Парабай. Последний день февраля

Он отпил из своей кружки, поморщился.

— Белка сегодня горчит. Михаил, наверное, травы переложил. Или недоложил. Кто его разберёт, этого врача.

— Михаил — врач?

— Ага. Талантливый. Только лечит он не болезни, а души. Белкой. Пьёшь — и забываешь, зачем жил. А потом снова пьёшь, чтобы вспомнить. Замкнутый круг.

Маша засмеялась.

— Серёжа, ты опять за своё. Вадим, не слушай его. Он всегда так.

— А что, неправда? — обиделся Серёжа. — Я в молодости сам пил. Музыкантом был, гитаристом. Играл в группе, гастролировал. А потом приехал сюда, попробовал Белку — и всё. Пропал. Год пил, два пил. Чуть совсем не свихнулся. Хорошо, Слава вытащил. Сказал: «Серёжа, хватит. Строй таверну. Пусть другие пьют, а ты смотри». Вот и смотрю.

Он замолчал, глядя в кружку. Потом вдруг оживился.

— А знаешь, что я тебе скажу, учёный? Парабай — это не наш праздник.

Маша вздохнула.

— Серёжа, ну опять

— Нет, послушай! — он повернулся ко мне. — Я думал, разбирался. Парабай — это не славянский праздник. Это это вообще не наш. Его нам навязали. Кто? Не знаю. Может, те, кто сверху. Может, те, кто снизу. Но точно не мы его придумали.

— А кто?

— А вот это вопрос! — он ткнул в меня пальцем. — Ты же учёный. Вот и разберись. Я думаю, это эксперимент. Социальный. Или биологический. Нас изучают. Через Парабай. Через Белку. Через Дедов.

— Дедов?

— А ты не знал? Деды — это не просто старики. Это это — он огляделся, понизил голос, — это бывшие люди. Те, кто прошёл обряд. Они теперь не совсем люди. Но и не совсем другое. Они на привязи. У Колдуна.

Я быстро достал гаджет и открыл заметки. Записал: «Серёжа (хозяин таверны, бывший музыкант). Теории заговора: Парабай — навязан извне, эксперимент. Деды — бывшие люди на привязи у Колдуна».

Гаджет мигнул. На экране появилось уведомление:

«Запись сохранена. Продолжай слушать» .

Я нахмурился. Смахнул уведомление.

— Серёжа, а кто такой Колдун?

Но прежде чем он успел ответить, дверь таверны открылась, и вошёл мужчина лет пятидесяти пяти. Высокий, широкоплечий, с седыми висками и спокойным лицом. Он был в простом свитере и валенках, но от него исходило ощущение силы и власти. Не той, что кричит, а той, что молчит.

Все в таверне замолчали. Даже Серёжа замолк на полуслове.

Мужчина подошёл к нашему столу и сел напротив меня.

— Здравствуй, Вадим, — сказал он. Голос у него был низкий, ровный. — Я Слава. Маша сказала, ты приехал.

— Здравствуйте, — сказал я. — Вы старейшина?

Он усмехнулся.

— Можно и так. Просто Слава. Дядя Слава, если хочешь. Маша, здравствуй.

— Здравствуй, Слава, — ответила она. — Вот, привела. Как обещала.

Слава кивнул и посмотрел на меня внимательно. Глаза у него были серые, глубокие, как колодец.

— Ты этнограф, — сказал он. — Изучаешь традиции. Это хорошо. Но здесь традиции — это не то, что ты думаешь. Это не сказки на ночь. Это правила. И если ты их нарушишь, будет плохо.

— Я не собираюсь ничего нарушать, — сказал я. — Я просто наблюдаю.

— Наблюдай, — кивнул он. — Но помни: некоторые вещи лучше не видеть. Некоторые слова — не слышать. Некоторые двери — не открывать.

Он замолчал, взял кружку Маши, отпил глоток.

— Ты знаешь про Дедов?

— Серёжа сказал, что они на привязи у Колдуна.

Слава бросил на Серёжу быстрый взгляд. Тот пожал плечами.

— Серёжа много чего говорит. Но в целом он прав. Деды — это те, кто прошёл обряд. Они живут в лесу. У них есть иерархия: послушник, ученик, старший, первый. И над всеми — Колдун. Он держит их на поводке. Всегда. Кроме февраля.

— Почему кроме февраля?

— Потому что февраль — это Парабай. Это время, когда поводок ослабевает. Колдун отпускает их, чтобы они могли отдохнуть, что ли. А мы празднуем. Пьём Белое пиво, поём песни. Это наш способ выжить. Потому что если мы не будем праздновать, они могут забыть, что они были людьми.

Я записывал быстро, стараясь не упустить ни слова. Гаджет работал исправно, но в углу экрана мигала иконка батареи — 4%. Хотя час назад было 87%.

— А кто такой Колдун? — спросил я.

Слава посмотрел на меня долго. Потом сказал:

— Это тот, кто начал всё. Давно. Очень давно. Он создал заклинание. Семя. Из этого семени можно вырастить что угодно. Даже живое. Даже Дедов.

— И где он сейчас?

— Никто не знает. Может, мёртв. Может, жив. Может, стал одним из них. Может, он и есть первый из них.

Он замолчал, глядя в окно. За окном было темно, и только туман клубился между домами.

— Вадим, — сказал он наконец. — Я дам тебе комнату. Ты будешь жить здесь, в таверне. Серёжа не обидит. Но помни одно: не ходи в лес ночью. Не разговаривай с Дедами. Не пей Белку, если тебе не предлагают. И главное — не пытайся понять всё сразу. Здесь правда приходит медленно. Как снег.

Я кивнул.

— Спасибо.

Он встал.

— Маша, проводи его. Комната наверху, вторая дверь направо. Утром придёшь ко мне, поговорим ещё.

Он ушёл. Таверна снова зашумела, заговорила. Серёжа налил себе ещё Белки и начал рассказывать кому-то про инопланетян.

Маша допила свою кружку и встала.

— Пойдём. Тебе пора спать. Завтра тяжёлый день.

Комната оказалась маленькой, но уютной. Кровать, стол, стул, окно. За окном — лес, чёрный и неподвижный.

Маша включила свет — тусклую лампочку под потолком — и повернулась ко мне.

— Ну, как тебе первый день?

— Странный, — честно сказал я.

— Это нормально. Здесь всё странное. Ты привыкнешь. Или нет. Но старайся.

Она подошла к двери, остановилась.

— Вадим. Если ночью услышишь что-то странное — не выходи. Просто лежи и жди утра. Хорошо?

— Хорошо.

— И гаджет свой выключи. На ночь. Здесь он мешает.

Она ушла. Я остался один.

Сел на кровать. Достал гаджет. Батарея показывала 1%. Странно. Я подключил зарядку, но экран не загорелся. Гаджет был мёртв.

Я положил его на стол, рядом с часами. Часы шли, но секундная стрелка подёргивалась, как будто не знала, куда двигаться.

За окном было тихо. Слишком тихо. Ни ветра, ни собак, ни машин. Только лес.

Я лёг, не раздеваясь, закрыл глаза и тут же услышал тихий, далёкий звук. Как будто кто-то пел. Песню, которую я не знал, но которая казалась знакомой. Голос был мужской, хриплый, с надрывом. Он пел о чём-то важном, о чём-то потерянном.

Я открыл глаза. Комната была пуста. За окном — темно.

Пение продолжалось. Где-то далеко. В лесу.

Я повернулся на бок и попытался уснуть. Но сон не шёл. А песня звучала, звучала, звучала

Глава 3.

Сосиски

Утро началось с запаха.

Того самого — сладкого, приторного, как гниющие цветы. Он просочился через щели в окнах, пропитал подушку, одежду. Я открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Комната была чужой. За окном — серый рассвет, туман ещё не рассеялся.

Гаджет лежал на столе, подключённый к зарядке. Экран горел — 100%. Хотя вчера он был мёртв при одном проценте.

Я взял его в руки. На экране висело уведомление:

«Зарядка завершена. Рекомендую выйти на улицу».

Я хмыкнул. Странные алгоритмы у этого устройства. Смахнул уведомление, открыл дневник и написал:

«День 2. Утро. Запах стал сильнее. Гаджет зарядился сам по себе (?) — возможно, сбой индикации батареи. Ночью слышал пение из леса. Мужской голос, хриплый. Местный фольклор? Надо спросить у Маши или Славы.

Сегодня: встреча с дядей Славой (продолжение интервью), исследование деревни. Вечером Серёжа обещал познакомить с интересными людьми.

P.S. Часы идут нормально. Стрелки на месте. Может, вчера просто показалось».

Я сохранил запись, оделся и спустился вниз.

В таверне было пусто, если не считать Серёжи, который мыл полы. Он увидел меня и заулыбался.

— А, учёный! Доброго утра. Завтрак на столе — каша, хлеб, чай. Бесплатно, так и быть.

— Спасибо, — сказал я, садясь за стол. — Серёжа, а кто пел ночью? Я слышал песню из леса.

Серёжа перестал мыть. Посмотрел на меня внимательно.

— Пел, говоришь? Мужской голос?

— Да. Хриплый.

— Это Вася. Рум-бум-бум. Местный наш ну, как его певец. Он по ночам бродит, поёт. Никому не мешает. Ты не бойся.

— А почему Рум-бум-бум?

Серёжа махнул рукой.

— Да так прозвали. Он раньше с другом был, с Серёгой. Вместе везде ходили, вместе пили, вместе пели. А потом Серёга ушёл. В лес. К Дедам. Вася не выдержал. Начал пить, петь по ночам. Вот и зовут его теперь Рум-бум-бум. Потому что он всё время напевает: «Рум-бум-бум, рум-бум-бум»

Он замолчал, потом добавил тише:

— Тяжёлая история. Ты с ним поосторожнее. Он не злой, просто потерянный.

Я кивнул, записал в гаджет: «Вася Рум-бум-бум — местный певец, потерял друга Серёгу, который ушёл к Дедам. Пьёт, бродит по ночам».

Дядя Слава ждал меня у себя дома — небольшом, но крепком срубе на окраине деревни. Внутри было чисто, пахло травами и деревом. На стенах висели старые фотографии, карты, какие-то схемы.

Слава сидел за столом, пил чай. Перед ним лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте.

— Садись, — сказал он. — Будем говорить.

Я сел. Он открыл тетрадь, достал очки.

— Ты вчера спрашивал про Колдуна. Я не ответил. Сегодня отвечу. Но сначала ты мне скажи: зачем ты здесь на самом деле?

Я удивился.

— Я же говорил — этнографическое исследование. Фольклор, традиции

— Вадим, — перебил он мягко. — Я не глупый. Сюда приезжали учёные и раньше. Они записывали песни, обряды, уезжали. Никто не оставался до Парабая. А ты остался. Почему?

Я задумался. Честно говоря, я и сам не знал ответа. Заявка была подписана, руководство одобрило, билеты куплены. Всё было логично. Но сейчас, сидя перед этим спокойным, всё видящим человеком, я почувствовал, что логика здесь не работает.

— Не знаю, — сказал я наконец. — Может, потому что здесь настоящее. Не постановка для туристов. Не фольклорный ансамбль в народных костюмах. Здесь люди живут так, как верят. Это редкость.

Слава кивнул, как будто ожидал именно этого ответа.

— Хорошо. Тогда слушай. Я расскажу тебе то, что знаю. Не всё — всего я и сам не знаю. Но то, что досталось от предков, от дедов, от прадедов.

Он открыл тетрадь. Страницы были исписаны аккуратным почерком, с рисунками, схемами, датами.

— Парабай — это не просто праздник. Это механизм. Древний механизм, который работает уже сотни лет. Может, тысячи. Мы не знаем точно. Знаем только: если его не провести, будет плохо.

— Что именно будет?

— Лес проснётся. По-настоящему. Не так, как сейчас, когда он просто живёт. А так, как он жил до того, как Колдун создал заклинание Семя.

— А что было до Колдуна?

Слава посмотрел на меня долго.

— До Колдуна здесь не было людей. Только лес. И те, кто в лесу жил. Деды. Но тогда они не были Дедами. Они были другими. Хозяевами. А люди пришли позже. И Колдун пришёл. И создал заклинание. И подчинил их. С тех пор мы живем. Но плата за это — Парабай. Каждый год. Каждый февраль.

Он перевернул страницу. На ней была схема: круг, разделённый на сектора, с символами, которых я не понял.

— Иерархия Дедов. Смотри: внизу — послушники. Те, кто только начал обряд. Они ещё помнят, кто они. Потом — ученики. Они уже забывают. Потом — старшие. Они почти не люди. И наверху — Первый. Тот, кто ближе всех к Колдуну. Может, он и есть Колдун. Может, нет. Мы не знаем.

— А обряд — это что?

— Это переход. Человек уходит в лес. Его встречают. Над ним совершают ритуал. И он становится одним из них. Бессмертным, но застывшим. Он не стареет, не умирает. Но и не живёт. Он просто есть.

— И многие соглашаются?

Слава усмехнулся.

— Согласие — слово относительное. Одни идут сами. Старики, которые устали. Потерявшие смысл. Они думают: лучше быть Дедом, чем умереть. Другие других уговаривают. Обманом, манипуляцией. Деды умеют говорить. Они знают, что сказать, чтобы человек захотел уйти.

— А если не захочет?

— Тогда его отпускают. Деды не берут силой. Только добровольно. Но добровольно — это не всегда осознанно. Понимаешь?

Я понимал. И это было страшно.

— А Колдун? Он жив?

Слава закрыл тетрадь.

— Не знаю. Может, жив. Может, нет. Может, он стал Первым. Может, он растворился в лесу. Но одно я знаю точно: он держит поводок. Всегда. Кроме Парабая. В Парабай поводок ослабевает. Деды становятся свободнее. И тогда тогда нужно быть осторожным.

Он посмотрел на меня в упор.

— Вадим. Ты приехал к Парабаю. Это не случайно. Никто не приезжает случайно. Лес зовёт тех, кто нужен. Вопрос только: зачем ты ему нужен?

Я не знал, что ответить.

Остаток дня я бродил по деревне. Говорил с людьми — неохотно, но говорили. Записывал, фотографировал (хотя гаджет иногда выдавал странные артефакты на снимках — размытые силуэты, которых я не видел). Встретил Виктора у озера — он рыбачил, хотя лёд был тонкий. Виктор оказался словоохотливым, рассказал про деревню, про соседей, про то, что «всё тут нормально, если не лезть куда не надо». Про Дедов говорить не захотел. Сказал: «Суеверия это. Бабы придумали». Но глаза его бегали.

К вечеру я вернулся в таверну. Серёжа встретил меня у двери.

— А, учёный! Как раз вовремя. Сегодня у нас собрание. Закрытое. Но для тебя, так и быть, сделаем исключение. Серёжа любит учёных. Они платят за знания.

— Какое собрание?

— Клуб наш. «Сосиски». Мужской клуб. Покер, Белка, разговоры за жизнь. Женщины только как +1, и то не всегда. Пойдёшь?

Я колебался. С одной стороны, это было именно то, что нужно этнографу — закрытое мужское сообщество, ритуалы, иерархия. С другой — что-то меня настораживало.

— Пойду, — сказал я.

Комната для собраний оказалась на втором этаже таверны, за тяжёлой дубовой дверью. Внутри было дымно, пахло табаком и той самой Белкой. Большой круглый стол, зелёное сукно, карты, фишки. За столом сидели пятеро мужчин.

— Знакомься, — сказал Серёжа. — Это Михаил. Врач. Делает Белку.

Михаил — молодой, лет тридцати, с усталыми глазами и цепким взглядом. Кивнул мне, не улыбнулся.

— Это Кос.

Кос — загадочный, молчаливый, с лицом, которое невозможно запомнить. Просто кивнул.

— Максим. Теоретик.

Максим — интеллектуал, в очках, с стопкой книг рядом. Посмотрел на часы, пробормотал: «Опять опоздал» — хотя он уже сидел за столом.

— Зелёный. Травник.

Зелёный — харизматичный, с горящими глазами, в какой-то странной одежде, напоминающей то ли хиппи, то ли шамана. Улыбнулся широко, как старый друг.

— Иван. Свой парень.

Иван — простоватый, крепкий, с открытым лицом. Помахал мне рукой.

— И Вася. Рум-бум-бум.

Вася — худой, с тёмными кругами под глазами, нервный. Кивнул, не глядя на меня.

— А я Серёжа. Хозяин. Садись, учёный. Играешь в покер?

— Немного.

— Отлично. Ставки — Белка. Кто проигрывает — пьёт. Кто выигрывает — тоже пьёт. У нас так.

Я сел. Серёжа разлил Белку по стаканам. Жидкость была прозрачная, с лёгким молочным оттенком. Пахла травами и спиртом.

— За знакомство! — провозгласил Зелёный. — За новые знания! За Парабай!

Все выпили. Я тоже. Белка обожгла горло, разлилась теплом по груди. Голова сразу стала лёгкой.

— Ну, учёный, — сказал Михаил, тасуя карты. — Рассказывай. Что ты уже узнал про наш край?

— Немного, — сказал я осторожно. — Про Дедов. Про Парабай. Про Колдуна.

— А, Колдун, — усмехнулся Зелёный. — Это миф. Красивый миф, но миф. Никакого Колдуна нет. Есть только лес. И Дух Парабая. И Смеланья.

— Смеланья? — переспросил я.

Все замолчали. Кос посмотрел на Зелёного с интересом.

— Откуда ты знаешь это имя? — спросил он тихо.

Зелёный смутился.

— Ну из книг. Из легенд. Смеланья — дочь Колдуна и Салиды. Мост между мирами. Я читал.

— Где читал? — не отставал Кос.

— Да везде! В интернете, в библиотеке

Кос покачал головой, но ничего не сказал. Михаил раздал карты.

Игра началась.

Я проигрывал. Постоянно. То ли Белка действовала, то ли я не умел играть, то ли местные жульничали — не знаю. Но через час я выпил уже четыре стакана, и голова кружилась.

Вася молчал всю игру. Только пил. Много. Стакан за стаканом. Глаза его становились всё более пустыми.

— Вася, хватит, — сказал Михаил. — Ты уже достаточно.

— Ещё, — хрипло сказал Вася. — Наливай.

Михаил пожал плечами, налил. Вася выпил залпом.

И вдруг заговорил.

— А Серёга-то он ведь не хотел. Не хотел уходить. Это они его забрали. Деды. Обманом. Сказали: «Пойдём, покажем тебе настоящее». А он пошёл. Думал, приключение. А они они его сделали. Одним из них.

Все молчали. Только карты шуршали.

— Я искал его, — продолжал Вася. — Год искал. Два. Ходил в лес, звал. Никто не откликался. А потом потом я увидел его. На опушке. Стоит. Смотрит на меня. А глаза глаза пустые. Как стекло. Я закричал: «Серёга! Это я, Вася!» А он он даже не моргнул. Просто стоял. А потом ушёл. В лес. И больше я его не видел.

Он замолчал. Слёзы текли по его лицу, но он, казалось, не замечал.

— Вот почему я пою, — сказал он тихо. — Может, он услышит. Может, вспомнит. Рум-бум-бум, рум-бум-бум

Он запел. Тихо, хрипло, с надрывом. Песню, которую я слышал ночью.

Все молчали. Даже Зелёный не улыбался.

Я достал гаджет, чтобы записать. Но экран был чёрный. Мёртв. Хотя я только что зарядил его до ста процентов.

Дверь открылась. Вошёл парень лет восемнадцати, худой, с тростью. Лицо умное, но злое.

— Миш, ну пусти меня, — сказал он. — Я тоже хочу. Я свой.

Михаил покачал головой.

— Ербол, нет. Ты знаешь правила. Клуб только для взрослых.

— Мне восемнадцать! Я взрослый!

— Восемнадцать — это не взрослый. Взрослый — это когда ты понимаешь, что делаешь. А ты ты Белки перепьёшь и начнёшь секретные вещи болтать. Нет, Ербол. Иди домой.

Ербол сжал кулаки.

— Ты просто жадный, Михаил! Ты не хочешь делиться Белкой! Ты

— Ербол, — тихо сказал Кос. — Иди. Сейчас не время.

Ербол посмотрел на Коса. Потом на Михаила. Потом на всех нас. И ушёл, хлопнув дверью.

— Кто это? — спросил я.

— Ербол, — ответил Иван. — Местный гений. Инвалид, но умный, как чёрт. Мечтает попасть в клуб. Но Михаил его не пускает.

— Почему?

Михаил пожал плечами.

— Потому что он слишком умный. И слишком хрупкий. Белка его сломает. А мне потом его лечить.

Вечер закончился поздно. Я едва держался на ногах. Белка оказалась коварной — не пьяной, а какой-то туманной. Голова не болела, но мысли путались, слова ускользали.

Маша пришла за мной. Она была с Леонидом — он, оказывается, тоже член клуба, но пришёл поздно, уже после того, как я проиграл всё, что можно.

— Пойдём, учёный, — сказала она. — Хватит тебе.

Она взяла меня под руку, повела наверх. Леонид шёл следом, молчаливый, как всегда.

— Маш, — пробормотал я. — А кто такая Смеланья?

Она остановилась. Посмотрела на меня внимательно.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Зелёный сказал. За столом.

Маша помрачнела.

— Зелёный много чего говорит. Не верь ему. Смеланья это не для пьяных разговоров. Это святое. Понимаешь?

— Нет.

— Потом поймёшь. А сейчас спи.

Она привела меня в комнату, уложила на кровать. Леонид стоял в дверях, смотрел на меня своими спокойными глазами.

— Спокойной ночи, Вадим, — сказала Маша.

— Спокойной ночи, — пробормотал я.

Они ушли. Я закрыл глаза. И тут же услышал. Не пение. Шёпот. Тихий, далёкий, но отчётливый. Как будто кто-то говорил прямо в ухо:

«Вадим Вадим Ты слышишь?..»

Я открыл глаза. Комната была пуста. Гаджет лежал на столе. Экран горел. На нём было сообщение:

«Они ждут тебя. Приходи к озеру. Один».

Я смотрел на экран долго. Потом выключил гаджет.

Закрыл глаза и уснул.

Глава 4.

Рум-бум-бум

Утром я проснулся с головной болью. Не той, что бывает после водки или вина — острой, пульсирующей. А другой — тупой, вязкой, будто в голову налили песок и он медленно пересыпался от виска к виску. Белка. Проклятая Белка.

Я сел на кровати. Комната была холодной, окно покрыто инеем. Гаджет лежал на столе, экран тёмный. Я нажал на кнопку — загорелся. 73%. Вчера я его выключил на нуле. Значит, он снова зарядился сам. Или кто-то его зарядил.

Я открыл уведомления. Помимо вчерашнего сообщения («Они ждут тебя. Приходи к озеру. Один»), появилось новое:

«Голосовая запись обнаружена. Длительность: 4:17. Воспроизвести?»

Я не помнил, чтобы что-то записывал. Нажал «Воспроизвести».

Из динамика полился звук. Сначала — тишина, потом шорох, как будто кто-то шевелился во сне. Потом голос. Мой голос. Но я не помнил, чтобы говорил это:

«дверь закрыта, пока не придёт Пир он держит поводок, но поводок рвётся ты слышишь, Вадим? Ты слышишь, как рвётся?..»

Я выключил запись. Руки дрожали.

Я не говорил этого. Я не мог этого говорить. Во-первых, я не знал этих слов до вчерашнего вечера. Во-вторых, голос был мой, но интонация — чужая. Как будто кто-то говорил моим ртом, пока я спал.

Я открыл дневник и написал:

«День 3. Утро. На гаджете — голосовая запись, которую я не делал. Мой голос, чужие слова. Дверь закрыта, пока не придёт Пир. Поводок рвётся. Возможно, я говорил во сне. Возможно, это влияние Белки. Возможно, гаджет записал чужой голос и наложил на мой. Нужна проверка.

Сегодня: хочу найти Васю. Его песня не выходит из головы. В ней есть что-то настоящее. Не фольклор в учебниковом смысле, а живая боль. Может, через неё я пойму больше, чем через интервью со Славой.»

Машу я нашёл у ангара. Она копалась в двигателе вертолёта, руки по локоть в масле.

— Доброе утро, учёный! Как голова?

— Как будто в ней живёт кто-то другой.

— Это Белка, — кивнула она. — Она не похмелье даёт, а как бы сказать присутствие. Будто кто-то поселился в тебе на ночь и не ушёл. Пройдёт к обеду.

— Маш, а где Вася живёт?

Она выпрямилась, вытерла руки тряпкой.

— Зачем тебе Вася?

— Хочу поговорить. Вчера он пел, и мне кажется, в его песнях есть что-то важное. Для моего исследования.

Маша посмотрела на меня оценивающе.

— Ты правда так думаешь? Или Белка ещё говорит?

— Правда.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Ладно. Только слушай меня внимательно. Вася живёт в избушке на окраине, за таверной, по тропе вдоль ручья. Тропа короткая, не заблудишься. Но, Вадим если он начнёт петь — не прерывай. И не записывай. Просто слушай. Он не любит, когда записывают. Говорит, что запись крадёт голос.

— А если я забуду слова?

— Запомнишь. Поверь мне. Его песни запоминаются сами. Это проблема.

Тропа вдоль ручья была узкой и скользкой. Ручей не замёрз — вода текла тёмная, тяжёлая, пахнущая железом. Туман лежал над ней, как одеяло. Я шёл осторожно, держась за ветки, и слушал. Лес молчал. Ни птиц, ни ветра. Только вода и мои шаги.

Избушку я увидел минут через десять. Маленькая, вросшая в землю, с крышей, поросшей мхом. Дверь была открыта. Изнутри тянуло дымом, табаком и чем-то кислым — старая бумага, может.

Я постучал.

Никто не ответил. Я заглянул внутрь.