Тот, кто научил меня дышать

Мэри Хейзел

Тот, кто научил меня дышать

ТОТ, КТО НАУЧИЛ МЕНЯ ДЫШАТЬ

Мэри Хейзел

ПРИВЕТСТВИЕ

Дорогой читатель,

Эта книга родилась не из плана, а из тишины. Из тех вечеров, когда город за окном остывает, а в голове звучат голоса людей, которых ты ещё не знаешь, но уже чувствуешь. Маркос и Элис пришли ко мне именно так — сначала шёпотом, потом шагами, потом целыми диалогами, которые я просто записывала, боясь прервать.

Я не знала, куда они приведут меня. Я просто шла за ними. И оказалась здесь — в Бронксе, на крыше, в маленькой квартире, в закусочной, где пахнет кофе и начинается любовь.

Если ты открыл(а) эту книгу, значит, ты тоже ищешь что-то важное. Может быть, ответ. Может быть, тепло. Может быть, напоминание, что даже в самом тёмном месте можно найти свет.

Я хочу, чтобы ты знал(а): ты не один(на). И истории, которые мы читаем, иногда становятся воздухом, которого нам не хватало.

Спасибо, что ты здесь. Эта книга — для тебя.

С теплом, Мэри Хейзел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСТРЕЧА

ГЛАВА 1. Тот, кто не смотрит.

Бронкс в сентябре пахнет бензином, мокрым асфальтом и жареным луком из уличных тележек. Маркос ненавидит этот запах. Но он знает, что через месяц его сменит запах осенних листьев и сырости, а ещё через два — выхлопные газы и мёрзлый бетон. И так каждый год.

Он всегда заходит в класс первым. Не потому что хочет показаться прилежным. А потому что в коридорах слишком много людей, которые не смотрят под ноги. Слишком много шума, которому он не умеет выключаться. А здесь, в пустом классе биологии, можно посидеть три минуты в тишине. Подтянуть непонятную тему. Просто не дышать чужими голосами.

Он садится у окна. Место у стены, чтобы видеть дверь, но чтобы его самого не видели сразу. Ставит локти на парту, поправляет очки — чёрная оправа, трещина на левом стекле, синий скотч на дужке. Тётя говорит: «Сынок, купи новые». Мама молчит. Маркос молчит тоже. Потому что новые очки — это минус сто долларов, а сто долларов — это неделя продуктов для дома. Он не будет тратить на себя то, что можно потратить на семью.

В учебнике по биологии — тридцать семь страниц конспектов. Каждый абзац подчёркнут, каждая схема перерисована. Он не учит — он вгрызается. Как будто если понять каждую клетку, каждый процесс, каждую реакцию — он сможет стать настолько сильным, что вытащит свою семью из этой дыры. Из этой тесной квартиры с протекающей трубой. Из этой вечной тревоги за завтрашний день.

Я поступлю, — думает он, водя пальцем по строчкам. — Я поступлю в лучший медицинский. Я стану тем, кто лечит. Я не буду бедным. Я не буду таким, как мой отец, который работает на трёх работах и всё равно не может позволить нам страховку. Я буду…

Стул справа от него с грохотом отодвигается от парты.

Маркос вздрагивает. Карандаш оставляет чёрточку в середине конспекта. Он поднимает голову, готовый нагрубить, но слова застревают в горле.

Рядом с ним стоит девушка. Высокая. Почти одного с ним роста — может быть, на два-три сантиметра ниже. Светлые волосы, разлохмаченные, будто она бежала через весь город. На плече — потёртый холщовый шоппер, из которого торчит край скетчбука. Она держит в руках кучу цветных карандашей, и они, как назло, начинают сыпаться на пол.

Но она не суетится. Не краснеет. Смотрит на него, чуть прищурившись, и на её губах появляется та самая улыбка, которую он увидит потом в кошмарах. Или в лучших своих снах. Он ещё не знает.

— Прости, — говорит она. Голос — не как у всех. С акцентом. Что-то европейское. Гласные чуть растянутые, «р» картавое, мягкое. — Я немного не рассчитала.

— Ты не рассчитала стул? — спрашивает он. Голос звучит резче, чем хотелось бы.

— Я не рассчитала, что тут кто-то сидит, — поправляет она. — Но теперь вижу. И мне кажется, ты не против компании.

Я против, — думает Маркос. — Я всегда против. Я пришёл сюда учиться, а не развлекать новеньких с цветными карандашами.

Но он молчит. Потому что она уже ставит шоппер на стул, и это движение уверенное, без колебаний. Она не спрашивает разрешения. Она просто берёт.

— Это место занято, — говорит он.

Она замирает. Смотрит на пустой стул. Потом на стол. Потом на него. Очень долго. Так, что он чувствует себя под микроскопом.

— Правда? — Её брови приподнимаются. — Кем? Призраком? Невидимым другом? Или ты просто хочешь, чтобы я поверила в сказку?

— Моими тетрадями. Я перекладываю их на соседний стул, когда пишу. Это моё рабочее пространство.

Она наклоняет голову. Смотрит на него с прищуром, как будто решает, серьёзно он или издевается.

— Ты всегда такой серьёзный? — спрашивает она. — Или это просто маска, чтобы никто не подходил?

И то, и другое, — думает Маркос. — Я серьёзный, потому что у меня нет времени на глупости. И это маска, потому что если я сниму её, все увидят, что я просто боюсь.

Она садится. Не спрашивая. Ставит локоть на стол, подпирает голову ладонью и смотрит на него так, будто она здесь — главная.

— Ну, теперь здесь буду сидеть я, — объявляет она. — А твои тетради можно положить на колени. Или на подоконник. Или на голову. Я не привередливая.

Маркос хмурится. Он чувствует, как внутри поднимается глухое раздражение. Она не понимает. Она не знает, что у него экзамены. Что у него работа после школы. Что у него нет времени на её игры. Что она — просто ещё одна помеха, ещё один шум, ещё одна проблема, которую нужно решить. Но она уже раскрывает скетчбук и начинает рисовать. Быстро. Уверенно. Её пальцы, испачканные графитом, двигаются по бумаге, как будто она не думает — просто выплёскивает на бумагу всё, что видит.

— Ты новенькая, — говорит он. Это был не вопрос. Констатация.

— Умный мальчик, — кивает она, не отрываясь от рисунка. — Ты учишься на детектива? Или просто у тебя острое зрение в этих очках? — Она поднимает глаза и смотрит на него в упор. — Слушай, очки у тебя крутые. У меня никогда не было очков. Хотя я хотела. В детстве я даже подставляла глаза к солнцу, чтобы испортить зрение. Но у меня идеальное зрение, и я не могу ничего с этим поделать. Пришлось отказаться от мечты.

Маркос моргает.

Она говорит так быстро, как будто у неё внутри работает несколько голосов одновременно. Как будто она не может остановиться. И это одновременно утомляет и завораживает.

— Ты говоришь слишком быстро, — говорит он.

— Знаю. — Она улыбается. — Это потому что в моей голове слишком много мыслей, и если я не выскажу их вслух, они разбегутся. Но ты можешь не слушать. Я не обижусь.

— Я и не слушаю.

— Конечно, — соглашается она. — Ты же занят. У тебя учебник. И планы. И серьёзное лицо. Ты очень серьёзный человек, Маркос.

Его глаза сужаются.

— Откуда ты знаешь моё имя?

Она тычет карандашом в его открытую тетрадь. На первой странице крупно выведено «Маркос Р.».

— Я умею читать, — говорит она. — И запоминать. Это полезный навык. Особенно когда ты новенькая и тебе нужно знать, кто здесь опасен, а кто просто прячется.

— И кого ты видишь? — спрашивает он. Голос звучит ровно, но внутри что-то дёргается.

Она смотрит на него. Честно. Долго.

— Парня, у которого слишком много обязанностей и слишком мало времени на себя. — Она говорит это так, будто читает его мысли. — Парня, который считает, что улыбка — это потеря времени. И который, наверное, очень устал.

Маркос молчит.

Слова бьют наотмашь. Она не знает его. Она не должна говорить таких вещей. Она не имеет права заглядывать туда, куда он не пускает никого.

Но она права. И это злит его сильнее всего.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — говорит он. Голос жёстче, чем он хотел.

— Конечно, не знаю, — легко соглашается она. — Но я узнаю. — Она хитро подмигивает. — Я здесь только начала учиться, у меня много времени.

— У меня его нет.

— Значит, я буду брать его с собой.

Он открывает рот, чтобы ответить, но звенит звонок. Учительница заходит в класс, ставит сумку на стол, и все затихают. Маркос переводит взгляд на учебник, но буквы плывут. Он чувствует её взгляд на себе. Она смотрит не на учительницу, а на него. Смотрит, как он перелистывает страницы, как поправляет очки, как сжимает карандаш в пальцах. И он знает — она запоминает каждую деталь. И, кажется, рисует её в своей голове.

Она слишком шумная, — думает он. — Она отвлекает. Она не понимает, что мне нужно учиться, что у меня нет времени на друзей, что я не хочу ни с кем сближаться, потому что сближение — это риск, а риск — это потеря контроля.

Но когда он краем глаза замечает, как она быстро набрасывает что-то в своём скетчбуке, он не говорит ей остановиться. И сам не понимает, почему.

Он смотрит в учебник, но слышит, как она тихо напевает под нос мелодию, которую он никогда не слышал, но которая почему-то кажется ему знакомой.

Я не буду с ней разговаривать, — решает он. — Я просто проигнорирую её. Она устанет и пересядет.

К концу урока он повторил это себе двадцать три раза.

Но когда она протянула ему листок из скетчбука и сказала: «Это тебе, на память», он взял его.

Он развернул листок, когда она уже вышла из класса. На рисунке был нарисован парень. Угрюмый. В очках. С взлохмаченными волосами. Тяжёлый взгляд. Но под рисунком она написала:

«Маркос, который никогда не улыбается. Но я изменю это. Обещаю. — Элис».

Он хотел усмехнуться. Хотел смять бумагу и выбросить её в мусорку. Хотел сказать ей при встрече, что она ошибается. Но вместо этого он аккуратно сложил рисунок и положил его во внутренний карман рюкзака.

Ты не сможешь меня изменить, — мысленно сказал он ей.

Но где-то в глубине, там, куда он боялся заглядывать, маленький голос шептал:

«А что, если сможет?»

ГЛАВА 2.

План «Игнорировать»

Маркос разработал стратегию в первую же ночь после знакомства. Он лежал на своей узкой кровати, смотрел в потолок с коричневым пятном от протечки и повторял как мантру: «Я не буду с ней разговаривать. Я не буду на неё смотреть. Я не буду реагировать. Она устанет и пересядет».

Это был надёжный план. Проверенный. Он работал с одноклассниками, которые пытались заговорить с ним в прошлом году. С парнями в раздевалке, которые считали его странным. С девчонками, которым почему-то нравилось дразнить его за очки.

Он не заводит друзей — он просто учится. Этот план просуществовал ровно до второго урока биологии.

— Привет, Маркос, — раздался голос с акцентом, когда он только успел сесть за парту.

Он не поднял голову. Открыл учебник. Начал перечитывать параграф, который знал уже наизусть.

— Ты меня слышишь? — спросила она, наклоняясь ближе.

Маркос перевернул страницу.

— Окей, — сказала она, и в голосе послышалась усмешка. — Игра «Молчун». Я знаю эту игру. Это моя любимая.

Он сжал карандаш сильнее. Она замолчала ровно на три секунды.

— Знаешь, я вчера нарисовала тебя ещё раз. С другими очками. Ты выглядишь в них менее сердитым. Хочешь посмотреть?

— Нет, — сказал он против воли.

— А, ты говоришь! — Она хлопнула в ладоши. — Я уже начала думать, что ты онемел. Или что мой акцент такой ужасный, что ты не понимаешь ни слова.

Маркос поднял глаза. Она улыбалась во весь рот, и на правой щеке проступила ямочка. В руках она держала скетчбук, открытый на странице, где был нарисован он. Тот же угрюмый взгляд, те же очки, но вокруг головы — цветочный венок. Он смотрел на рисунок, и внутри него боролись два чувства: раздражение и что-то ещё, чему он не хотел давать имя.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что именно?

— Рисуешь меня.

Она пожала плечами с видом, будто вопрос был глупым.

— Потому что ты интересный. У тебя лицо, которое хочется изучать. — Она наклонила голову, глядя на него с прищуром. — В нём столько всего спрятано. Это как книга, которую не хочется закрывать.

Маркос почувствовал, как его щёки начали нагреваться. Она не должна говорить такие вещи. Он быстро отвернулся к окну.

— Тебе следует рисовать что-то другое, — сказал он.

— Например?

— Не знаю. Цветы. Здания. Свою семью.

— Моя семья скучная. — Она откинулась на стул. — Все мои родственники выглядят как модели. Я хочу рисовать реальных людей.

— Я не реальный?

— Ты слишком серьёзный, чтобы быть реальным, — ответила она с усмешкой. — Ты как персонаж из книги. Только я не знаю, что будет на следующей странице.

Маркос хотел сказать что-то острое, но в этот момент зашла учительница, и он выдохнул с облегчением. Урок. Спасение. Он может просто сидеть и не говорить с ней сорок пять минут. Но она сидела рядом, и он чувствовал её присутствие боковым зрением — она двигалась, крутила карандаш, иногда напевала что-то под нос, и это выбивало его из колеи. Он не мог сосредоточиться на конспекте, потому что всё время ждал следующей её шутки.

И она не разочаровала. В середине урока она протянула ему записку. Он не хотел брать. Он смотрел на неё, как на мину, которая вот-вот взорвётся. Но она положила бумагу на его учебник, и он, сам не понимая почему, развернул её.

«Ты когда-нибудь улыбаешься? Или это запрещено в твоей семье?»

Он сжал зубы и написал в ответ, твёрдым почерком:

«Это не запрещено. Просто нечему улыбаться».

Она прочитала, быстро написала что-то и вернула обратно.

«А если я скажу что-то смешное? Ты улыбнёшься?»

Он посмотрел на неё. Она смотрела на него, приподняв одну бровь. Вызов. Он написал:

«Сомневаюсь».

Она взяла записку, прочитала и вдруг улыбнулась так широко, что Маркос на секунду забыл, как дышать.

«Тогда я считаю это вызовом. Элис против твоей серьёзности. Ставки — твоя улыбка».

Маркос хотел написать, что это глупо. Что она тратит время. Что у него нет времени на игры. Что она не сможет его изменить.

Вместо этого он написал:

«Ты проиграешь».

Она прочитала и улыбнулась, а затем подписала внизу:

«Посмотрим, Маркос. Посмотрим».

Он спрятал записку в рюкзак, рядом с рисунком.

Это ничего не значит, — сказал он себе. — Это просто бумага.

Но он знал, что она всё равно выигрывает.

На третьем уроке, биологии, она сделала ещё одну попытку.

— Как у тебя дела с химией? — спросила она, совершенно невозмутимо глядя на него.

— Нормально.

— Потому что я вижу, у тебя в тетради ошибка в третьем уравнении.

Маркос замер. Он посмотрел в свою тетрадь, потом на неё.

— Что? Это невозможно.

— У тебя там пропущен коэффициент, — сказала она, указывая пальцем на его запись. — Вот здесь.

Он перечитал. Она была права. Но он не хотел признавать.

— Ты же не можешь знать химию, ты... — он осекся.

— Что? — её глаза сверкнули. — Девушка из Франции, которая носит береты и рисует в скетчбуке, не может знать химию? У меня есть мозги, Маркос. Они не только для того, чтобы улыбаться.

Маркос почувствовал, как его лицо начало гореть. Она смотрела на него с вызовом, но в её глазах прыгали смешинки.

— Я не говорил, что ты глупая, — пробормотал он.

— Ты подумал, — ответила она. — Но я не обижаюсь. — Она пододвинула к нему свою тетрадь, открытую на чистой странице. — Давай я напишу тебе правильное решение. А ты потом дашь мне списать конспекты по биологии.

— Зачем тебе мои конспекты?

— Потому что у меня их нет, — призналась она. — А ты пишешь всё подряд. Ты даже карандаш сжимаешь так, будто он твой враг.

Он уставился на неё. Она говорила с ним как с другом. Как будто они уже были знакомы сто лет. И это было странно.

— Ты не можешь просто взять и... — начал он.

— Взять и что? — перебила она. — Просить о помощи? Мы учимся вместе, Маркос. Это называется «команда». Ты, я, и эта бесконечная биология.

Она откинулась на спинку стула, сложила руки и ждала. Маркос смотрел на неё, чувствуя, как внутри борется раздражение и... что-то ещё. Что-то тёплое, от чего ему хотелось улыбнуться, но он сдерживался изо всех сил.

Она невыносима, — подумал он.

Но он сказал:

— Только если ты не будешь рисовать меня на полях.

— Обещаю, — сказала она, и он знал, что это ложь.

К концу недели Маркос понял, что план «Игнорировать» провалился полностью. Она подсаживалась к нему на каждом уроке, писала ему записки, поправляла ошибки в его тетрадях и каждый раз находила повод для шутки. Он пытался отвечать коротко, резко, даже грубо, но она не обижалась. Она улыбалась, поднимала брови и говорила:

— О, я вижу искорку! Она почти блеснула.

Маркос чувствовал себя раздетым перед ней. Она читала его как открытую книгу. Она знала, когда он злится, когда он устал, когда он просто хочет, чтобы его оставили в покое. Но она не уходила.

В четверг она снова дала ему рисунок. На этот раз там был он, идущий по коридору, с рюкзаком за одним плечом, с очками, сдвинутыми на переносицу, и с книгой в руках. Внизу было подписано:

«Маркос, который думает, что никто не видит. Но я вижу».

Он долго смотрел на рисунок. Потом положил его в рюкзак, к остальным.

«Девять рисунков за неделю», — мысленно подсчитал он.

В его рюкзаке хранилось больше её рисунков, чем его собственных заметок по биологии.

Я должен сказать ей, чтобы она прекратила, — подумал он. — Это отвлекает. Это мешает. Это...

Но он так и не сказал. Потому что на обратной стороне её рисунка он увидел новую подпись.

«Скоро ты улыбнёшься. Я это знаю. И я буду рядом, чтобы это увидеть».

Маркос закрыл рюкзак и пошёл на работу. И впервые за долгое время, он думал не о биологии, не об экзаменах, не о работе, а о том, что она нарисует завтра.

И, может быть, он действительно хотел это увидеть.

ГЛАВА 3.

Перемена.

Перемена в школе имени... ну, честно говоря, Маркос не помнил, в честь кого она названа. Какая-то важная фигура в истории Бронкса. Ему было плевать. Главное, что на перемене можно было выдохнуть. Выйти из класса, пройтись по коридору, зайти в туалет и просто не разговаривать сорок пять секунд.

Он шёл по коридору, сжимая в руке банку колы, купленную в автомате. Всего девяносто центов — позволительная роскошь, когда глаза слипаются от усталости, а впереди ещё смена в закусочной до одиннадцати вечера.

Коридор гудел. Кто-то смеялся в конце, кто-то кричал, толпа девятиклассников носилась с рюкзаками, задевая плечи. Маркос привычно лавировал между ними, опустив голову, поправляя очки на переносице.

Он почти дошёл до туалета, когда перед ним выросла фигура. Белые кеды. Светлые джинсы с подвернутыми манжетами. Свитер оверсайз, рукава которого скрывали пальцы. Он поднял глаза — и встретился взглядом с серо-зелёными глазами, в которых плясали чёртики.

Элис стояла перед ним, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и с таким видом, будто ждала его всю свою жизнь.

— Привет, — сказала она.

Маркос остановился. Прямо перед ней.

— Здравствуй, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Ты куда-то спешишь? — спросила она, не двигаясь с места.

— В туалет.

— О, — она приподняла бровь. — Я могу подождать.

— Не надо.

— Но я хочу.

Маркос вздохнул. Терпение, которое он так бережно выстраивал всю неделю, начинало трещать по швам.

— Тебе нечего делать? — спросил он. — Нет друзей? Нет дел? Нет других парней, которых можно... не знаю... доставать?

— Есть, — легко ответила она. — Но ты интереснее.

Он попытался обойти её слева — она шагнула в ту же сторону. Он двинулся направо — она повторила. Он стоял перед ней, сжимая банку колы, чувствуя, как в груди закипает раздражение.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Проверяю твою реакцию, — ответила она с совершенно серьёзным лицом. — Ты двигаешься, как робот. У тебя есть какие-нибудь рефлексы?

— Тебе не кажется, что это немного навязчиво?

— Навязчиво? — переспросила она, прикладывая руку к груди с деланным возмущением. — Я просто хочу поговорить с тобой. А ты...

— А я хочу, чтобы меня оставили в покое, — перебил он.

Слова прозвучали резче, чем он планировал. Громче. Они повисли между ними, и Маркос увидел, как её улыбка на секунду дрогнула — только на секунду, потом вернулась обратно, но он заметил.

И ему стало... нехорошо.

— Ого, — сказала она. — Ты умеешь говорить громко. Я уже думала, что у тебя голосовые связки работают только на шепот. — Она сделала шаг назад, нарочито поднимая руки в примирительном жесте. — Ладно, поняла. Я отстаю.

Маркос замер.

Она начала разворачиваться, чтобы уйти, и он хотел обрадоваться, но что-то внутри него дёрнулось. Она уходила. Просто так. Без борьбы. Без шуток. Без улыбки.

И это было хуже, чем её настойчивость.

— Подожди, — сказал он прежде, чем успел подумать.

Она остановилась. Обернулась через плечо.

— Я просто... — он запнулся. — Ты слишком много говоришь.

— Я знаю, — ответила она. — Я говорила тебе.

— И мне нужно готовиться к экзаменам.

— Я знаю.

— И я не хочу друзей.

Она прищурилась.

— Ты говоришь «не хочу», но я вижу, что ты врёшь.

— С чего ты взяла?

— С того, — сказала она, разворачиваясь к нему всем телом, — что ты до сих пор стоишь и разговариваешь со мной. Если бы ты действительно не хотел разговаривать, ты бы ушёл. Прошёл мимо. Не попросил меня остановиться.

Она смотрела на него в упор, и Маркос чувствовал себя так, будто его рентгенят. Без защиты. Без очков. Без маски.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Знаю, — улыбнулась она, и ямочка снова появилась на щеке. — Но я тебе нравлюсь.

— Нет.

— Тогда почему ты покраснел?

Он поднёс банку ко рту, чтобы скрыть лицо.

— Это от жары, — буркнул он.

— Но в коридоре кондиционер, — сказала она, и в её голосе слышалась такая победа, что Маркос готов был взорваться.

— Ты... — начал он, но она перебила.

— Что я?

— Ты отвлекаешь меня.

— От чего?

— От всего, — сказал он. — От учёбы, от работы, от планов.

— Может, тебе нужно иногда отвлекаться, — сказала она. — Может, ты слишком много думаешь о будущем и забываешь о настоящем.

— А ты, значит, знаешь, как надо?

— Я знаю, — сказала она. — Живи сейчас. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. — Она наклонила голову, глядя на него снизу вверх. — Например, сейчас ты мог бы выпить колу, а не просто сжимать её в руке. Но ты так сосредоточен на том, чтобы не разговаривать со мной, что даже не замечаешь, что она тёплая уже пять минут.

Маркос опустил глаза на банку. Она действительно стала тёплой.

— Как ты это делаешь? — спросил он, чувствуя, что злость уступает место чему-то другому. Чему-то похожему на... уважение?

— Что именно?

— Замечаешь мелкие детали.

Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была мягче. Почти нежной.

— Это просто. Я смотрю на людей, Маркос. Я смотрю на них так, будто они — искусство. — Она шагнула ближе. — А искусство нужно рассматривать, чтобы понять.

Они стояли друг напротив друга в гудящем коридоре, и Маркос слышал только её дыхание. Она смотрела на него, и в её глазах не было насмешки — только интерес. Чистый, открытый интерес к нему. К тому, кто он есть. Без очков. Без работы. Без его вечного списка дел. Он не знал, сколько времени прошло. Может, десять секунд. Может, минуту.

А потом звонок прозвенел. Громко. Резко.

Она отступила на шаг и улыбнулась.

— Увидимся в классе, — сказала она и, развернувшись, убежала, оставляя за собой шлейф запаха ванили и чего-то цветочного.

Маркос стоял посреди коридора, сжимая тёплую банку колы. Его сердце билось быстрее, чем обычно. Он не знал, почему. Он не хотел знать почему.

— Чёрт бы тебя побрал, Элис, — прошептал он, но в его голосе не было злости.

Он пошёл в туалет, но перед тем, как войти, остановился и оглянулся. Её уже не было видно в толпе. А потом он поймал себя на том, что улыбается.

Совсем чуть-чуть. Не заметно для окружающих. Но уголки его губ поднялись вверх — впервые за очень, очень долгое время.

Маркос быстро сжал губы, будто пытаясь прогнать эту улыбку. Это ничего не значит, — сказал он себе в тысячный раз.

Но он знал, что это неправда. И кто-то в его голове, голосом, похожим на голос Элис, ответил ему:

«Уже значит, Маркос. Уже».

ГЛАВА 4.

Дом, который держит

Квартира Маркоса находилась на четвёртом этаже старого здания без лифта. Лестница пахла сыростью, жареным чесноком и дешёвым стиральным порошком — запах, который он впитывал с детства. Каждая ступенька скрипела, перила шатались, а на третьем этаже всегда горела лампочка с перегоревшим наполовину светом. Он знал эту лестницу как свои пять пальцев, знал, где нужно перешагнуть, чтобы не зацепиться за оторванный линолеум, знал, где соседская дверь всегда приоткрыта и оттуда доносится запах табака.