Лето утерянных сокровищ

– А про его старшего, Пола? Этого на днях отправили в «обезьянник» за пьянство и нарушение общественного порядка, – сообщила Пэтти, добавив: – За драку с твоим мальчиком.

Имя она могла бы не называть. По тому, как выразительно изогнулась ее бровь, было ясно, что речь идет о Себе. Кто еще из моих местных знакомых мог драться на пляже? Из моих теперешних друзей никто, это точно.

– Он уже много лет не «мой» мальчик, – возразила я, когда она положила свежеприготовленный корн-дог на бумажную тарелку и пододвинула ее по металлической стойке. – Насколько мне известно, они с Полом Вандербергом были не разлей вода. Теперь стали врагами?

Честно говоря, я не слышала ничего о Себе с тех пор, как два года назад его отправили в военный лагерь.

– Похоже на то. Не знаю, чем Себ так насолил этой компании, но, видимо, их дружбе пришел конец. Готова поспорить на миллион баксов, что он сейчас там, у костра, и ему опять надерут задницу. Если он будет и дальше дразнить Вандербергов, то загремит на нары. – Пэтти покачала головой. – Черт, у меня очередь выстроилась. Увидимся, Пейдж.

– Спасибо. – В знак благодарности я подняла корн-дог, но она была слишком занята, чтобы это заметить.

Я бросила взгляд на костер и, поглощая бесплатый ужин и обжигая язык жареной корочкой, нехотя направилась в ту сторону. Подойдя ближе, я увидела группу людей – в основном мужчин, – которые собрались вокруг горящего костра, сложенного из обрезков древесины и картонных коробок. Похоже, Пэтти была права: назревала драка. Толпа наблюдала за двумя загорелыми белыми парнями без рубашек, которые кружили вокруг друг друга, выкрикивая оскорбления.

Оба бойца были стройными и мускулистыми. У одного была короткая армейская стрижка, и когда я подошла ближе, пульс забился в висках, а тревога усилилась. Когда Себа только отправили в учебку на севере, он прислал мне написанное от руки письмо, в которое вложил свою фотографию с новой стрижкой, – это была его единственная попытка связаться со мной. Теперь я вспомнила ту фотографию и пыталась сопоставить лицо, которое когда-то знала, с этой армейской стрижкой на фоне импровизированного ринга.

Громкий собачий вой вырвал меня из раздумий. Я обернулась: более уродливого и лохматого хаски мне видеть не доводилось. Он был без поводка и скулил как сумасшедший. Хозяина нигде не наблюдалось. Я вздрогнула и попятилась. Дружбы с собаками у меня не сложилось. В детстве меня укусил доберман, и с тех пор я так и не смогла преодолеть свой страх.

Собака не была доберманом, но выглядела достаточно крупной, чтобы внушать опасения.

У нее были ледяные голубые глаза, такие неземные…

Когда я отступила, один из бойцов повернулся к собаке и, прищурившись, откинул с лица светлую прядь, показав почерневший глаз. Я сразу поняла, что ошиблась насчет другого бойца.

Это был Себ.

Просто это был не тот Себ, которого я знала.

Светлые волосы падали ему на лоб. Шорты висели на бедрах, угрожая вот-вот упасть. Бронзовые мускулы блестели в свете костра.

Неужели с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло всего два года? За это время славный худенький подросток превратился в качка и выглядел взрослым мужчиной.

– Пейдж? – У него округлились глаза.

Гнев, стремительный и обжигающий, захлестнул меня.

– Считай, что ты труп, Себастьян Джансен! – крикнула я.

Боец с короткой стрижкой засмеялся, поворачиваясь в мою сторону и демонстрируя лицо модели… с той разницей, что лицо этой модели было покрыто ожогами и шрамами. К сожалению, этот боец мне тоже был знаком. Прославленный король докеров Красавчик Пол. Так его называли все. На самом деле его звали Пол Вандерберг, и он окончил школу на два года раньше нас.

Дьявол Хейвен-Бич.

– Похоже, у нас появился новый соперник, – крикнул он. – Думаешь, устоишь против пухленькой девчонки? Я бы с удовольствием посмотрел на это, Джансен.

Пухленькой? Боже, как я его ненавижу.

Себ что-то ответил, но из-за треклятого воя собаки я не расслышала ни слова. А может, отвлеклась, очарованная видом Себа после столь долгой разлуки. Он смотрел на меня глазами размером с чайные блюдца, и это вызвало хаотичный вихрь эмоций.

Я хотела обнять его.

Задать тысячу вопросов.

А потом ткнуть его физиономией в песок.

Чтобы страдал так же, как страдала я.

Но я была под прицелом десятков глаз. Со всех сторон слышались шепотки: «Это девочка Мэлоунов, тех, что владели вишневой фермой за городом», – а потом кто-то произнес имя бабушки.

Это был переломный момент. Скорбь снова окатила меня волной, и вдруг показалось, что пространство сжимается. Бойцовский ринг. Воющая собака. Дикие лица, наблюдающие за мной…

У меня не получится.

Я развернулась и пошла прочь от костра, опасаясь сделать что-нибудь такое, о чем потом пожалею, например разреветься на глазах у этих глупых мальчишек. Я шла по песку, грудь теснило, а вслед неслись свистки, насмешки и вой, который, казалось, не становился тише, как бы я ни ускорялась. Потом за спиной послышались тяжелые, быстро приближающиеся шаги.

– Пейдж! Подожди!

Я обернулась: меня догоняли Себ с хаски. В руке у него была футболка. Замедлив бег, он перешел на трусцу и наконец поравнялся со мной. Черная собака остановилась поодаль и продолжала скулить.

– Ради бога, заткнись, Тыковка! – сказал он, переводя дыхание. – Никто не дерется, ясно? Не вой!

Тыковка?..

Собака перестала скулить и вежливо села, тяжело пыхтя.

– Когда-то она была ездовой на севере. Я взял ее у одного каюра [6]… Это долгая история. В любом случае, она ненавидит драки, – почти смущенно объяснил он.

– Ты же не любишь собак, – сказала я, вспомнив загадочный пакет с сухим кормом в коттедже, который выбросила во время уборки. – С каких пор это изменилось?

Он усмехнулся, натягивая футболку с логотипом «Яхт-клуб Нили» на груди.

– Нет, это ты ненавидишь собак. А я только поддержал тебя из солидарности, после того как тебе пришлось сделать прививку от бешенства, принцесса.

– Не называй меня так.

– Почему? У тебя все еще есть корона.

До того как папаша пустил по ветру нашу семью, Мэлоуны владели одним из лучших вишневых садов в западном Мичигане. Мы жили в изумительном викторианском особняке с башенками недалеко от гавани, в «хорошей» части города. Даже когда фермы не стало, я участвовала в конкурсе «Маленькая мисс Вишневая принцесса» во время ежегодного городского Вишневого фестиваля. Тогда мне было семь, и я выиграла пластиковую корону.

Себ всегда припоминал мне это.

Он выдохнул, с любопытством глядя на меня.

– Челка, да?

Боже. Никогда больше не буду стричься сама, это точно. Черт бы побрал инфлюенсеров с их дурацкими видео…

– Глазам своим не верю. Ты так изменилась. Но в то же время та же…

Он тоже изменился – теперь, когда я могла перестать пялиться на его обнаженную грудь, я оценила это в полной мере.

– А ты похож на бездомного сёрфера, которому прилетело собственной доской.

Он сморщил нос и осторожно дотронулся до фингала под глазом.

– Это меня Красавчик Пол расписал. Но да, я тут сёрфил маленько. А ты откуда взялась? Вроде бы ты собиралась на лето в Европу. И надо же, вернулась домой.

Откуда он вообще узнал про Европу? И, честно говоря, особенно удивленным он не выглядел. Они с Джазмин снова общаются? Она не упоминала о нем.

Вдалеке, на улице Харбор-драйв, которая изгибалась вдоль озера, появились полицейские мигалки.

– Черт, – сказал Себ. – Нам, пожалуй, стоит…

Повторять дважды не требовалось. Последнее, что мне было нужно сегодня, – это допрос местных полицейских, которые все как один были гремучей смесью глупости, мелкой власти и скуки. Себ свистнул собаке, а я направилась к парковке с фудтраками, молясь, чтобы Пэтти не увидела нас вместе.

– Боже, Пейдж! Помедленнее. Я думал, ты изучаешь историю искусств, а не легкую атлетику.

– А я думала, что могу уехать из этого города на два жалких семестра и по возвращении найти свой дом в целости и сохранности. – Я остановилась и, выудив из кармана связку ключей, швырнула ему, но порядком промахнулась. – Даже не говори, что это не ты разгромил коттедж.

– Но это не я! – Он принялся искать ключи в песке, откидывая светлые волосы с глаз. – Пейдж, погоди…

– Вот только не надо, ладно? Просто не надо. Вешай лапшу на уши кому угодно, но на меня твоя ложь больше не действует.

Я пошла дальше по песку, а он остался сзади искать ключи, ругаясь на все лады. Время от времени я оглядывалась, предполагая, что он плюнет и повернет назад. Но когда я, миновав небольшой холм, уже подошла к заднему крыльцу, выяснилось, что он бежит следом.

– Нашел! – объявил он, как будто мне было до этого дело.

– В следующий раз зашвырну их в озеро. Видишь? – Я указала на окно, которое загородила картонкой. – Ты за это заплатишь.

– Я? – Его озадаченный тон напомнил мне мальчика, которого я когда-то знала.

И, полагаю, это была та самая капля, которая переполнила чашу, потому что скорбь и боль, которые я сдерживала, убирая домик, теперь вернулись в виде прилива гнева.

– Как ты смеешь, – сказала я, останавливаясь у нижней ступеньки крыльца. – Бабушка была бы так разочарована. Узнай она, что ты сотворил с нашим домом, ее сердце было бы разбито. Она заботилась о тебе, когда твой отец был на работе, – стирала твою одежду, кормила тебя. Дарила подарки.

– Пейдж…

– И в благодарность за это ты вломился в домик…

– Я не вламывался! – Он вытащил связку, покрытую песком, и побренчал ей у меня перед носом. – У меня, мать твою, все еще есть ключ!

Если честно, меня это удивило.

– Ты открывал своим ключом?

Он шарил глазами по сторонам, избегая смотреть мне в лицо, – явно пытался придумать какую-нибудь байку. Но я слишком хорошо его знала, знала этот взгляд «бей или беги» и последовавший за ним нервный смешок.

– Ладно, может, разок-другой я ночевал здесь, но только когда не было других вариантов. У меня был старый запасной ключ…

– И это дает тебе право устраивать здесь попойки и рвать мои вещи? В этом кресле бабушка нянчила мою маму! Оно в нашей семье уже несколько десятилетий. Но даже если на это тебе плевать, то я думала, что уж бабушкины картины ты трогать не посмеешь. Четыре из них так испорчены, что, пожалуй, их уже не спасти. Да что с тобой не так, черт возьми?

Он выглядел взвинченным и раздраженным. Настроенным обороняться.

– Я не ломал кресло и не портил картины, Пейдж. Ты должна поверить…

– Я ничего не должна. – На глаза наворачивались слезы, которые я с трудом сдерживала. – С какой стати мне верить тому, что ты говоришь? Когда несколько лет назад ты, по сути, бросил «баламутов» ради Вандерберга и его подонков, то ясно дал понять, что не хочешь иметь ничего общего ни со мной, ни с остальными друзьями.

– Меня отправили в военный лагерь! – Он всплеснул руками, а собака снова завыла.

– И мы все пытались вытащить тебя оттуда! Ты знаешь, что мы пытались, хотя до этого ты целый год почти не общался с нами. Мы все равно хотели тебе помочь. Тебе это известно! А когда бабушка попыталась вмешаться и поругалась с твоим отцом, ты прислал мне письмо со словами, чтобы я оставила тебя в покое…

– Потому что помогать мне не было никакого смысла, понятно? Я был в заднице и сам себе это устроил, и мне просто нужно было пройти через наказание. Кстати, предполагалось, что после того письма я уйду в закат. Ты сейчас портишь мое драматическое прощание, знаешь ли.

Он сказал это, как будто в шутку, но в его непринужденном тоне чувствовалась боль.

– Я оставила тебя в покое, как ты просил, Себ. Я не ответила на то письмо. Не звонила. И не навещала тебя. Я сделала то, о чем ты просил, и вот результат – ты вернулся в мою жизнь с кувалдой!

– Не знаю, сколько раз нужно повторить, что я не устраивал погрома в коттедже, Пейдж. Конечно, я не бог домашнего очага и, возможно, порой оставлял беспорядок, когда порой ночевал тут, пока ты была в Гарварде…

– Она умерла, – выпалила я злобно и агрессивно. – Бабушка умерла. Она умерла почти год назад.

Себ открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но затем закрыл его. Он стоял оцепенев, словно не находя слов.

– Хватит нести чушь, – сказала я. – Будь она жива, ты бы не посмел сюда вломиться. И я знаю, что Бенни сообщил тебе о похоронах, потому что прошлым летом, когда это произошло, я попросила его позвонить тебе, ведь ты поддерживал связь только с ним из «баламутов». – Я произнесла это обвиняющим тоном, после чего меня накрыла новая волна скорби, и я почувствовала, как плечи опустились под ее тяжестью. Когда я снова заговорила, мой голос звучал тихо и прерывисто: – Ты не пришел, Себ. Она практически вырастила тебя, а ты даже не удосужился прийти на ее похороны – ни ради нее самой, ни даже ради меня.

Я не собиралась реветь перед ним, нет. Когда слезы подступили к глазам, я отвернулась и, поднявшись по ступенькам мимо вырезанного из ствола Мистера Долгоножки, распахнула сетчатую дверь, чтобы быстрее отпереть коттедж, пока не сдали нервы.

Глава 3

Дикие эмоции бушевали в груди – меня бесил сам факт того, что за считаные минуты Себ довел меня до такого состояния. Я не могла ясно мыслить. Вой разносился по всему пляжу, а я все боролась с ключами и уже собиралась цыкнуть на собаку, как Себ обошел сетчатую дверь и, наклонив голову, оказался со мной лицом к лицу.

– Пейдж. Пожалуйста, выслушай…

– Прекрати! Не трогай меня!

Он поднял обе руки в знак капитуляции.

– Я не трогаю, просто хочу поговорить.

– Я сказала все, что хотела. Просто уйди!

Наконец я открыла дверь дрожащими пальцами и, толкнув, вошла в дом, собираясь захлопнуть ее у него перед носом, но тут он дал настоящий ответ.

– Я не пришел на похороны бабушки Мэлоун, потому что меня не было в городе, ясно? Я был в другом штате. Я не мог.

– Я тебе не верю.

– Ладно, и еще я боялся до усрачки, – пробурчал он с другой стороны сетчатой двери.

В это я поверила.

– Я боялся, – повторил он, – и не знал, как восстановить с тобой отношения после всего, что произошло. Это было малодушно и эгоистично, и я сожалею об этом. Пейдж, послушай меня. Прости, что я был таким мудаком. Я знаю, как это выглядит сейчас, с учетом состояния коттеджа и драки у костра, – я понимаю. Я повел себя как трус, и мне правда очень жаль.

Я стояла по другую сторону двери, глядя на него. Отчасти мне хотелось сказать, что без него смерть бабушки оказалась для меня еще более тяжелым испытанием. Что мне было очень одиноко прошлым летом и до самого конца похорон я все ждала, что он появится.

Но я ничего этого не сказала.

– Черт возьми, Тыковка! – крикнул он собаке, которая сунула морду в щель между каркасом сетчатой двери и дверной коробкой и старалась проникнуть в коттедж. Себ попытался оттащить ее, но собака вырвалась. – Тебе нельзя внутрь! Сукина…

Очевидно, она считала себя вправе и хорошо ориентировалась в коттедже, потому что направилась прямиком к дивану.

– Тыковка, у тебя большие неприятности.

Себ вошел в дом, чтобы выманить ее обратно, но она не двигалась с места.

– Я сегодня выдула из подушек тонну песка, – пожаловалась я, признательная за возможность не бередить старые раны. – Понятно, почему так воняло.

– Я пытаюсь приучить ее не прыгать на мебель, но…

– Сейчас ты поведаешь мне о том, что это она сломала кресло-качалку и картины.

Он опустил голову и драматично вздохнул.

– Пейдж, ты не могла бы просто выслушать? Вчера вечером я застукал здесь двух парней, которые что-то искали. Это они разгромили коттедж. Я прогнал их. Я планировал вернуться сюда до тебя, чтобы убрать, но не успел. Так бывает.

– Что? Ты прогнал двух парней?..

– Ну, если честно, Тыковка прогнала, – признался он. – От ее воя лопаются барабанные перепонки.

– Полиция их поймала?

– Полиция?

– Ты не вызвал полицию, – нахмурилась я.

Он приподнял одну бровь, как будто не мог поверить, что я вообще об этом спросила.

– Смеешься, что ли?

Ну да, вряд ли сквоттеры [7] большие охотники вызывать полицию.

– Ладно, тогда кто это был? Вандерберги?

Он покачал головой и откинул волосы с лица.

– Нет, это был не Пол, но я плохо их разглядел. Было темно, и лица скрывали лыжные маски. Один довольно крупный и накачанный. Второй – маленький. Когда мы с Тыковкой появились, они дали деру и смылись на мотоциклах.

Я поморгала и огляделась. Лыжные маски? Себ мог выдумать такое? Судя по выражению лица, он говорил правду – я всегда это знала. Ну, почти всегда.

Кому нужно меня грабить? Если бы так называемые доковые парни, что были на побегушках у Красавчика Пола, решили вломиться сюда, они сделали бы это в пьяном угаре. Они не были криминальными гениями. Да и пробираться в коттедж было глупо, потому что ничего ценного тут не было. И ничего не пропало, кроме…

– Мой паддлборд! Погоди. Они забрали его? – Я попыталась представить, как доску увозят на мотоцикле. Но так дорого, видит бог, она не стоила. – Кто вламывается в дом лишь для того, чтобы украсть паддлборд?

Себ прищурился одним глазом.

– Вообще-то нет, это не они. Джаз одолжила его на прошлой неделе для работы. Я разрешил ей взять его, потому что она сказала, что ты не будешь против.

Я не была против. Но почему она мне об этом не сказала?

И откуда он знал, что она была в коттедже на прошлой неделе?

– Себ Джансен, – я указала на него прокурорским жестом, – ты не «порой» ночевал в моем коттедже. Ты жил в нем!

Теперь он выглядел смущенным.

– Не жил, вообще-то. Просто… – Он тяжело вздохнул. – Просто у нас с отцом неважные отношения. Не то чтобы раньше между нами все было гладко, но… – Он почесал макушку. – Просто в последнее время стало довольно хреново, понимаешь? Поэтому я заваливался куда придется.

– Например, в мой домик? Ты спал в моей постели, Себ. Что еще ты там делал?

– В твоей постели? Боюсь, много чего. Не волнуйся, я каждый раз думал о тебе.

У меня вспыхнули щеки.

– Ты мерзкий. Ты в курсе?

– Зато честный.

– Ха! Это действительно смешно. – Я покачала головой, глядя куда угодно, только не на него. – Не могу поверить, что ты жил здесь. Боже, Себ. Неудивительно, что коммунальные счета увеличились!

– Эй, ты должна сказать мне спасибо. Дом требует ухода. Если не ухаживать за ним, его захватит природа. Или грабители. Так что, знаешь, не благодари. За весь уход.

– Уход? – Я в отчаянии развела руками. – У меня нет слов… Что с тобой не так? Ты что, еще в школе ударился головой? Потому что я никак не могу понять, как мой милый, верный друг превратился в принца правонарушителей.

– Слушай, я не каждый вечер здесь. У Бенни я тоже бываю. Иногда кантуюсь на хаусботах [8] в яхт-клубе.

– Серьезно? Родители Джазмин тебя убьют.

– Они не знают, ясно? Я работаю на мистера Нили с прошлой осени, и он действительно классный мужик. Так что, пожалуйста, не порти мне жизнь.

Я зажмурила глаза, пытаясь связать одно с другим.

– Подожди. Ты работаешь в яхт-клубе? Ты, который говорил, что в его планах на будущее – уйти на пенсию в восемнадцать? Чем ты занимаешься у мистера Нили?

Я не могла представить его работающим.

– В основном заправкой. Еще ремонтирую двигатели, меняю масло. Иногда помогаю с запуском яхт.

– Вау.

Он нахмурился.

– Давай осуждай. Конечно, когда получаешь бесплатное образование в Гарварде, имеешь право. Пусть я всего-навсего заправщик, но, по крайней мере, зарабатываю деньги.

– Ну, к твоему сведению, мою финансовую помощь того гляди отменят, потому что какой-то мудак сказал декану, что мой папаша, с которым я не общаюсь, ворочает миллионами.

– А при чем тут это? Ты видела его в далеком детстве, и он тебя не поддерживает. У тебя даже другая фамилия.

Я привела те же аргументы в отделе финансовой помощи.

– Притом что моя единственная возможность учиться в Гарварде – полная стипендия для малоимущих. Люди, чей семейный доход меньше определенной суммы, не должны платить за обучение. Но если мой отец способен его оплатить, это означает, что я уже не малоимущая. Я попросила семейного адвоката прислать старые юридические документы, из которых видно, что бабушка оформила надо мной опекунство, но этого оказалось недостаточно. Так что теперь мне придется заново подавать все документы, указав его доход – или заставить его подписать форму, в которой он заявляет, что не несет за меня юридической ответственности. И именно поэтому сейчас я здесь, а не на стажировке в Европе.

Между нами повисло долгое молчание.

– Жуть, – наконец прошептал Себ, морщась. – Даже не знаю, что сказать, Пейдж. Ты уже встречалась с отцом? Он крупный агент по коммерческой недвижимости в Гранд-Рапидс. Выигрывает премии и все такое.

Я потерла лицо.

– Да, слышала. Я только сегодня приехала. – Заново знакомиться с человеком, разрушившим мою семью, и умолять его подписать нужные мне документы – в этом не было ничего увлекательного. – Я пока не могу… с ним общаться.

– Твои мысли заняты ограблением, – беспечно заметил Себ.

Я сердито посмотрела на него.

– У этих так называемых грабителей было время выпить тысячу бутылок пива местного разлива! Потому что я главным образом собирала и выбрасывала их, а также твои окурки. Что с тобой не так?

– А ты не знаешь? Я – отброс общества, который ничего не добьется в жизни.

– Если хочешь вызвать сочувствие, то должна напомнить, что ты получал его в избытке, когда начал отдаляться от «баламутов», и что в итоге? Ты кинул друзей и предпочел гонять по пляжу, точно «шестерка» дурацкой банды.

Он нахмурился.

– По крайней мере, я жил. А ты только и делала, что полировала свой идеальный аттестат, чтобы вписаться в тусовку Лиги плюща и делать вид, что твоя семья все еще богата!

В этот момент мне показалось, что я вернулась в прошлое, когда нам обоим было по пятнадцать и мы точно так же ругались. Мы кричали во дворе коттеджа, а бабушка выбежала и встала между нами, чтобы мы не поубивали друг друга.

Сейчас ее здесь не было.

Гнев, стремительный и кипучий, захлестнул меня. Я толкнула Себа обеими руками.

Сильно.

От неожиданности он пошатнулся и боком впечатался в стену, в один из бабушкиных пейзажей, который не пострадал от грабителей. Я внутренне вздрогнула, когда полотно упало с гвоздя и с грохотом ударилось о пол. Уголок деревянной рамы откололся.

– Черт! Пейдж, я не хотел…

Себ наклонил голову, глядя на упавшую картину, и вдруг потянулся к ней рукой. Я проследила за его взглядом.

На полу лежал листок. Он поднял его и прислонил картину к стене.

– Думаю, это выпало из рамы… может, сзади?

Все еще злая, я вырвала у него листок и, развернув, обнаружила очень старый документ.

Свидетельство о браке

Настоящим удостоверяется, что Роберт «Джек» Т. Мэлоун

и

Мэйбл Элизабет Спрингстин

были соединены мною святыми узами брака

2 июня 1918 года

в Хейвен-Бич, штат Мичиган

– Черт возьми, – тихо сказал Себ, заглядывая мне через плечо. – Это свидетельство о браке Фатума Джека?

Документ выглядел подлинным.

– Как оно оказалось в бабушкиной картине?

– Может, она сама его туда положила. Можно?..

Я с неохотой отдала свидетельство и, обойдя Себа, принялась осматривать задник на предмет еще каких-нибудь тайн. Ничего не обнаружилось.

– Похоже, оно настоящее, Пейдж. Наверное, ему место в музее Фатума Джека в гавани. Подожди, а что это?

Себ перевернул свидетельство и тихо ахнул. Мне было так любопытно, что я подошла к нему узнать, что он нашел.

По краям старой бумаги шли крохотные точки. Они были нарисованы карандашом – такие каракули обычно чертят, когда скучают или пребывают в задумчивости. Но я быстро поняла, что точки были неслучайными.

Себ тоже это понял.

– Видишь? Это точки и тире.

– Азбука Морзе, – прошептала я.

Гнев на Себа улетучился, и в груди зашевелилось что-то, чего я не чувствовала уже давно. Что-то, что я похоронила глубоко внутри, вместе со многими воспоминаниями из детства.

Азарт кладоискательства.

Сердце забилось быстрее, когда я уставилась на значки, обрамлявшие края листка. Старый язык телекоммуникаций мы с Себом знали наизусть. Бабушка научила нас, когда мы были детьми. Даже на наших одинаковых кольцах-дешифраторах имелись циферблаты, сопоставлявшие буквы с точками и тире морского кода. С их помощью мы обменивались секретными сообщениями.