной деятельности, а на саму природу сознания как такового.

Это широкое понимание мышления имеет одно важное следствие, которое Декарт не раз подчёркивал. Сомневаться — тоже значит мыслить. Сомнение не есть нечто принципиально иное, чем утверждение; сомнение есть один из актов мышления, наряду с утверждением, желанием, восприятием. Поэтому формула «я сомневаюсь, следовательно, я существую» — лишь разновидность формулы «я мыслю, следовательно, я существую». Декарт специально обращает на это внимание: сомнение, доведённое до предела, не разрушает мышления, а напротив, его предполагает. Скептик, который говорит «я ни в чём не уверен», тем самым утверждает: «я сомневаюсь», а значит, «я мыслю», а значит, «я существую».

Самый последовательный скепсис, если он осознан, содержит в себе несомненную истину собственного существования. Этим Декарт наносит скептицизму удар, от которого тот уже не оправился: он показал, что скепсис опровергает сам себя, потому что сам факт скепсиса есть факт сознания, а значит, факт существования сознательного.

Третье слово: «существую». Существую как что? Декарт отвечает: существую как мыслящая вещь, то есть как сознание. Это существование не зависит от существования тела. Может быть, у меня нет тела; может быть, мои ощущения тела — иллюзия, устроенная злым гением; но даже если так, я всё-таки существую — как тот, кому эта иллюзия является. Декартовское «существую» — это прежде всего существование сознания. Тело может быть, а может не быть; сознание есть наверняка, потому что само сомнение в его существовании есть акт сознания. Этим Декарт вводит одно из самых влиятельных различий в истории европейской мысли: различие между двумя субстанциями [самостоятельными видами бытия, не сводимыми друг к другу] — мыслящей и протяжённой. Мыслящая субстанция — это сознание, дух, ум. Протяжённая субстанция — это материя, тело, пространство. Они принципиально различны: мыслящая не имеет протяжения, протяжённая не мыслит. Их соединение в человеке — загадка, над которой Декарт бился всю жизнь и которую так и не разрешил до конца. Но само различие осталось в европейской мысли надолго и до сих пор определяет, как большинство людей понимают самих себя.

Здесь нужно сделать важную паузу и задать вопрос, который ставит под сомнение весь ход декартова рассуждения. Можно ли рассматривать формулу «я мыслю, следовательно, я существую» как силлогизм [форму логического вывода, в которой из общего положения и частного случая выводится заключение]? Если да, то формула имеет вид: «всё, что мыслит, существует; я мыслю; следовательно, я существую». Но в этом случае формула опирается на общую посылку «всё, что мыслит, существует», а эта посылка сама нуждается в доказательстве. Где гарантия, что она истинна? Может быть, существует нечто, что мыслит, но не существует; или существует нечто, что не мыслит, но всё-таки есть. Если общая посылка не доказана, силлогизм не работает. Декарт это понимал и настаивал: формула cogito — не силлогизм. Это непосредственное усмотрение ума, постижение, которое видится так же ясно и отчётливо, как геометрическая аксиома. Я не вывожу своё существование из общего правила; я вижу его непосредственно, в тот момент, когда мыслю.

Это различение принципиально. Если cogito — силлогизм, то декартово философское здание держится на одной из посылок, а эта посылка держится на чём-то ещё, и так до бесконечности. Если же cogito — непосредственное усмотрение, то оно есть точка опоры, на которой можно строить. Декарт выбрал второе, и именно поэтому его философия смогла стать началом новой традиции. Без этого выбора она осталась бы одной из множества силлогистических конструкций, которыми полна средневековая схоластика, и не более. С этим выбором она становится первым шагом нового способа мышления, в котором истина усматривается непосредственно, а не выводится из авторитетов.

Теперь нужно показать, какие последствия имеет формула cogito для всего дальнейшего. Декарт не остановился на этом открытии; он попытался построить из него всё здание знания. Ход его рассуждения был примерно таким. Раз я знаю, что существую как мыслящий, и знаю это с полной несомненностью, значит, мой ум способен схватывать истину — по крайней мере, в тех случаях, когда усмотрение так же ясно и отчётливо, как в случае cogito. Отсюда Декарт выводит критерий истины [признак, по которому можно отличить истинное знание от ложного]: истинным является всё то, что представляется уму столь же ясно и отчётливо, как собственное существование. Если моё суждение о чём бы то ни было видится мне с той же полнотой ясности, с какой я вижу, что я существую, это суждение истинно.

На этом фундаменте Декарт пытается построить знание о Боге, о мире, о математике, о физике. Большая часть этого построения сегодня устарела; но критерий ясности и отчётливости остался как одна из немногих попыток найти внутренний, не внешний признак истины.

Здесь, однако, Декарт столкнулся с трудностью, которую не разрешил до конца и которая преследует его философию до сих пор. Критерий ясности и отчётливости сам по себе проблематичен. То, что одному уму кажется ясным, другому кажется тёмным. Декарт считал ясным и отчётливым существование Бога и выводил его из самого понятия совершенства. Современный читатель, как правило, не находит в этом аргументе ясности. Декарт считал ясным, что ум и тело — две разные субстанции; сегодняшняя нейробиология показывает, что ум и тело теснейшим образом связаны, и провести между ними границу гораздо труднее, чем думал Декарт.

Получается, что критерий ясности работает в одних случаях и не работает в других; но как заранее отличить случаи, в которых он сработает, от случаев, в которых подведёт? Декарт отвечал: ясность не подведёт никогда, потому что Бог, существование которого доказано, не может быть обманщиком, а значит, не вложил в наш ум склонность к ошибке, когда мы усматриваем нечто ясно и отчётливо. Но этот ответ опирается на существование Бога, а доказательство существования Бога опирается на ясность. Получается круг.

Этот круг — знаменитый «декартов круг» [логическое затруднение, состоящее в том, что критерий истины и доказательство существования Бога у Декарта взаимно обосновывают друг друга]. На него указывали уже современники Декарта, и с тех пор он обсуждается в каждом курсе истории философии. Эта глава не претендует на его разрешение — это заняло бы слишком много места и увело бы нас далеко от главной темы. Здесь важно другое: формула cogito, взятая сама по себе, не зависит от декартова круга. Она работает и без последующих построений Декарта.

Даже если критерий ясности и отчётливости не универсален, даже если доказательство Бога не выдерживает критики, несомненность собственного существования как мыслящего остаётся. Я знаю, что я существую, в тот самый момент, когда об этом думаю; и это знание не зависит ни от каких дальнейших теорий. В этом сила cogito: оно держится само, без подпорок.

Чтобы почувствовать силу cogito, полезно применить его к конкретной ситуации. Представим человека, попавшего в тяжёлый жизненный кризис. Возьмём, к примеру, Тихона, у которого всё, на что он опирался, рухнуло: брак распался, работа потеряна, друзья разъехались, здоровье подорвано. Тихон сидит в пустой комнате и думает: «Ничего не осталось. Меня больше нет». В этот момент — если он ещё способен думать — он совершает тот самый акт, который Декарт открыл у печи. Сама его мысль «ничего не осталось, меня больше нет» есть акт его сознания, а значит, его сознание есть, а значит, есть и он. Не как прежний человек с прежней биографией — этой биографии, может быть, действительно больше нет. Но как мыслящий — есть. В этом пункте он не может отрицать себя, не утверждая себя. Это не утешение и не психологический трюк; это философское открытие, имеющее прямое жизненное значение. Человек, усвоивший cogito, не может быть раздавлен полностью никаким внешним крахом, потому что в самой середине краха остаётся он — мыслящий, сознающий, существующий.