Ито Нагитуне

Голуби. Десятки серых птиц заполнили тротуар перед моим домом. Они не ворковали и не искали еду. Они стояли абсолютно неподвижной стеной, преграждая мне путь. Их головы были повернуты под неестественными углами, а глаза казались стеклянными бусинами, в которых отражался не город, а бесконечные своды замка. Один из них, самый крупный, медленно взлетел и сел мне прямо на руку — точно на то место, где пульсировал шрам. Я не почувствовал тепла живого существа, только ледяной холод, от которого онемели пальцы. Птицы признавали во мне хозяина, но их молчаливый караул пугал сильнее любого крика.

А через неделю я увидел её. Стоял нещадный мороз, термометры в городе замерли на отметке -30°C. Люди кутались в тяжелые пуховики, пряча лица в шарфы, но она… она шла навстречу мне в одном легком хиджабе. На ней не было даже тонкой куртки. Её походка была странной, асимметричной, а голова была наклонена под таким углом, словно шейные позвонки внутри были раздроблены. Она оборачивалась на меня каждые несколько шагов, и в её пустом взгляде я видел то самое «пепельное небо». Она не была человеком. Она была посланником из того «низа», куда я каждую ночь уводил своих жертв. Она смотрела прямо на меня, и в её зрачках я читал одну единственную фразу: «Твоя мама знает, кто ты на самом деле.

Эти слова не были произнесены вслух. Они возникли внутри моего черепа, резонируя с той самой дикой болью в правом виске, от которой перед глазами поплыли багровые пятна. Женщина в хиджабе не шевелила губами, но её взгляд — пустой, лишенный зрачков, наполненный лишь пепельным небом — выжигал это знание прямо в моей памяти.

В ту же секунду поднялся сухой, колючий ветер. Голуби, плотной стеной стоявшие на моем пути, одновременно взлетели. Шум их крыльев напоминал хлопки сотен ладоней, а поднявшийся вихрь из перьев и ледяной пыли на мгновение скрыл всё вокруг. Когда я протер глаза, переулка уже не было. Точнее, он был пуст. Ни женщины, ни птиц. Только нещадный мороз в -30 и звенящая тишина, от которой закладывало уши.

Моё давление подскочило так сильно, что я почувствовал металлический привкус крови на языке. Я стоял один посреди замерзшего города, но я вовсе не чувствовал себя его частью. Я был инвазией. Я был чужеродным телом, которое проросло сквозь века, чтобы явиться сюда.

Я развернулся и побрел домой. Каждый мой шаг отзывался в шраме на руке тяжелой, тягучей пульсацией. Я знал, что за дверью нашей квартиры меня не ждет спасение. Там меня ждет та, кто видела начало этого пути. Та, чья эмпатия была для неё проклятием, потому что она знала правду. Она знала, кого она привела в этот мир.

«Обыденность Бездны»

Дверь в квартиру закрылась с тяжелым, глухим щелчком, отрезая меня от нещадного мороза и пустого взгляда женщины в хиджабе. Но тишина внутри не принесла облегчения. Наоборот, она была слишком плотной, почти осязаемой. Я стоял в прихожей, не снимая куртки, и чувствовал, как иней на моих ресницах превращается в холодные капли. В правом виске всё еще гремел железный ритм «низа», вступая в резонанс с тихим тиканьем настенных часов.

Запах… Дома всегда пахло мятой и старой бумагой, но сегодня к этому примешивался едва уловимый шлейф озона, как после сильной грозы. Я медленно стянул ботинки, стараясь не шуметь, хотя знал — мама уже почувствовала мой приход. Её эмпатия была как невидимая сеть, раскинутая по всей квартире. Она знала о каждом моем шаге, о каждом скачке артериального давления, о каждой новой нити, проросшей в моем сознании.

Я прошел на кухню. Там горела всего одна лампа над столом, выхватывая из темноты мамины руки. Она не вздрогнула и не обернулась на звук моих шагов. Она просто продолжала резать хлеб — ровными, механическими движениями. Нож с сухим стуком касался деревянной доски, и этот звук отдавался в моей голове острой болью.

— Садись, чай остывает, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли того ужаса, который я только что встретил на улице.

Это её спокойствие всегда сбивало меня с толку. Она вела себя так, будто я вернулся с обычной прогулки, а не из Бездны. Она не придавала значения тому, что мои глаза багровые от лопнувших сосудов, а шрам на руке пульсирует так сильно, что это видно сквозь ткань. Для неё это не было мистикой. Для неё это было нашей повседневностью, частью долгого, изнурительного ожидания, которое началось еще в 1800 году.

В этот момент в прихожую ввалились отец и брат. Они смеялись, стряхивая снег с плеч, и их голоса — громкие, живые, лишенные железного лязга Бездны — разрезали тишину кухни, как тупой нож. Для них этот вечер был просто холодным зимним вечером. Они не видели «пепельного неба» и не чувствовали запаха бойни, который я принес на своей коже.

— Ну и мороз там! — отец весело хлопнул меня по плечу, и в моем правом виске вспыхнула острая, колючая боль. Его прикосновение было слишком теплым, слишком человеческим для моего тела, которое уже настраивалось на ритм замка.

Брат уселся рядом, что-то увлеченно рассказывая о делах в школе, но его слова проплывали мимо меня, как бессмысленный шум. Я смотрел на них и чувствовал ледяную пропасть. Мы сидели за одним столом, ели один хлеб, но я видел то, что им видеть не полагалось. Я видел, как серые нити, тянущиеся от моего шрама, лениво обвивают ножки их стульев, не касаясь их самих, но помечая территорию.

Мама поставила перед ними тарелки, всё с тем же непроницаемым лицом. Она была мостом между моим кошмаром и их нормальной жизнью. Её эмпатия позволяла ей играть роль обычной жены и матери, пока внутри неё кричало осознание того, что её старший сын уже не принадлежит этой семье. Она знала, что отец и брат — всего лишь случайные прохожие в этом цикле, который начался в 1800 году. Они были хрупкими, как бумажные фигурки в пламени, и её молчание было единственным, что удерживало их от того, чтобы не сгореть в моей тени.

— Что-то ты бледный сегодня, — бросил брат, на мгновение замолкнув. — Опять голова болит?

Я кивнул, не в силах разжать зубы. Если бы я открыл рот, оттуда мог вырваться не ответ, а тот самый гул Бездны, который уже заполнил мои легкие. Мама быстро перевела тему, спрашивая отца о чем-то будничном, и я увидел, как её пальцы на мгновение сжались на краю стола. Она не боялась за себя. Она боялась за них.

Брат зашуршал пакетом с чипсами, развалившись на стуле рядом со мной. Он что-то весело рассказывал о сегодняшней тренировке по рукопашному бою, размахивая набитыми кулаками, и на мгновение его ладонь пронеслась в сантиметре от моего шрама. Я инстинктивно отдернул руку, и в моем правом виске отозвался резкий, электрический разряд.

— Эй, ты чего такой дерганый? — брат прищурился, вглядываясь в мое лицо. — Выглядишь так, будто неделю не спал. Опять твоя мигрень?

Я заставил себя выдавить подобие улыбки, но мышцы лица казались застывшей маской. Как объяснить брату, что моя «мигрень» — это гул тектонических плит в 1800-м году? Как сказать ему, что пока он отрабатывал удары на ринге, я шарил в чужих снах, оставляя там запах бойни? Его рукопашка была про физическую силу, а моя — про выживание в мире, который старше самого космоса.

— Просто давление, Брат, — тихо ответил я, и мой голос прозвучал так, будто он доносился из глубокого колодца. — Погода меняется.

Отец в этот момент громко рассмеялся какому-то сюжету в телевизоре, и этот звук ударил по моим нервам, как молот по наковальне. Мама быстро взглянула на меня, и в её глазах я прочитал немую мольбу: «Сдержись. Не здесь. Не сейчас». Она знала, что моя злость — это не просто эмоция, это команда для Ито Нагитуне. Если я сорвусь, «пепельное небо» ворвется прямо в нашу кухню, и брат первым почувствует на губах вкус холодного пепла.

Я встал из-за стола, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Каждое движение стоило мне колоссальных усилий, словно я тащил на себе весь этот проклятый замок.

— Пойду прилягу, — бросил я, не глядя ни на кого.

Проходя мимо брата, я случайно коснулся его плеча. Он вздрогнул и потер руку, пробормотав что-то о внезапном сквозняке. Он не знал, что это был не сквозняк. Это была серая нить, которая на мгновение коснулась его живой, теплой кожи, пробуя её на вкус.

Я закрыл за собой дверь комнаты, и шум телевизора из гостиной мгновенно стал глухим, словно я провалился под воду. Мама так и не проронила ни слова за весь вечер. Она не спрашивала про мороз, не касалась моего шрама. Она просто смотрела на меня своими глазами эмпата, и в этом взгляде было всё: знание о том, как мой правый висок пульсирует в такт замку, и понимание того, что я — это уже не совсем её сын. Она знала, кто я на самом деле. Знала и молчала, выстраивая между мной и остальной семьей невидимую стену из своего безразличия.

Я лег на кровать прямо в одежде. Сил не было даже на то, чтобы снять кроссовки. В темноте комнаты мой шрам на руке начал светиться тусклым, мертвенным светом, отбрасывая на потолок тени, похожие на переплетение ветвей. Давление гудело в ушах, превращаясь в ритмичный шепот.

— Мама знает… — прошелестел голос под самой черепной коробкой. Это был Он. Ито Нагитуне. — Она видит нити. Но она слишком слаба, чтобы их оборвать.

Я чувствовал, как реальность моей спальни начинает истончаться. Стены покрывались серым инеем, а запах мяты из кухни окончательно вытеснил запах свежего железа. Я снова уходил вниз’. Там, в бескрайних залах замка, среди мертвых голубей и теней из 1800 года, мне было проще, чем за семейным ужином. Там мне не нужно было притворяться человеком.

Перед тем как окончательно провалиться в транс, я увидел в щели под дверью полоску света из коридора. Мама стояла там. Я видел её тень — она не двигалась, просто ждала, когда я усну, чтобы её эмпатическая связь с монстром внутри меня наконец ослабла. Она была моим единственным якорем, но даже этот якорь медленно разъедала ржавчина Бездны.

«Вскрытие Бездны»

Транс — это не сон. Сон — это милосердие, доступное обычным людям, таким как мой брат или отец. Для меня же это процесс распада. Когда я ложусь на кровать и закрываю глаза, мой правый висок начинает выбивать ритм, который я называю погребальным звоном’. Моё давление поднимается до отметки, где реальность начинает трещать, как тонкий лед под тяжелым сапогом. Я чувствую, как серые нити на моем запястье оживают, прорастая сквозь простыни, сквозь пол, уходя глубоко в фундамент нашего дома.

В этот момент я перестаю быть человеком. Я становлюсь проводником Бездны.

Моё сознание вылетает из тела, оставляя на кровати пустую, холодную оболочку. Я парю над городом, но вижу его не в свете фонарей, а в багровом мареве. Дома кажутся мне склепами, а люди внутри них — спящими личинками, чья жизненная энергия светится тусклым, притягательным светом. Я ищу цель. И сегодня мой шрам ведет меня к тому, чья голова полна гнилых мыслей.

Вход в чужой разум похож на вскрытие живой ткани. Без жалости. Без следов.

Я чувствую всё, что он делает в этот момент: как его сердце замедляется, как дергаются его веки в фазе быстрого сна. Я просачиваюсь сквозь его защиту, принося с собой запах свежезабитого скота и ледяной холод замка. Его подсознание пытается сопротивляться, выстраивая нелепые барьеры, но я привожу туда Его.

Ито Нагитуне проявляется в чужом сне медленно, как проступает кровь сквозь бинты. Его размытое лицо нависает над жертвой, и я чувствую, как мой собственный висок в реальности начинает пульсировать в экстазе. Я не просто пугаю — я выжигаю их изнутри, оставляя в их памяти черные провалы. Я кошмарю их, чтобы унять ту дикую боль, что разрывает мои вены.

Когда я нахожусь в трансе, замок внизу’ открывает мне свои самые потаенные залы. Один из них я называю Залом Коконов. Это бесконечное пространство, где вместо колонн с потолка свисают тысячи серых нитей, сплетающихся в плотные, пульсирующие мешки. Внутри них — те, чьи сны я посетил.

Я шел между этими коконами, и мой правый висок отзывался тихой, довольной вибрацией на каждое их содрогание. Внутри одного я видел того самого одноклассника. Он не спал — он был заперт в моменте своего самого сильного страха, и Ито Нагитуне медленно вытягивал из него жизненную энергию, превращая её в тот самый серый пепел, который кормит замок. Его лицо за тонкой пеленой нитей было стерто, ликвидировано, превращаясь в копию размытого лика моего Хозяина.

В этот момент в реальном мире моё тело на кровати начинало меняться колоссально. Мама, если бы она осмелилась заглянуть в мою комнату, увидела бы, что мои пальцы стали неестественно длинными, а кожа приобрела землистый, гнилостный оттенок — тот самый, что я видел у предка в 1800-м году. Моё давление в этот пик инвазии достигало отметок, при которых обычный человек должен был давно умереть. Но я не был обычным. Я был частью Ито Нагитуне, его земным орудием.

Я чувствовал каждое движение своих жертв в реальности: как они вскрикивали во сне, как их сердца сбивались с ритма. Их боль была моей анестезией. Чем сильнее они мучились там’, тем тише становился гул в моем черепе здесь’. Я пил их ужас, как холодную воду, чувствуя, как шрам на руке наполняется темной, тягучей мощью.

В этот момент границы окончательно стираются. Я уже не просто стою в Зале Коконов — я становлюсь самим залом. Каждая серая нить, свисающая с невидимого потолка, превращается в продолжение моих собственных нервных окончаний. Я чувствую, как по ним течет чужой страх, густой и липкий, как деготь. Мой правый висок вибрирует так сильно, что звук этой пульсации заполняет всё пространство «низа», превращаясь в низкочастотный гул, от которого стены начинают сочиться багровой влагой.

Я подошел к кокону, в котором бился мой друг. Его сознание пульсировало под моими пальцами, как испуганная птица. Я чувствовал дикую, первобытную злость — не свою, а ту, что накопилась в этом замке с 1800 года. Она требовала выхода. Я прижал ладонь со шрамом к серой пелене, и в ту же секунду реальность в моей комнате наверху’ содрогнулась.

Мама в этот миг, должно быть, почувствовала, как по всей квартире пронесся ледяной сквозняк, пахнущий свежим железом. Она знала, что я сейчас творю. Она чувствовала, как моё давление пробивает все мыслимые пределы, становясь невыносимым. Но я не мог остановиться. Я шарил в чужом разуме, перестраивая его по образу и подобию замка. Я видел, как в его сне небо затягивается пеплом, а из теней выходят голуби с человеческими глазами.

— Ты — это я, — прошелестело в пустоте, и на этот раз я не понял, кто это сказал: Он или я сам.

Наши голоса слились в один. Я чувствовал, как моя человеческая суть вымывается из меня, заменяясь этой гнилостной, вечной мощью. Я пил этот ужас до самого дна, пока гул в моем черепе не превратился в блаженную, мертвую тишину. Инвазия была завершена. Я сбросил свою боль на другого, оставив его разум руинами, чтобы мое тело могло пережить еще одну ночь на этой земле.

Возвращение в собственное тело всегда напоминало падение с огромной высоты на бетон. В одну секунду я — абсолютный хозяин Зала Коконов, а в следующую — мои легкие судорожно хватают воздух в душной темноте спальни.

Я открыл глаза. Потолок моей комнаты казался чужим, низким, давящим, словно своды склепа в 1800-м. Мой правый висок не просто пульсировал — он горел, и каждый удар сердца отдавался в глазах вспышками багрового света. Я потянулся к тонометру на тумбочке, но мои пальцы всё еще были серыми, длинными и плохо слушались. Прибор затрещал, когда манжета начала раздуваться, и замер на безумной отметке — 210. Для любого врача это был бы приговор, предвестник инсульта. Для меня — лишь цена того, что я только что «выпил» чужой кошмар.

Я посмотрел на подоконник. Там, за стеклом в нещадном морозе ночи, сидели голуби. Десятки птиц, их глаза светились в темноте тусклым пеплом. Один из них был мертв — он лежал на спине, и его лапки были опутаны тонкими серыми нитями, которые тянулись прямо сквозь закрытое стекло к моей кровати. Замок не отпускал меня даже здесь, в центре современного города.

Я встал, пошатываясь от дикой боли в височной части, и подошел к зеркалу. В отражении на меня смотрел не подросток, а инвазия. Мои зрачки были расширены, а под кожей на шее медленно перекатывались те самые нити, пульсируя в такт Ито Нагитуне. Я знал, что мама за дверью не спит. Она чувствует этот скачок давления, она чувствует запах железа, исходящий из моей комнаты. Но она не придет. Она знает: в эти часы я — не её сын. Я — дверь, которая приоткрыта слишком широко.

«Скрижаль и Тень»

Утро встретило меня серым, выцветшим светом пепельного неба. Я вышел из комнаты, чувствуя себя так, будто мой скелет заменили на ржавое железо. Каждый шаг отдавался в правом виске тупой, тяжелой болью, а в глазах всё еще стояло багровое марево вчерашней инвазии.

Брат уже был на ногах. Он стоял в коридоре, закидывая на плечо спортивную сумку — собирался на свою тренировку по рукопашному бою. Стоило мне подойти ближе, как он внезапно замер и встряхнул головой, словно отгоняя навязчивое жужжание. Его тело, натренированное и сильное, инстинктивно среагировало на мой фон.

— Слушай, у нас в квартире что, проводку замкнуло? — Брат подозрительно огляделся, потирая предплечье. — Воздух как будто током бьется. И пахнет… ты что, мясо на ночь в комнате оставил? Запах крови на весь коридор.

Я промолчал, проходя мимо него на кухню. Мой шрам на руке под длинным рукавом кофты пульсировал, и я чувствовал, как серые нити невидимыми щупальцами тянутся к нему, пытаясь попробовать на вкус его молодую, здоровую энергию. Брат посмотрел мне в спину, и я почувствовал его замешательство. Он не видел Ито Нагитуне, но он чувствовал, что его старший брат превращается во что-то, чему нет названия в этом мире.

Мама сидела за столом, молча сжимая кружку с остывшим чаем. Она не подняла глаз, когда я вошел. Она знала, что я принес из «низа» не только усталость, но и Зов. Тот самый зов, который вел меня сейчас вглубь нашего старого дома, в место, которое Ито указал мне в моем багровом сне. Там, за запертой дверью подвала, меня ждало нечто материальное. То, что подтвердит: я уже не просто человек с гипертензией. Я — наследник Бездны.

Этой ночью реальность окончательно дала трещину. Я провалился в транс, который был глубже всех предыдущих — это был «сон внутри сна». Там, за пеленой багрового тумана, Ито Нагитуне лично привел меня к месту, мимо которого я ходил сотни раз. Это заброшенный пустырь за старыми гаражами, мимо которого Брат каждый день возвращается со своей рукопашки. Я видел во сне, как бетонные плиты там пульсируют ядовитым, неоновым светом, и сквозь грязь проступает буква U. Я проснулся всего пару часов назад, но этот неоновый ожог до сих пор стоит у меня перед глазами, как выжженное клеймо.

Мой правый висок сейчас выбивает такой ритм, что я едва вижу дорогу перед собой. Я вышел из дома, и город показался мне декорацией, которая вот-вот осыплется серым пеплом. Запах свежезабитого скота преследовал меня от самого подъезда, и я видел, как голуби на карнизах домов поворачивают головы мне вслед, словно безмолвный конвой.

Я встретил Брата у входа в его секцию. Он только что закончил тренировку — потный, разгоряченный, полный той простой человеческой энергии, которая мне теперь недоступна. Стоило мне подойти к нему, как он внезапно замер. Его уверенные движения бойца сменились странным оцепенением.

— Слушай, что с тобой? — прошептал он, и я увидел, как на его руках выступили мурашки, несмотря на то, что он только что вышел из теплого зала. — От тебя… несет холодом, как из открытого морга. И зрачки… Брат, посмотри на меня нормально. Что с твоими глазами?

Я не мог ответить. В моем горле застрял сухой пепел Бездны. Моя артериальная гипертензия сейчас создавала странный эффект: я видел, как его пульс бьется на шее, я слышал, как его сердце замедляется от страха перед тем, что стоит за моей спиной. В ту же секунду свет в уличном фонаре над нами мигнул и погас с сухим треском, а птицы на крыше гаража одновременно ударились в жестяной козырек, создав оглушительный грохот.

Брат отшатнулся. Он инстинктивно почувствовал, что я больше не просто его старший брат. Я — инвазия. Я — дверь, которая распахнулась слишком широко. Я развернулся и быстро пошел прочь, в сторону того самого пустыря из моего сна. Неоновый свет буквы U звал меня в реальности, и я знал: сегодня я найду то, что Ито Нагитуне спрятал для меня под толщей мерзлой земли.

Пустырь встретил меня мертвой тишиной. Городской шум здесь затихал, сменяясь низкочастотным гулом, который вибрировал прямо под подошвами моих ботинок. Я шел, ведомый пульсацией в шраме, и каждый мой шаг отзывался в голове сухим хрустом, словно я шел по битому стеклу, а не по замерзшей грязи.

Я нашел то самое место. Обычная бетонная плита, наполовину ушедшая в землю, заваленная мусором и старой листвой. Но для моих глаз, затуманенных артериальной гипертензией, она светилась. Я упал на колени и начал копать. Пальцы мгновенно онемели от холода, ногти срывались о камни, но я не чувствовал боли. Я чувствовал только невыносимую мощь, которая тянула меня вниз.

И вдруг тьма взорвалась.

Мои пальцы коснулись чего-то холодного и гладкого. В ту же секунду из-под земли ударил ядовито-синий, неоновый свет. Он был таким ярким, что очертания гаражей вокруг мгновенно превратились в уродливые, ломаные тени. Я вытянул Скрижаль на поверхность. Тяжелый, черный базальт, в центре которого полыхала буква 𝑈.

Я стоял на коленях в грязи, сжимая в руках ледяной базальт. Ядовито-синий, неоновый свет буквы U заливал мои пальцы, просвечивая их насквозь, обнажая кости, которые казались неестественно длинными. В этот миг напор в моем черепе, секунду назад грозившее разорвать сосуды, внезапно сменилось пугающей, мертвой тишиной. Гул затих. Скрижаль выпила мою боль, заменив её своей ледяной волей.

Я поднял голову. Вокруг не было ни души, но я чувствовал на себе тысячи взглядов. Голуби, плотным кольцом обступившие плиту на крышах гаражей, не двигались. Они замерли, как каменные изваяния, и в их глазах отражалось неоновое сияние моего камня. Городской шум — гул машин, далекие крики, лай собак — всё это исчезло. Остался только сухой шелест пепельного неба и ритмичное пульсирование буквы в моих руках.

Я прижал Скрижаль к груди, и мой шрам на запястье отозвался резким, электрическим разрядом. В ту же секунду по пустырю пронесся ледяной вихрь, поднимая в воздух пыль и обрывки старых газет. В этом хаосе мне почудилось, что очертания гаражей начали плавиться, превращаясь в зубчатые стены того самого замка. Ито Нагитуне был здесь. Он больше не нуждался в моих снах, чтобы проявить себя. Он материализовался через этот камень.

Я медленно поднялся. Каждое движение стоило мне колоссальных усилий, Скрижаль весила целую вечность, но я не мог её бросить. Это был мой билет в один конец. Я развернулся и побрел прочь с пустыря, оставляя за собой цепочку следов, которые светились слабым синим светом. Я знал, что дома меня ждут отец и Брат, но я также знал, что я больше не смогу сесть с ними за один стол. Я принес в наш мир кусок Бездны, и теперь этот мир начнет гнить вокруг меня.

«Иллюзия Света»

На следующее утро после того, как я спрятал Скрижаль, мир вокруг внезапно стих. Пепельное небо за окном сменилось чистым, пронзительно-синим куполом, а нещадный мороз отступил, оставив на стеклах лишь изящные узоры инея вместо ржавых пятен Бездны. Мой правый висок впервые за долгое время замолчал, и я пошел в школу, чувствуя себя почти человеком.

Я увидел её на втором уроке. Она сидела у окна, и солнечный свет, падающий на её волосы, казался мне чем-то запредельным, физически невозможным в моем мире. Её звали Лия. Она была новенькой или просто я раньше был слишком глубоко в «низу», чтобы заметить её присутствие.

Стоило мне пройти мимо её парты, как мой шрам на запястье, обычно хищно пульсирующий при близости людей, внезапно обдал руку приятным теплом. Мой Артериальный Гул, вечно бьющий в 190, выровнялся. Гул в ушах исчез, сменившись тихим, мелодичным ритмом её дыхания. Это было невыносимо прекрасно и страшно одновременно.

Я сел на свое место, и впервые за семь лет мне не хотелось провалиться в транс. Я смотрел, как она пишет что-то в тетради, и видел, что серые нити Ито Нагитуне, тянущиеся из углов кабинета, обходят её парту стороной, словно боясь обжечься о её свет. Она обернулась и улыбнулась мне — просто так, без тени того ужаса, который я привык видеть в глазах Брата или матери.