Муж-дракон выбрал истинную. Я выбрала его врага

— Полезная профессия.

Райнар забирает акт сам. Не выдёргивает, а ждёт, пока я разожму пальцы.

Он читает быстро. На строке о старых правах Вейров задерживается, потом переворачивает лист и проверяет печать на свет.

— Дом Семи Клятв, — произносит он.

Впервые в его голосе появляется что-то кроме холодного внимания.

Не удивление.

Недовольство.

— Он принадлежал моей семье.

— Знаю.

— Теперь принадлежит мне.

— Это утверждает реестр.

— Вы сомневаетесь в печати?

Райнар переводит взгляд на серебряную трубку в руках солдата.

— Сегодня она дала достаточно причин.

Он возвращает документ.

— Куда вы ехали?

— В Дом.

— Нет.

Одно слово. Спокойное, окончательное.

— В акте нет запрета на посещение собственной земли.

— Потому что государственный реестр не распоряжается военными зонами.

— Какими зонами?

Райнар кивает на два каменных столба. Тот, что стоит, теперь хорошо виден на фоне темнеющего снега. Дракон на нём не расправляет крылья.

Он закрывает ими семь переплетённых кругов, вырезанных ниже.

Я не заметила их из кареты.

— Три месяца назад границу северного сектора закрыли, — говорит Райнар. — Были нападения на военные склады и попытки добраться до старых печатей. Въезд только по пропуску командования.

— Дом находится внутри?

— В девяти милях отсюда.

— Дамиан знал.

— Канцлер подписал постановление.

Конечно.

Он отдал мне дом, до которого я не могу добраться законно, прислал охрану с приказом вернуть или заставить замолчать и аккуратно открыл трубку ровно после пересечения границы.

Жертва или приманка.

Возможно, Дамиан пока не решил сам.

— Я покажу акт на вашем посту, — говорю я. — После проверки продолжу путь.

— Не продолжите.

— Генерал, я только что потратила три дня, чтобы перестать спрашивать у мужчины разрешения войти в собственный дом.

Стальные глаза задерживаются на моём лице.

— А я последние десять лет не позволяю людям канцлера свободно ходить по моим дорогам.

— Я не его человек.

— Это предстоит проверить.

— Проверяйте по пути.

Торен кашляет в кулак. Судя по лицу, прячет не кашель.

Райнар медленно застёгивает ворот мундира, закрывая край шрама.

— Вы пересекли закрытую границу без пропуска, леди Вейр. Ваш акт даёт право владеть землёй, но не отменяет военное постановление.

— И что это означает?

Он забирает у солдата мой порванный плащ и протягивает мне.

— По закону я имею право арестовать вас прямо сейчас.

Глава 4. Дом, который слушает

— Тогда арестовывайте.

Я протягиваю Райнару руки.

Чёрная лента на ладони успела намокнуть. Под ней пульсирует ожог, плащ разрезан у застёжки, юбка в снегу и древесной трухе. Для первого ареста в этом мире я могла бы выглядеть достойнее.

Райнар смотрит на мои запястья.

— Я сказал, что имею право.

— Обычно после такой фразы люди переходят к наручникам.

— Вы торопитесь?

— Я провела восемь лет в браке. После него обычная тюрьма хотя бы честно называется тюрьмой.

Торен отворачивается к лошадям. Плечи у него вздрагивают.

Райнар не улыбается.

— Военное постановление позволяет задержать нарушителя до выяснения личности и цели въезда. Вы можете провести это время на посту.

— А Дом останется без проверки.

— Это уже не ваша забота.

— В акте написано обратное.

Я прижимаю документ к груди, пока ветер не вырвал его из пальцев. Райнар смотрит на белый шнур, потом на пограничные столбы.

— Вы всегда спорите с человеком, который только что спас вам жизнь?

— Только когда он сразу после этого решает ею распорядиться.

Стальные глаза становятся уже.

Тело Элары знает, что в такие моменты нужно опустить взгляд. Софья знает, что если отвести глаза от человека, который толкует закон в свою пользу, он решит, будто толкование принято.

Я не отвожу.

— Генерал, — негромко вмешивается Торен. — В акте есть старые права Вейров. Если Дом действительно открыл контур, безопаснее увидеть это до ночи.

— Ночь уже началась.

— Поэтому предлагаю проверить быстрее, — отвечает Торен.

Райнар переводит на него взгляд. Кузен выдерживает ровно две секунды и перестаёт улыбаться.

— Вы не обязаны пускать меня дальше свободно, — говорю я. — Оформите задержание. Доставьте к объекту, который указан в моих документах и расположен в вашей закрытой зоне. Проверите Дом, меня и всё, что Дамиан рассчитывал здесь получить.

— Или оставить.

— Тем более.

Ветер шевелит край моего акта. Райнар прижимает его двумя пальцами, не давая бумаге порваться.

— Вы не откроете ни одной запечатанной комнаты без представителя командования.

— Не буду намеренно вскрывать военные печати до проверки.

— Любые печати.

— Только те, которые ваш представитель сможет назвать военными. Остальные принадлежат мне вместе с Домом.

Торен снова кашляет.

Райнар опускает взгляд на мою обожжённую ладонь.

— И не прикасайтесь к чужим клятвам.

— Это было бы проще, если бы чужие клятвы не пытались меня убить.

Несколько секунд он молчит.

— Торен, возьмёшь четверых. Осмотрите внешний контур и останетесь до утра. Леди Вейр считается задержанной и не покидает территорию поместья.

— Разумно, — говорит Торен.

— Доклад в крепость до рассвета.

— Уже менее разумно.

— Корр.

— Молчу.

Райнар снимает с пояса плоский чёрный жетон на шнуре. На одной стороне выбит дракон, на другой две пересекающиеся молнии. Он проводит большим пальцем по металлу, и по краю вспыхивает синяя линия.

— Временный пропуск, — объясняет он, протягивая жетон мне. — Действует до завтрашнего полудня и только в сопровождении моих людей.

Я беру его. Металл тёплый, несмотря на холод.

— Это не означает, что вы свободны, — добавляет Райнар.

— Я заметила по четырём солдатам.

Он поворачивается к Эдмару. Глушащий обруч держит приказ неподвижно, но чёрный узел всё равно сокращается под ключицей.

— Их доставят на пост. До проверки клятвы никого не накажут за нападение.

Райнар уже отходит, когда я спрашиваю:

— Вы знали Вейров?

Он останавливается спиной ко мне.

— Знал ваш Дом.

— Это не одно и то же.

— Именно.

Чёрные искры пробегают по его воротнику. Через мгновение на дороге снова стоит дракон. Снег взлетает от первого взмаха крыльев, ударяет в лицо и забивается под ленту на ладони.

Райнар поднимается над скалами и исчезает в низких облаках.

Торен смотрит ему вслед.

— Он всегда так заканчивает разговор? — спрашиваю я.

— Нет. Иногда сначала отдаёт ещё три приказа.

— Какое облегчение.

Солдаты закрепляют сундук на запасной лошади. Торен собирает воздух под мою ногу вместо ступени, а тело Элары вспоминает боковое седло раньше, чем я успеваю отказаться от помощи.

Мы едем к Дому под конвоем.

Арест всё-таки состоялся. Просто моя камера занимает несколько десятков акров и, по словам бывшего мужа, не имеет крыши.

***

Дом появляется из снега внезапно.

Сначала видны семь каменных арок. Они стоят вдоль дороги без ворот, обугленные сверху и белые у основания. Между ними ветер носит сухой снег. За арками проступает длинный фасад, вернее, то, что от него осталось.

Правое крыло почернело до самого фундамента. Крыши нет, оконные проёмы открыты небу, из стен торчат обломки балок. Центральная часть уцелела лучше: серый камень треснул, но держится, тяжёлая дверь висит на обеих петлях. Над ней вырезаны семь переплетённых кругов.

Тех самых, что я видела в разбитых зеркалах.

В левом крыле горит одно окно.

— Почти уютно, — замечает Торен.

— Вы умеете лгать убедительнее.

— Умею. Но Дом Вейров всегда плохо относился к лжецам.

Он произносит это легко, хотя пальцы уже лежат на рукояти меча.

Солдаты расходятся вдоль стены. Один проверяет следы у арок, двое уходят к правому крылу. Кобыла отказывается приближаться к центральной двери.

Торен спешивается.

— Стойте.

Он подходит к двери первым. На железных полосах нет военной печати, только лёд и старые потёки ржавчины.

— Контур мёртвый.

Под моей ключицей что-то отзывается слабым теплом.

— Нет.

— Я не чувствую магии.

— А я чувствую холод изнутри.

— Очень полезное свойство на Севере.

Я слезаю с кобылы, опираясь на поданную Тореном руку.

Чёрный жетон Райнара нагревается в кармане, когда я подхожу к двери. На центральном круге лежит толстая корка льда. Стоит приложить пальцы, как она трескается.

Из щели вырывается запах мокрой золы.

Дом узнаёт меня.

Не голосом. Дерево под ладонью едва заметно подаётся вперёд, словно с другой стороны кто-то прислонился ухом.

Я нажимаю.

Дверь не открывается.

В окне левого крыла гаснет свет.

Через минуту сбоку хлопает узкая дверь. На крыльцо выходит женщина в шерстяной кофте, длинной юбке и мужских сапогах. В одной руке у неё масляная лампа, в другой — тяжёлая чугунная сковорода.

Седая прядь делит тёмные волосы почти пополам. Лицо суровое, щёки красные от жара или злости.

— Если вы опять пришли считать стены, — говорит она солдатам, — передайте генералу: правая не выросла, левая не упала. На сегодня всё.

— На этот раз мы привезли хозяйку, госпожа Моррен, — отвечает Торен.

Женщина переводит лампу на меня.

Пламя дрожит. Сковорода медленно опускается.

— Элара?

Тело отзывается раньше памяти. В горле становится тесно, а перед глазами на миг возникает кухня без копоти, женщина моложе и большой медный таз, в котором девочка пускает деревянные кораблики.

— Тавия, — произношу я.

Она подходит быстро. Я ожидаю поклона, вопросов или хотя бы осторожности, но Тавия берёт меня за подбородок и поворачивает лицо к свету.

Ладони у неё тёплые.

— Худющая, — заключает она. — Глаза злые. Значит, действительно Вейр.

— Я рада вас видеть тоже.

Тавия проводит большим пальцем по моей щеке, будто стирает грязь. Взгляд задерживается на пустом запястье.

— Снял всё-таки.

— Браслет?

— Поводок.

Торен тихо втягивает воздух.

Я смотрю на Тавию.

— Вы знали, что в нём?

— Знала, что хорошее на свадьбу не запирают замком без скважины. Остальное расскажешь у огня. У меня суп стынет.

Она поворачивается к центральной двери и ударяет сковородой по железной полосе.

— Открывайся. Девочка домой приехала.

Ничего не происходит.

— Я уже пробовала, — говорю я.

— Просила пустить?

— Это мой дом.

— Это право. Я спрашиваю, просила ли ты Дом.

Тавия поднимает лампу выше. В семи кругах на двери проступают тонкие углубления. Не замочная скважина. Отпечаток ладони, разделённый на линии.

— Он слушает не имена, — говорит она. — И не титулы.

— А что?

— Узнаешь, когда скажешь правду.

Очень удобный ответ для дома без дверной ручки.

Я снова кладу ладонь на холодное дерево. Ожог касается центральной линии, и боль проходит до локтя.

Дом ждёт.

За спиной переминаются лошади. Солдаты говорят вполголоса. Тавия держит лампу, Торен — меч, и все почему-то смотрят на меня так, будто человек из другого мира обязан знать правила родового поместья.

— Я не знаю, что от меня требуется, — говорю я двери. — Не помню половины людей, которых должна помнить, и не понимаю магию, которая несколько дней назад вылезла из моего браслета. Но Дамиан хотел, чтобы я сюда не добралась. Поэтому я всё равно войду.

Дерево под рукой теплеет.

— И никого не впущу без спроса, — добавляю я, глядя на военный отряд.

Торен поднимает брови.

Внутри щёлкает один засов.

Потом второй.

Семь кругов поворачиваются в разные стороны. Дверь открывается сама, медленно отталкивая снег.

Тавия удовлетворённо кивает.

— Вот теперь можно есть.

В центральном холле ещё холоднее, чем снаружи. Снег лежит под провалившейся крышей, лестница обгорела наполовину. Дом не заброшен, а вычищен: нет мебели, книг, металлических креплений с дверей и даже части каменных плит.

— Кто всё забрал? — спрашиваю я.

— Канцелярия, — отвечает Тавия. — После пожара приезжали трижды. Сначала искали государственное. Потом ценное. В третий раз решили, что государственным может быть всё ценное.

— И вы позволили?

Она смотрит на меня без обиды.

— Я одна, они с бумагами и солдатами. У меня тогда сковорода была легче.

— После этого кто-то входил? — спрашивает Торен.

— Пытались. Дом не пустил. Меня считает частью служебного крыла, которую уже поздно выгонять.

Тавия ведёт нас налево. В коридоре становится теплее. Запах золы сменяется луком, травами и настоящей едой.

Кухня уцелела почти целиком. В печи горит огонь, на столе лежит свежий хлеб. Тавия живёт здесь, среди кастрюль, мешков с кореньями и связок сушёной мяты.

Столько лет сторожить наследство, от которого остались стены и одна горячая печь.

— Почему вы не ушли? — спрашиваю я.

Тавия снимает с огня котелок.

— Потому что обещала твоему отцу дождаться.

Я невольно ищу нить.

Ничего.

Ни серебра, ни чёрного узла.

Тавия замечает, куда я смотрю.

— Не всё обещанное нужно закреплять железом, девочка.

Она ставит передо мной миску густого супа.

— Некоторые люди и без магии помнят свои слова.

***

Я просыпаюсь от стука.

Три коротких удара идут откуда-то из стены. Потом ещё два. Под потолком сыплется пыль.

За окном серое утро. Чёрный жетон Райнара висит на спинке стула: не покидать территорию, не открывать запечатанные двери, не касаться клятв.

Судя по стуку и тёплому камню под босыми ногами, Дом решил проверить, насколько хорошо я исполняю приказы.

В коридоре сталкиваюсь с Тореном. Он застёгивает мундир на ходу, волосы стоят дыбом с одной стороны.

— Вы тоже слышали? — спрашиваю я.

— Если это попытка Дома нас выселить, она слишком вежливая.

Стук повторяется.

Теперь я понимаю: он идёт от центрального холла.

Тавия уже там, во фартуке и со связкой ключей размером с небольшое оружие. Солдат у правого крыла докладывает Торену, что ночью контур был пуст, а сейчас под полом появился отклик.

Тавия суёт мне связку ключей.

— Запрашивай после завтрака. Пойдём.

— Куда?

— Дом тебя зовёт.

— Он стучит в стену.

— Пока ты понимаешь только так.

Мы проходим через холл к длинной галерее. Слева семь окон, справа семь одинаковых дверей. Первые три обгорели, следующие четыре выглядят целыми. На каждой нет ни ручки, ни замка, только круги и короткая фраза, вырезанная в камне.

На первой: «Названное вслух становится условием».

На второй: «Кровь подтверждает имя, но не волю».

На третьей надпись разбита огнём.

— Что было здесь? — спрашиваю я.

— Залы разбора, — отвечает Тавия. — Сюда приносили клятвы, которые обычный реестр признавал правильными, а люди — нет.

— Независимый суд?

— Когда-то.

Торен идёт за нами. Его обычная лёгкость исчезла.

— Корона закрыла такие суды больше сорока лет назад.

— Корона много чего закрыла, — говорит Тавия. — Сквозняк остался.

Стук раздаётся снова. На этот раз он приходит из четвёртой двери.

Я подхожу. Под пальцами камень холодный, но глубоко внутри тянется слабая золотистая нить. Она не выходит наружу. Ждёт чего-то.

Прежде чем Торен успевает ответить, снаружи звенит колокол.

Не дверной. Большой, глухой, давно не использовавшийся. Его звук проходит по дому, и золотая нить под моей ладонью вздрагивает.

— Кто-то у арок, — говорит солдат.

— В закрытой зоне? — Торен уже разворачивается.

— Местные имеют пропуска, — объясняет Тавия. — А этот колокол не для гостей.

— Для кого?

Она смотрит на четвёртую дверь.

— Для тех, кому больше некуда нести договор.

У входа стоят трое.

Молодая худощавая женщина в старом коричневом пальто, девочка и мужчина с кожаной папкой. Светлая коса женщины перекинута через плечо, руки спрятаны глубоко в рукавах.

Девочке лет восемь. Две неровные косички, веснушки, сапоги велики на пару размеров. Она цепляется за пальто матери и смотрит не на солдат.

На Дом.

Мужчина с папкой одет лучше обеих: меховой воротник, бронзовый знак лицензированного сборщика, чистые перчатки.

— Леди Вейр? — спрашивает он.

— Кто интересуется?

— Орс Гран, уполномоченный долгового дома Ресс. Мне сообщили, что поместье открылось и новая владелица прибыла.

Тавия делает шаг вперёд.

— Яра Дорн. Давно ты приводишь сборщиков к моему порогу?

— Не приводила, госпожа Моррен. Он шёл за мной.

Яра вытаскивает руки из рукавов.

На запястьях серые полосы. Они похожи на следы от тесных браслетов, только металл там никогда не лежал. От обеих меток к папке Орса тянутся серебряные нити.

Вокруг них затянут чёрный узел.

Я вижу его так ясно, что перестаю слышать ветер.

Узел проходит через папку, возвращается к Яре и тонкой петлёй тянется к девочке. Пока не касается её. Просто ждёт рядом с шеей.

— Покажите документ, — говорю я.

Орс прижимает папку к боку.

— Это частное долговое обязательство.

— Тогда зачем вы принесли его в мой Дом?

— Мне требуется свидетельство землевладельца. Госпожа Дорн отказывается подтвердить обновлённые условия, хотя прежняя клятва позволяет взыскателю потребовать обеспечение.

Девочка сильнее сжимает пальто матери.

— Какое обеспечение?

Орс переводит взгляд на неё.

— Семейную службу.

— Мне восемь, — говорит девочка.

Голос у неё тонкий, но не дрожит.

— Служба начнётся после двенадцати, — терпеливо объясняет Орс. — До этого ты останешься с матерью, а после будешь жить в доме взыскателя.

— Как долго? — спрашиваю я.

Орс снова смотрит на меня.

— Пока обязательство семьи не будет исполнено.

— Сумма?

— Тридцать восемь серебряных марок с начислениями.

Яра вздрагивает.

— Было девятнадцать. Я вернула двенадцать и шила на дом Ресс всю осень.

— Стоимость материалов, проживание заказчика в городе, регистрационные сборы и просрочка увеличили остаток.

— Заказчик жил в городе и добавил это к её долгу?

— Расход возник при исполнении договора.

— Наверное, ещё и ел.

— Суточное содержание также учтено.

Конечно.

Долговой дом кормит собственных людей, а платит женщина, которая этих людей не приглашала.

Орс раскрывает папку. Внутри старый договор с кровавым отпечатком Яры и новый, где оставлено место для второго.

Чёрная нить лежит под строками. Она тянется к Мэй каждый раз, когда Орс касается места для подписи.

— Леди Вейр, вам достаточно засвидетельствовать, что госпожа Дорн понимает последствия отказа. Если она подтвердит обновление сегодня, девочка останется с ней ещё четыре года.

— А если не подтвердит?

— Прежний договор допускает немедленное изъятие имущества семьи.

— У нас нет имущества, — говорит Яра.

Орс поправляет перчатку.

— Поэтому дом Ресс считает труд дочери единственным обеспечением.

Мэй выходит вперёд и закрывает мать собой. Макушка едва достаёт Яре до плеча, но руки расставлены так широко, будто ими можно остановить закон.

Чёрная петля дёргается к её горлу.

В стене за моей спиной раздаётся удар.

Дом слышит.

— Внутрь, — говорю я.

— Для свидетельства достаточно крыльца, — возражает Орс.

— Тогда ищите другого свидетеля.

Я иду в холл. Через несколько секунд он следует за мной: люди с кабальными договорами не любят выпускать бумагу из поля зрения.

Мы устраиваемся за уцелевшей стороной длинного стола. Торен остаётся возле окна, Яра садится напротив меня, Мэй прижимается к её боку.

Орс кладёт документы между нами.

— Вы знакомы с долговым правом северного округа? — спрашивает он.

— Нет.

Его плечи расслабляются.

— Но знакома с людьми, которые прячут главное условие после слов «прочие расходы».

Плечи снова поднимаются.

Я разворачиваю старый договор. В нём указаны девятнадцать марок, срок в два года и возможность погашения швейной работой.

Серебряная нить проходит через сумму и отпечаток Яры. Она тусклая, истончённая, но ровная.

Яра занимала деньги. Она обещала вернуть.

Чёрный узел начинается ниже.

В случае смерти, болезни или просрочки обязательство переходит к прямым наследникам. Форму, место, продолжительность и стоимость службы определяет взыскатель. Пища, одежда и обучение добавляются к долгу по его же тарифу. Срок не ограничен.

Новый документ не создаёт условие. Он заставляет Яру признать, что оно существовало всегда и было добровольным.

— Прочтите вслух этот абзац, — говорю я.

Орс не смотрит на строку.

— Госпожа Дорн умеет читать.

Яра прячет пальцы в рукавах.

— Немного. Там слова реестра. Я не все понимаю.

— Тогда прочтите вы, — повторяю я.

— Я не обязан участвовать в представлении.

— Зато хотите, чтобы я засвидетельствовала понимание. Начните с собственного.

— При невозможности погашения обязательство переходит к прямому наследнику, — читает он. — Форма исполнения определяется взыскателем с учётом суммы и обстоятельств.

— Не пересказывайте. Читайте полностью.

Орс подчиняется. Тавия ставит рядом со мной кружку горячего отвара, и дерево под её ладонью глухо стучит.

Чёрный узел шевелится на каждом слове. Петля возле Мэй становится плотнее. Девочка трёт шею, хотя ещё ничего не подписала.

— Яра, — спрашиваю я, когда он заканчивает, — вы брали девятнадцать марок?

— Да. Мэй болела. Лекарь не пришёл бы без денег.

— Вы обещали вернуть долг работой и монетой?

— Да.

Серебряная нить вспыхивает чуть ярче.

— Вы обещали отдать дочь?

— Нет.

Чёрный узел сжимается. Яра резко втягивает воздух и хватает себя за запястье.

— Осторожнее с ответами, — предупреждает Орс. — Старая клятва наказывает за отрицание подтверждённых условий.

— Условия подтвердили за неё, — говорю я.

— Она поставила кровь.

— Кровь подтверждает имя, но не волю.

Фраза с двери приходит сама.

В галерее что-то ударяет изнутри четвёртой комнаты. Орс бледнеет, Торен отходит от окна.

— Леди Вейр, — произносит он тише. — Возможно, стоит остановиться.

— Дом меняет контур.

Под столом действительно проходит дрожь. Из щелей поднимается старая пыль. Чёрный жетон Райнара на моей шее нагревается.

— Вы задержаны и не должны касаться печатей, — напоминает Торен.

Пока я и не касаюсь.

Мэй берёт мать за руку. На её маленьких пальцах нет ни серебряной нити, ни следа обещания. Только чёрная петля, которая пытается сделать её участницей чужого договора.

— Мама никому меня не обещала, — говорит она.

Дом отвечает.

Семь ударов проходят по стенам один за другим.

Я вижу договор целиком. Не слова — связи.

Серебряная нить идёт от Яры к девятнадцати маркам, потом делится: двенадцать погашенных участков тёмные, оставшиеся семь ещё светятся. Рядом к ней пришито всё остальное — проживание чужих людей, еда, пошлины, неопределённый труд, жизнь Мэй и право Орса назначать цену каждому дню.

Чёрные стежки, добавленные поверх обещания.

Я кладу ладонь на бумагу.

— Не делайте этого, — резко говорит Торен.

Ожог вспыхивает болью.

Чёрный узел бросается вверх, обвивает пальцы и тянет к Яре. В прошлый раз я пыталась разорвать его силой. Сейчас не тяну. Не знаю, как это делаю, просто удерживаю границу между серебром и чёрными стежками.

Семь марок и обещание вернуть остаются отдельно от всего остального.

— Яра Дорн признала долг в девятнадцать серебряных марок, — произношу я. — Вернула двенадцать. Остаток — семь.

— Вы не имеете права пересчитывать утверждённые начисления, — говорит Орс.

— Я их не пересчитываю. Я ищу согласие.

Пальцы немеют. Чёрные стежки впиваются в кожу, но не проходят глубже.

— Она согласилась вернуть то, что взяла. Не соглашалась оплачивать проживание ваших служащих, цену которого не знала. Не соглашалась на бессрочную службу. Не соглашалась передать вам ребёнка.

Орс вскакивает.

— Клятва заверена реестром!

— Тогда реестр заверил ложь.

Слова ударяют по залу.

Чёрный узел лопается.

Не громко. Раздаётся звук рвущейся мокрой ткани. Из-под моей ладони вырываются тонкие чёрные нити, мечутся над столом и осыпаются пеплом.

Серебряная остаётся.

Она становится тоньше, чище и заканчивается на цифре семь.

Яра вскрикивает. Серые полосы на запястьях темнеют, затем сходят с кожи, будто их стирают изнутри. Она прижимает руки к груди.