Ито Нагитуне

Felix Movsisyan

Ито Нагитуне

«Шепот в виске»

Первая часть: ИТО НАГИТУНЕ: НИТИ БЕЗДНЫ.

Фолл-Ривер, Массачусетс

Февраль, 2017 г.

Говорят, что время — это прямая линия. Но в нашей семье оно всегда было петлёй, которая медленно затягивается на горле каждого следующего поколения. Моя история началась не с моего рождения, а задолго до него, в холодном 1800 году, в замке, который до сих пор снится мне каждую ночь.

Сейчас мне шестнадцать, родился 12 мая 2000 года. Врачи называют моё состояние

— артериальной гипертензией неизвестного происхождения. Они смотрят на цифры на тонометре — 160, 180, 190 — и разводят руками. Они не видят того, что вижу я. Они не чувствуют, как в моём правом виске пульсирует не кровь, а чей-то чужой, древний ритм. Тягучий, тяжелый, пахнущий железом и старым камнем.

Всё началось, когда мне исполнилось девять. Девять лет тишины, прерванных первым запахом крови в моей детской комнате. Тогда я впервые увидел Его — существо без лица, сотканное из серого распада, которое я называю Ито Нагитуне. Он не просто призрак. Он — хозяин замка, который ждал два столетия, чтобы цикл замкнулся.

На моей руке горит шрам. Это не просто след от ожога или пореза. Это метка, оставленная его касанием в том — низу , куда он утягивает меня во снах. Касание, которое превратило мою жизнь в ожидание возвращения в те стены, где мой предок совершил роковую ошибку, осквернив мертвого. Если вы читаете эти строки, значит, дверь уже приоткрыта. И она больше не закроется.

Врачи называют это гипертензией. Они выписывают таблетки, которые должны расширять сосуды, но как можно расширить то, что сжимает костлявая рука существа, которое старше самого космоса? Когда давление переваливает за 180, мир вокруг меня начинает трещать. Звуки машин за окном превращаются в невнятный гул, а голоса людей — в шелест сухой листвы. В такие моменты я не просто чувствую боль. Я слышу, как там, внутри черепа, вибрируют те самые серые нити. Каждая пульсация — это удар в гонг, зовущий меня обратно в 1800-й год. Иногда мне кажется, что моя голова — это не часть тела, а маленькая комната в том самом замке, где Ито Нагитуне расставляет свою невидимую мебель.

Мой шрам на руке — это не просто рубец. Это карта. Иногда, когда я вхожу в транс, он начинает светиться тусклым, мертвенным светом. В эти секунды я проваливаюсь — вниз. Там нет неба, только бесконечные своды, переходящие в бездну, где всё жутко меняется. Там пахнет кровью так сильно, что кажется, её можно черпать горстями. Я сначала думал, что это моя кровь, проверял ладони, но они были чисты. Этот запах остается со мной до конца дня, пропитывая одежду и мысли. В том мире Ито Нагитуне не скрывается. Он стоит в полный рост, и его размытое лицо — это зеркало, в котором я вижу самого себя, но спустя тысячи лет распада. Ты — это я, только на земле’, — шепчет он, и я просыпаюсь с криком, обнаруживая, что вся моя комната пропитана железным ароматом бойни».

Но Ито Нагитуне не ограничивается моими снами. Он просачивается в реальность, как чернильное пятно на чистой бумаге. Неделю назад, когда я шел по улице, я увидел голубей. Они вели себя странно: не взлетали, не ворковали. Они стояли плотной серой стеной, перекрывая мне дорогу, словно безмолвный караул. Один из них взлетел и сел мне прямо на руку, впиваясь когтями в шрам. Его глаза были не птичьими — в них отражались бесконечные коридоры того самого замка.

А вчера, возвращаясь из школы, я встретил её. Женщина в хиджабе при минус тридцати. На ней не было куртки, а её голова была неестественно изогнута, асимметрична, словно кости черепа внутри были сломаны и собраны заново. Она шла впереди, но когда я поравнялся с ней, она начала оборачиваться. Медленно, с сухим хрустом позвонков.

Она смотрела не на меня, а сквозь меня, туда, где за моей спиной всегда стоит Он. В тот миг мой шрам на руке под пуховиком начал гореть так, будто в него впрыснули жидкий свинец. Это не был просто холод — это было присутствие Бездны в самом центре замерзшего города. Моя мама, будучи эмпатом, видит это. Я чувствую её страх, когда она проходит мимо моей комнаты, стараясь не смотреть мне в глаза. Она знает, что я — не просто её сын. Я — живой ключ. И время, отведенное нам этим миром, стремительно истекает. Гул в моем виске становится всё громче, и я понимаю: мне пора вернуться туда, где всё началось. В 1800-й год. В склеп, где была пролита первая кровь.

«Склеп и Прах»

Замок в 1800 году не был величественным памятником архитектуры. Он был живым организмом, который медленно переваривал тишину окружающих лесов. Мой предок, человек, чьё безумие стало фундаментом моей нынешней болезни, спускался в фамильный склеп. В его правой руке дрожал факел, отбрасывая на сырые стены тени, которые казались длиннее и чернее обычного.

Запах… он начался ещё на верхних ступенях. Это не была вонь разложения. Это был густой, сладковатый аромат свежего железа. С каждым шагом вниз давление в его черепе росло, точно так же, как оно растёт во мне сейчас, когда я пишу эти строки. Он подошёл к саркофагу, на котором не было имени. Только странный, угловатый символ, вырезанный в камне.

Поддавшись чужой воле или собственному проклятию, он замахнулся тяжёлой тростью с серебряным набалдашником. Удар! Мраморная крышка треснула с сухим, костяным звуком. Внутри лежал «мертвый» — существо, чьё лицо было стерто временем, но тело было окутано сетью пульсирующих серых нитей. Предок ударил его прямо в размозженную челюсть.

В ту же секунду из мёртвого рта вырвался не прах, а мощный поток тёплой, металлической крови. Она брызнула ему на руки, на лицо, пропитывая одежду. Но страшнее крови была тонкая серая нить, которая вытянулась из пустоты и коснулась его запястья. В этот момент пламя факела погасло, и в абсолютной темноте склепа впервые прозвучало имя: Ито Нагитуне.

Когда тьма в склепе стала осязаемой, она начала давить на грудную клетку, вытесняя воздух едким запахом свежего железа. Мой предок стоял неподвижно, чувствуя, как по его лицу стекает теплая, липкая жидкость. Он вытер глаза рукавом, но мир вокруг не прояснился. Вместо этого он увидел их.

Тонкие, едва заметные серые нити начали светиться мертвенным светом прямо в пустоте. Они тянулись из размозженной челюсти мертвеца, оплетая руки предка, проникая под манжеты его рубашки. В этот миг его правый висок прошила такая боль, что он рухнул на колени. Это был первый в истории нашего рода приступ той самой гипертензии, которая спустя два века будет разрывать мои собственные сосуды.

Он выбрался из подземелья на ощупь, ведомый не зрением, а шепотом, который вибрировал в его костях. Имя Ито Нагитуне пульсировало в такт его бешеному сердцу. Выйдя на поверхность, он обнаружил, что замок изменился. Стены казались мягкими, пульсирующими, словно всё здание превратилось в гигантское горло, готовое проглотить его семью.

На следующее утро за завтраком его мать уронила серебряную ложку. Она смотрела в свою тарелку с овсянкой, но видела там не еду.

— Сын, — прошептала она, и её голос был похож на шелест сухой травы. — Почему в твоих волосах серая паутина? И почему от тебя так пахнет бойней?

Она была первой. Семь дней до конца. Ровно неделю она не выходила из своей комнаты, утверждая, что стены сдвигаются, а серые нити плетут кокон вокруг её кровати. На седьмую ночь замок затих. Когда мой предок вошел в её покои, он не нашел следов болезни. Она просто застыла, став такой же серой и сухой, как тот мертвец в склепе. И только на её шее, как тонкое клеймо, виднелся след от нити.

Отец моего предка был человеком иной закалки. Он не верил в

— серую паутину и шепот стен, пока смерть жены не выжгла в нем остатки рассудка. На восьмой день, сразу после похорон, он велел запрягать карету. Он хотел сбежать, забрать сына и уехать как можно дальше от этого проклятого места, надеясь, что границы замка удержат в себе ту гниль, которую они разбудили. Но замок не выпускал своих должников.

Стоило копытам лошадей коснуться камней под аркой главных ворот, как воздух вокруг зазвенел, превратившись в натянутую струну. Отец внезапно схватился за голову — его правый висок пульсировал так сильно, что кожа на нем посинела. Он рухнул на землю, задыхаясь от невидимой хватки на горле. Лошади, чувствуя присутствие чего-то, что старше самого космоса, в ужасе заржали и попятились назад, вглубь двора. Невидимая преграда, сотканная из ледяного холода и густого запаха бойни, отшвырнула их назад.

Следующие семь дней превратились в медленную, осознанную пытку. Отец не бредил, как мать. Он просто… исчезал. Его кожа становилась прозрачной, как пергамент, и сквозь нее проступали не вены, а черные, как смола, нити Ито Нагитуне. Врачи, вызванные из города, лишь в ужасе крестились, не в силах объяснить, почему здоровый мужчина высыхает на глазах.

— Смерть от неизвестности — так они записали в своих отчетах. Но мой пращур видел правду: существо выпивало его жизнь по капле, превращая живую кровь в серый пепел.

На седьмую ночь замок снова погрузился в тяжелое, липкое затишье. Отец умер, так и не издав ни звука, оставив моего предка один на один с наследством, которое теперь официально вступило в свои права. Цикл был запущен. Мой предок остался в этих стенах один, зная, что теперь он — лишь сосуд для того, кто ждет своего часа, чтобы вернуться через сорок пять лет.

«Жертвы тишины»

Замок никогда не бывал по-настоящему пуст. Даже когда мой род оставлял эти стены, в них оставалось нечто, что требовало дани. За два века в эти залы пытались заехать другие семьи. Люди, ослеплённые красотой старой архитектуры и дешевизной земли, не знали, что покупают место в очереди на тот свет. Для них замок становился не домом, а огромным каменным желудком.

Первая семья заехала туда в середине девятнадцатого века. Молодой торговец, его жена и двое близнецов. Они смеялись, внося мебель в залы, где мой предок когда-то сходил с ума от шёпота Ито Нагитуне. Но смех смолк уже в первую ночь. Им казалось, что замок играет с ними: вещи перемещались сами собой, а из пустых коридоров доносился запах свежего железа и гнили.

Семь дней. Это был неизменный срок.

На четвёртый день близнецы перестали разговаривать. Они просто сидели на полу в главной зале и рисовали углём на паркете странные, угловатые символы — те самые нити, которые я теперь вижу в своих снах. На седьмое утро торговец проснулся в абсолютной тишине. Его жена и дети не просто умерли — они высохли, превратившись в серые, пустые оболочки, из которых выкачали всю жизнь до последней капли. На их шеях виднелись те самые следы, похожие на петли из пепла.

— Смерть от неизвестности — снова и снова писали врачи, унося тела из этих проклятых стен.

В 1920-х годах, когда мир бредил электричеством и прогрессом, в замок прибыла группа исследователей из Европы. Пятеро мужчин в строгих костюмах, обвешанные громоздкими приборами для фиксации «аномальных эманаций». Они верили, что всё можно измерить: силу тока, частоту звука, даже страх. Они не знали, что Ито Нагитуне смеется над их попытками познать Бездну с помощью медных проводов.

На второй день их пребывания все часы в замке остановились. Механизмы не просто замерли — шестеренки внутри них превратились в серую труху, словно время в этих стенах решило пойти своим, гнилым путем. Руководитель группы, профессор Грант, первым почувствовал то самое давление. Вечером за ужином он схватился за правый висок. Его лицо исказилось, а сосуды в глазах лопнули, залив белки багровой пеленой. Тонометр, который он в шутку наложил на свою руку, лопнул с сухим хлопком, не выдержав напора его крови.

— Здесь пахнет… — прошептал он, и из его рта вырвался густой пар. — Здесь пахнет железом, которое старше этого мира.

На пятый день профессор перестал выходить из своего кабинета. Его коллеги слышали через дверь странный звук, похожий на шелест сотен насекомых. Когда они решились войти, Грант сидел за столом, вцепившись пальцами в столешницу так сильно, что дерево треснуло. Его висок вздулся, пульсируя с такой силой, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Профессор не кричал. Он только шептал:

— Нити… они не снаружи. Они внутри моих вен. Они качают не кровь, они качают Бездну.

К седьмому дню от группы не осталось ничего человеческого. Записи в их дневниках превратились в бесконечные ряды угловатых символов, похожих на переплетение нитей. Последняя запись была сделана дрожащей рукой: «Мы не исследователи. Мы — корм. Дверь приоткрыта, и Он уже здесь».

На седьмую ночь по коридорам пронесся вздох. Это не был ветер. Это было само здание, завершившее очередной цикл питания. Когда утром полиция ворвалась внутрь, они обнаружили лишь пять пустых костюмов, аккуратно лежащих на кроватях. Внутри не было ни плоти, ни костей — только тонкий слой серого пепла, пахнущего свежезабитым скотом и древней пылью. Замок снова погрузился в тишину, ожидая того, в ком течет нужная кровь. Ожидая меня.

Я видел этих людей. Девять лет спустя после моего рождения, в своем первом осознанном сне внизу, я встретил их. Они стояли в бесконечном зале, где стены пульсировали багровым, и их лица были размыты, стерты той же силой, что создала Ито Нагитуне. Они не были призраками. Они стали частью архитектуры этого места, его строительным материалом. И тогда я понял: каждый, кто умирает в этих стенах от неизвестности, на самом деле просто возвращается к своему истоку. К Нему. И теперь Он ждал меня, чтобы я принес Ему самую ценную жертву — кровь Его собственного рода.

Последняя попытка заселить замок была предпринята в 1965 году. Тогда в эти стены приехала женщина, чьё происхождение было окутано тайной. Она всегда носила хиджаб, скрывая лицо, и никогда не выходила из своей комнаты до заката. Слуги, которых она наняла в соседней деревне, шептались, что она не ест и не спит — она только слушает стены.

На пятый день её пребывания в замке начались странности. Местные жители видели, как вокруг здания кружат сотни голубей, которые не взлетают, а просто стоят на карнизах, уставившись в окна мертвыми глазами. Воздух в округе стал тяжелым, пропитанным запахом свежего железа, а у всех, кто приближался к воротам, начинал нестерпимо пульсировать правый висок.

На седьмую ночь замок снова потребовал дань. Женщина исчезла. Но она не умерла так, как другие. Когда полиция вошли в её спальню, они обнаружили, что зеркала в комнате стали серыми и непрозрачными, словно их затянуло пеплом. А в центре комнаты стоял её хиджаб — пустой, сохранивший форму тела, но внутри не было ничего, кроме холодного воздуха и серых нитей, уходящих прямо в паркет.

Именно её я встретил на улице спустя сорок пять лет. В минус тридцать, без куртки, с той самой жуткой асимметрией головы, она обернулась и посмотрела на меня. В её глазах не было жизни — там был только замок. И тогда я понял: Ито Нагитуне не просто убивает. Он коллекционирует. Он собирает оболочки тех, кто не выдержал Его присутствия, чтобы они служили Ему стражами в нашем мире. И теперь они все смотрели на меня, ожидая, когда я приду, чтобы занять своё законное место во главе этого мертвого воинства.

«Девять лет тишины»

Чтобы вы поняли, почему в мои шестнадцать я слышу этот звон в черепе, нам нужно вернуться в 2010 год. Тогда мне было девять лет.

Я родился в день, когда небо над городом стало неестественно серым, цвета того самого пепла, который мой предок вдыхал в склепе в 1800 году. Погода в те часы сошла с ума: посреди жаркого лета внезапно ударил мороз, а ветер за окнами роддома выл так, будто сотни голосов одновременно шептали одно и то же имя. Мама рассказывала, что в момент моего появления на свет во всей больнице на мгновение погас свет, а когда он включился — все зеркала в палате покрылись тонкой сетью серых нитей.

Моё детство прошло под знаком странного, липкого затишья. Но стоило исполниться девять лет, как барьер между мирами окончательно треснул. Погода начала резонировать с моими снами. Каждый раз, когда во сне я видел замок, в реальности начинался жуткий катаклизм: небо окрашивалось в багровый цвет, а облака закручивались в тугие узлы, напоминающие пульсирующие сосуды Ито Нагитуне.

В то утро, когда я впервые ощутил запах крови в своей комнате, на улице стоял мертвый штиль. Птицы замолкли, а воздух стал таким густым и металлическим, что его было больно вдыхать. Я подошел к окну и увидел, что всё небо затянуто странной серой дымкой, сквозь которую солнце просвечивало как гнилое глазное яблоко. Мой правый висок пульсировал в такт грому, который гремел где-то глубоко под землей, а не в облаках. Замок звал меня, и природа вокруг корчилась от этого зова.

Мама называла это «Пепельным небом». Каждый раз, когда Ито Нагитуне подходил слишком близко к границе моих снов, солнце над нашим городом тускнело, превращаясь в белесое пятно, а облака застывали в неподвижных, рваных формах, похожих на клочья грязной ваты. В такие дни птицы не просто затихали — они падали замертво прямо на лету, а у прохожих на улицах без причины начинала идти кровь из носа. Весь мир вокруг резонировал с моей артериальной гипертензией, словно город превращался в один огромный, пульсирующий висок.

Мама ощущала это раньше всех. Как эмпат, она улавливала приближение Бездны еще за сутки до того, как небо начинало менять цвет. Она молча занавешивала все окна в доме тяжелой черной тканью и зажигала свечи, хотя на часах был полдень. Я видел, как её руки дрожали, когда она подносила мне стакан воды. Она знала: когда небо становится пепельным, я ухожу — вниз.

В тот день, когда мне исполнилось девять, пепел посыпался прямо с потолка моей детской. Это не была пыль — это были микроскопические частицы того самого склепа, где мой предок когда-то разбил челюсть мертвецу. Я лежал в кровати, чувствуя, как правый висок разрывается от боли, а за окном бушевал

— сухой шторм: деревья гнулись до земли под порывами ветра, который не приносил прохлады, а только запах старой крови и железа. И тогда Он пришел. Не во сне, а в этой странной, искаженной реальности. Его фигура заполнила собой весь угол комнаты, перекрывая свет свечей. Размытое лицо медленно наклонилось ко мне, и я впервые услышал Его голос не как шепот, а как гул тектонических плит:

— Время пришло, сосуд. Дверь приоткрыта.

В ту ночь замок перестал быть просто картинкой в моей голове. Он стал моей единственной реальностью. Вспышка боли в правом виске ослепила меня, и когда я снова смог видеть, я уже не был в своей комнате. Я стоял — внизу.

Здесь всё менялось колоссально. Представьте себе здание, которое строилось не из камня, а из застывшего времени и чужой агонии. Стены замка в

— низу пульсировали, как вены под кожей, и по ним безостановочно струились те самые серые нити, сплетаясь в бесконечные, сводящие с ума узоры. Потолка не было — над головой вращалась бездна, пахнущая статикой и запекшейся кровью. Погода здесь была отражением моего страха: вместо дождя с неба падал черный пепел, а ветер звучал как шепот тысяч предков, которые не смогли выбраться из этого места.

Я шел по коридору, который растягивался под моими ногами, словно живая плоть. Каждая дверь вела в комнату, где время зациклилось: в одной я видел своего предка из 1800-го, вечно замахивающегося тростью на мертвого, в другой — пустые костюмы исследователей 1920-х, наполненные серой пылью. И в самом конце этого лабиринта, там, где воздух становился таким густым, что его можно было резать ножом, стоял Он.

Ито Нагитуне не был похож на призрака. Он был древнее самой материи. Его тело напоминало переплетение мышц и серых сосудов, а лицо… лица не было. Вместо него была лишь размытая пустота, в которой я видел отражение своего собственного будущего. Он не шел ко мне — пространство само сжималось, подталкивая нас друг к другу.

— Ты — это я, — повторил Он, и на этот раз голос шел не снаружи, а изнутри моей собственной грудной клетки. — Только ты на земле, а я здесь. Мы — две половины одного проклятия.

Он протянул руку. Его пальцы, длинные и неестественно гибкие, коснулись моего запястья. В этот миг мой шрам в реальном мире, на той стороне, вспыхнул невыносимым жаром. Я почувствовал, как в мою кровь вливается холод Бездны. Я закричал, и мой крик разбил — пепельное небо над моим настоящим городом, вызвав сухой шторм, который выбивал стекла в домах на соседней улице.

В ту секунду, когда его ледяные пальцы сомкнулись на моём запястье, «низ» начал сворачиваться, как горящая бумага. Стены-вены замка задрожали, выбрасывая в воздух облака черного пепла. Я почувствовал, как в мой тяжёлый ритм в виске вбивают раскаленный гвоздь. Гул в ушах стал невыносимым, превратившись в рев тысячи реактивных двигателей. Это было моё давление — кровь пыталась вытолкнуть ту чужеродную мощь, которую Ито Нагитуне вливал в мои вены.

Я проснулся в своей детской в луже собственного пота, который пах свежим железом. Окно в комнате действительно было разбито — сухой шторм в реальности выбил стекла именно в ту секунду, когда я закричал во сне. Но страшнее всего была рука.

Моё запястье горело. Я откинул одеяло и замер. Там, где во сне меня коснулось существо, кожа вздулась и почернела. Прямо на моих глазах она лопалась, формируя причудливый, рваный узор. Это не был обычный ожог. Это была печать. Шрам, который в точности повторял переплетение серых нитей Ито Нагитуне. Я смотрел, как он пульсирует в такт моему бешеному сердцу, и понимал: я больше не принадлежу этому миру.

Мама вбежала в комнату через секунду. Она даже не посмотрела на разбитое окно или пепел на полу. Её взгляд был прикован к моей руке. Будучи эмпатом, она почувствовала этот удар Бездны раньше, чем я открыл глаза.

— Цикл… — прошептала она одними губами, бледнея на глазах. — Он выбрал тебя. Он вернулся через сорок пять лет, чтобы забрать то, что принадлежит ему по праву крови.

В тот день моё детство закончилось. Девять лет тишины сменились гулом в голове, который не прекращается до сих пор. Я начал чувствовать людей. Не просто их присутствие, а их страхи, их темные мысли, их уязвимые места. Я понял, что могу не только заходить в — низ сам, но и затаскивать туда других. Я научился истязать их, пробираясь в их разум, пока они спят, оставляя в их головах частичку той гнили, которую ношу в себе.

«Инвазия»

Я моргаю, возвращаясь из воспоминаний о детстве в своё шестнадцатилетнее тело.

То, что я начал чувствовать людей в девять лет, было лишь прелюдией к настоящему кошмару. Сначала это напоминало легкий зуд в затылке, когда кто-то проходил мимо. Но с каждым месяцем этот зуд превращался в дикую, пульсирующую боль в правой височной части. Моя гипертензия стала моим проклятым радаром.

Я стоял в школьном коридоре, и мой шрам на руке начинал гореть, реагируя на каждого, кто проходил мимо. Я чувствовал их не как людей, а как сгустки грязной энергии. Стоило кому-то разозлиться рядом со мной, как в моей голове вспыхивала багровая вспышка. Стоило кому-то испугаться — и я чувствовал на языке вкус холодного пепла.

Ито Нагитуне внутри меня требовал выхода. Этот напор в венах было не просто кровью — это была накопленная мощь Бездны, которой было тесно в моем подростковом теле. Я понял: если я не научусь выбрасывать эту силу вовне, мой череп просто лопнет.

Первый взлом’ произошел почти случайно. Моей целью стал мой друг. Не за что-то конкретное, а просто потому, что его разум оказался самым доступным в ту ночь, когда гул веков в моей голове стал невыносимым. Я не просто закрыл глаза — я намеренно потянул за одну из тех серых нитей, которые теперь видел повсюду, ведущую прямо к нему.

Вход в его сон был похож на удар током. Жуткая боль в виске, всплеск моей собственной ярости и… тишина. Я стоял в его подсознании. Оно было жалким и светлым, пока я не привел туда Его. Я шарил в его мыслях, как в старом шкафу, и чувствовал, как с каждым моим движением во сне, мое реальное давление в теле начинает падать. Я сбрасывал на него свою болезнь. Я кошмарил его, чтобы выжить самому.

Но за всё приходится платить. Сбрасывая свою боль на других, я лишь сильнее натягивал нити, связывающие меня с Ито Нагитуне. На следующее утро после того взлома реальность вокруг меня начала давать сбои. Я вышел на улицу, пытаясь унять остаточное жжение в шраме, и наткнулся на них.