Парабай. Последний день февраля

Дмитрий Косинский

Парабай. Последний день февраля

ПРОЛОГ

Мост

Жидкость в кружке густая, тёплая, цвета старого молока. Она пахнет не травами и не мёдом. Она пахнет памятью. Чужой, тяжёлой, вязкой памятью, которая оседает на дне желудка и медленно поднимается к горлу.

Я смотрю на свои руки. Пальцы в чернилах, ногти обкусаны. На запястье — часы без стрелок. Я не помню, когда они остановились. Не помню, зачем носил их. Не помню, как звали человека, который надел их впервые.

В гаджете на столе светится запись, сделанная моей рукой: «День 12. Ночь. Меня зовут Кудим. Это имя правильное. Оно ложится на язык, как этот напиток. Остальное — шелуха».

Почерк мой. Экран мой. Но слова написаны кем-то другим. Тем, кто живёт во мне, пока я сплю. Тем, кто просыпается, когда ветер меняет направление и деревья начинают шептать.

За окном — февральская ночь. Лес стоит неподвижно, будто ждёт. Они тоже ждут. Те, кто на привязи. Те, кого Он держит за поводок. Сегодня поводок ослаб. Завтра ослабнет сильнее. А послезавтра...

Послезавтра будет конец.

Я поднимаю кружку. Жидкость обжигает губы. Тепло расходится по венам, вытесняя холод, вытесняя страх, вытесняя последнее, что осталось от того, кто приехал сюда с блокнотом и компасом. Гаджет лежит рядом. Экран светится. На нём сообщение, которое я не открывал: «ТЫ ДОМА».

В правой руке я сжимаю артефакт Ф. Холодный. Тяжёлый. Как якорь. Как память. Как постоянство. Буква выгравирована глубоко, будто кто-то вложил в неё всю свою боль.

В левой руке — артефакт П. Тёплый. Живой. Как парус. Как движение. Как изменение. Он дрожит в моей ладони, как сердце. Как будто хочет вырваться. Убежать. Исчезнуть.

П должен уйти первым. П должен исчезнуть. И только тогда Ф откроет дверь.

Но какую дверь? Дверь на мост? Дверь из леса? Дверь в другой мир?

Я не знаю.

Я сижу на берегу озера. Передо мной — вода. Тёмная, неподвижная, тяжёлая. Где-то подо льдом двигается что-то огромное. Дышит. Ждёт. За спиной — лес. Чёрный, молчаливый, бесконечный. Деревья стоят, как стражи. Как свидетели. Как судьи. Над головой — небо. Серое, тяжёлое, без звёзд. Ни луны, ни облаков. Просто пустота.

Я один.

Нет. Не один.

Они здесь. Все они.

Маша, которая дала мне Ф и сказала: «Иди. Ты готов».

Виктор, который выпил Белое пиво и улыбнулся, как ребёнок.

Дядя Слава, который провёл ритуал и сказал: «Помните».

Зелёный, который молился и плакал.

Ербол, который смотрел на меня с надеждой и страхом.

Серёжа, который играл на гитаре и пел про чужой праздник.

Кос, который сказал: «Ты теряешь себя. Прими это».

Максим, который сказал: «Ты настраиваешься. Найди свою частоту».

Вася, который пел по ночам и ждал друга, который не вернётся.

И они. Деды. Стоящие на опушке. Смотрящие пустыми глазами. Ждущие конца.

Колдун и Смеланья. Отец и дочь. Стоящие на мосту. Не могущие встретиться.

Все они здесь. Во мне. Вокруг меня. Через меня.

Я должен сделать выбор.

Соединить Ф и П. Закрыть мост. Закончить цикл. Отпустить Дедов. Отпустить Колдуна. Отпустить Смеланью. Отпустить себя.

Или оставить всё как есть. Позволить циклу продолжаться. Позволить Дедам ждать. Позволить Колдуну держать поводок. Позволить Смеланье оставаться мостом. Позволить себе стать одним из них. Одним из Дедов. Пустым. Без памяти. Без имени.

Я не знаю, что правильно.

Я не знаю, что будет.

Я знаю только одно: я должен выбрать. Сейчас. Сегодня. Этой ночью.

Потому что завтра будет поздно. Завтра поводок снова натянется.

Завтра Деды забудут.

Завтра Колдун вернёт контроль.

Завтра Смеланья снова станет мостом.

Завтра я забуду, кем был.

Завтра я забуду, что выбирал.

Завтра я забуду всё.

Я делаю глоток. Имя «Вадим» растворяется в белом настое, как сахар в кипятке. Остаётся только Кудим. Остаётся только лес. Остаётся только то, что нужно запомнить, чтобы не сойти с ума.

Завтра я забуду эту запись.

Завтра я забуду, что когда-то был другим.

Но сегодня сегодня я ещё могу записать правду. Пока рука держит стилус. Пока язык помнит вкус чужого имени.

Пока февраль не закончился.

Пока мост горит.

Пока я могу выбрать.

Я закрываю гаджет. Кладу его рядом с кружкой. Встаю. Беру Ф и П и иду к мосту.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1.

Компас и туман

Автобус заглох так тихо, что я сначала не понял — мы приехали или просто сломались.

Двигатель кашлянул один раз, как старый курильщик, и замолчал. В салоне повисла тишина. Не та уютная тишина, которая бывает в библиотеке или в храме, а другая — плотная, настороженная, будто сам воздух прислушивается. За окнами не было ничего. Только серый туман, который ложился на землю так низко, что верхушки елей торчали из него чёрными пальцами.

Я посмотрел на водителя. Он сидел, положив руки на руль, и не оборачивался. Затылок у него был напряжённый, с красной полосой от воротника куртки. Он что-то ждал.

— Всё, — сказал он наконец, не глядя на меня. — Конец маршрута.

Я достал гаджет, чтобы проверить GPS. Экран мигнул, показал карту — и тут же перечеркнул её красной сеткой. «Сигнал нестабилен», — написала система. Я постучал по корпусу. Компас в углу экрана начал крутиться, медленно, неуверенно, будто искал север и никак не мог его найти.

— У вас здесь сеть ловит? — спросил я.

Водитель хмыкнул. Звук получился сухой, как треск ветки.

— В феврале? Нет. В феврале здесь ничего не ловит. Кроме того, что не надо ловить.

Я нахмурился, но не стал переспрашивать. Этнографическая экспедиция не терпит суеверий. Я приехал сюда собирать фольклор, записывать легенды, фиксировать обряды исчезающих сообществ. В моей заявке было написано: «Локальные традиции, связанные с переходом зимы в весну». Научный руководитель подписал, не глядя.

Я собрал вещи — рюкзак, гаджет, папку с распечатками — и встал. Автобус был пуст, если не считать меня и водителя. Когда я проходил мимо него, он вдруг повернулся и посмотрел на меня в упор. Глаза у него были блеклые, выцветшие, как у человека, который слишком долго смотрел на снег.

— К Маше иди, — сказал он. — К ангару. Она вертушками занимается. Если спросит, кто послал, скажи — автобусный Лёша. Она поймёт.

— А в деревню как?

— А тебе куда надо?

— В деревню.

— Тогда к Маше, — повторил он терпеливо, как взрослому ребёнку. — Она покажет. Только не спорь с ней. Она любит поговорить, но не любит, когда спорят. И к Леониду не лезь. «Он молчит, но он зрит. Всё зрит».

Он снова отвернулся к рулю. Я стоял в проходе, не зная, что ответить. Слово «зрит» он произнёс странно — с ударением на последний слог, как будто это было не русское слово, а какое-то другое, местное, которое я раньше никогда не слышал.

— Спасибо, — сказал я наконец.

— Не благодари, — отозвался он. — Иди уже.

Дверь открылась с шипением. Я спустился на снег.

Холод ударил в лицо, но не такой, какого я ждал. Февраль в средней полосе — это сухой, колючий мороз, от которого трескаются губы. А здесь воздух был влажным и странным. Он пах. Не хвоей, не снегом, не дымом. Он пах чем-то сладким, приторным, как гниющие цветы или мёд, забытый на солнце. Запах въедался в нос, оседал на языке. Я невольно сглотнул.

Автобус не уехал. Он стоял с открытой дверью, и водитель смотрел на меня через лобовое стекло. Я помахал ему — он не ответил. Тогда я повернулся и пошёл туда, куда вёл единственный след на снегу.

Тропа была узкая, утоптанная. По обе стороны стояли ели — старые, корявые, с ветвями, опущенными до самой земли. Туман цеплялся за иголки, висел клочьями. Я шёл быстро, стараясь не думать о том, что след в какой-то момент может кончиться.

Гаджет в кармане завибрировал. Я достал его. На экране висело уведомление:

«Ориентация потеряна. Рекомендую вернуться к точке старта».

Я хмыкнул и смахнул его. GPS и раньше глючил в лесу — это не новость. Компас продолжал крутиться. Я зашёл в настройки, отключил автоповорот экрана — и в этот момент заметил, что стрелка на секунду замерла. Она указывала куда-то вбок, в чащу. Потом снова завертелась.

— Батарея садится, — сказал я вслух, чтобы услышать собственный голос.

Тишина не ответила.

Ангар я увидел раньше, чем услышал. Он стоял на опушке, большой, деревянный, с покосившейся крышей и воротами, которые не закрывались до конца. Из щели сочился жёлтый свет и доносился лязг металла — размеренный, ритмичный, как удары сердца.

Я подошёл ближе. У ворот стояла бочка с дождевой водой, замерзшей до половины. Рядом — поленница, аккуратно сложенная. Кто-то курил здесь недавно: в жестяной банке из-под леденцов лежали три окурка.

Я просунул голову в щель ворот.

Внутри было тепло и пахло машинным маслом. Посреди ангара стоял вертолёт — огромный, грязно-зелёный, с облупившейся краской. Я не специалист, но даже я понял: это Ми-8, старый, советский. Рядом с ним, на табуретке, сидела женщина и крутила что-то в руках — то ли деталь, то ли просто железяку.

Она была в грязном комбинезоне, волосы собраны в неаккуратный хвост. Что-то бормотала себе под нос — мелодию, которую я не узнал.

Я постучал по металлической раме ворот.

Она не вздрогнула. Просто подняла голову и посмотрела на меня так, будто ждала именно меня и именно сейчас.

— Автобусный Лёша? — спросила она.

— Э-э нет. Он меня послал. К Маше.

— А я и есть Маша, — она улыбнулась. Улыбка у неё была широкая, искренняя, совсем не такая, как у водителя. — Заходи, не бойся. Вертолёт не кусается. Пока.

Я вошёл. Внутри оказалось больше, чем снаружи. Кроме вертолёта, здесь были стеллажи с запчастями, верстак, усыпанный инструментами, и в дальнем углу — что-то, что я сначала принял за аквариум. Только когда подошёл ближе, понял: это террариум. Большой, со стеклянными стенками, с корягами и мхом внутри. И в центре, на самом крупном суку, сидел паук. Огромный, чёрный, с мохнатыми лапами. Птицеед, наверное. Я невольно отступил на шаг.

Маша засмеялась.

— Это Барсик. Не бойся, он интроверт. Кусает только тех, кто его злит. А ты его пока не злишь.

— Он большой.

— Это да. Леонид его любит, как ребёнка. Кормит с рук. Говорит, у Барсика тонкая душевная организация.

— Леонид?

— Муж мой. Ну, как муж. Живём вместе. Он сейчас наверху, провода чинит. Спустится — познакомлю.

Она отложила железяку и вытерла руки о штанину. Руки у неё были сильные, с коротко остриженными ногтями и царапинами на костяшках.

— Ну, рассказывай, — сказала она, садясь обратно на табурет. — Ты откуда, зачем, и почему Лёша тебя ко мне послал, а не к Славе.

— Я исследователь, — сказал я. — Этнограф. Приехал изучать местные традиции. Славянские праздники, переходные обряды, фольклор. У меня заявка от университета.

— А, — протянула она. — Учёный. Понятно.

— А что непонятного?

— Да всё понятно. Вы все такие. Приезжаете с папками, записываете бабушек, уезжаете писать статьи. Только бабушки наши не очень-то любят, когда их записывают.

— Я не буду настаивать. Просто понаблюдаю. Поговорю с теми, кто согласится.

Маша посмотрела на меня внимательно. Потом кивнула, как будто приняла решение.

— Ладно. Поговоришь. Только сначала слушай меня. Лёша правильно тебя ко мне послал. Потому что я тебе скажу три вещи, и если ты их запомнишь, может, и уедешь отсюда с целой головой.

Я достал гаджет и открыл приложение для заметок.

— Записывай, — кивнула она. — Первое. Вертолёт этот видишь? Он летает. Но только в феврале. В остальные месяцы мы его не трогаем, и никто к нам не летает. Потому что в феврале — окно.

— Какое окно?

— Воздушное. Дух закрывает небо. Радары нас не видят, спутники не снимают. Как он это делает, я не знаю, и не спрашивай. Просто знаю: в феврале можно летать, а в марте уже нельзя. Если попробуешь — придут.

— Кто придёт?

— Не знаю. Но придут. Это первое.

Я записал: «Вертолёт — только февраль. Дух закрывает небо. Кто придёт — неизвестно».

— Второе, — продолжала Маша. — Тропы. Ты по какой шёл?

— По единственной.

— Вот и хорошо. Запомни её. И не сходи. Тропы у нас живые. Сегодня одна, завтра другая. Если не знаешь, куда ставить ногу — не ставь. Лес не прощает.

— Лес?

— А что ещё? Мы в лесу живём, учёный. И лес нас терпит. Пока терпит.

Она замолчала, посмотрела куда-то в угол, где паук медленно перебирал лапами. Потом снова повернулась ко мне.

— И третье. Деды.

— Это кто?

— Старики в лесу. Их много. Они живут там, в чаще. Ты их, может, увидишь, может, нет. Запомни одно: они не трогают молодых. Пока Он держит поводок.

— Кто — Он?

— Не знаю. Дядя Слава знает. Он тебе расскажет, если сочтёт нужным. А ты просто запомни: не лезь к Дедам. Не разговаривай с ними. Не смотри им в глаза. Если увидишь — замри и жди, пока уйдут. Они обычно уходят.

— А если не уйдут?

Маша посмотрела на меня серьёзно. Улыбка исчезла.

— Тогда помолись, — сказала она. — Кому угодно. Может, услышат.

Сверху послышались шаги, скрипнула лестница. Спустился мужчина — высокий, худой, в вязаном свитере. Он нёс в руках клубок проводов. Посмотрел на меня, кивнул и пошёл к верстаку.

— Лёнь, — сказала Маша. — Это Вадим. Учёный. Из города.

— Ага, — сказал Леонид, не поднимая головы.

— Он у нас немногословный, — объяснила Маша. — Но хороший. Барсика любит больше, чем меня.

Леонид хмыкнул, но не обернулся. Я смотрел на него и чувствовал себя неуютно. Не потому, что он был неприветлив — просто от него исходило странное спокойствие. Как будто он знал что-то, чего не знала даже Маша. И это знание было тяжёлым, но он нёс его легко.

— Ты надолго? — спросила Маша.

— Недели на две. До конца февраля.

— Аккуратно к Пиру поспел, — хмыкнула она. — Ну, раз так, пойдём к Славе. Он тебе комнату даст, расскажет, что можно, что нельзя. А я пока вертолёт докручу.

Она встала, потянулась, хрустнула шеей.

— Ты гаджет свой выключи, кстати. Здесь он тебе не помощник.

— Почему?

— Потому что он здесь не работает, — сказала она просто. — Не потому, что сети нет. А потому что не надо ему здесь работать. Он начинает думать лишнее. Понял?

Я посмотрел на экран. Гаджет молчал. Но в углу, где обычно показывалась иконка батареи, вместо процентов светилось слово:

«Слушай» .

Я моргнул. Слово исчезло. На его месте снова появились привычные 87%.

— Понял, — сказал я.

— Вот и молодец. Пошли.

Мы вышли из ангара. Туман стал гуще. Я оглянулся — вертолёт скрылся за воротами, и только жёлтый свет сочился из щели. Леонид так и не вышел проводить нас.

Маша шла быстро, не оборачиваясь. Я шёл за ней и думал о том, что только что услышал. «Поводок». «Дух». «Окно». Это был тот самый фольклор, за которым я приехал. Живой, неискажённый, без наслоений городской мифологии.

Но что-то было не так.

Маша рассказывала это слишком буднично. Не как бабушка у печки, которая пугает внучат страшилками, а как механик, который объясняет, как менять масло. Это была её правда. Её реальность.

— Маш, — сказал я. — А что будет, если я всё-таки подойду к Деду?

Она не остановилась. Только плечи её напряглись.

— Вадим, — сказала она тихо. — Ты умный. Я вижу. Но здесь ум не помогает. Здесь помогает только одно — не лезть, куда не просят. Запомни это. И, может, уедешь отсюда тем же, кем приехал.

Я промолчал.

Мы шли по тропе, и гаджет в моём кармане снова завибрировал. Я не стал его доставать. Я просто почувствовал, как он нагрелся сквозь ткань. И ещё я почувствовал, что кто-то смотрит мне в спину.

Я обернулся.

Тропа позади была пуста. Только туман клубился между елей. И где-то далеко, в чаще, тихо хрустнула ветка.

Я достал гаджет и открыл дневник. Пальцы немного дрожали — от холода, наверное. Я написал:

«День 1. Прибыл в пункт назначения. Местные: Маша (механик, пилот, очень разговорчивая), Леонид (её партнёр, молчун, держит паука). Первый информант: водитель автобуса Лёша.

Зафиксированные элементы локальной мифологии:

Февральское окно — период, когда вертолёты могут летать незамеченными. Связано с неким Духом.

Деды — старики, живущие в лесу. Имеют иерархию. Он держит их на поводке.

Тропы — живые, меняются.

Гаджет работает нестабильно. Странные уведомления (Слушай, Ориентация потеряна). Возможно, влияние магнитных аномалий или низких температур.

Завтра: встреча со Славой (дядя Слава, старейшина). Нужен план интервью.

P.S. Пахнет странно. Сладко. Как будто где-то гниют цветы. Февраль, а цветы. Надо будет спросить у Маши».

Я сохранил запись. Экран погас. И на мгновение, прежде чем он стал чёрным, я увидел своё отражение.

И рядом с моим лицом — ещё одно. Бледное, расплывчатое, с пустыми глазами.

Я дёрнулся. Гаджет выскользнул из рук и упал в снег.

— Ты чего? — обернулась Маша.

Я поднял гаджет, отряхнул. Экран был чист. Только моё лицо. Только снег. Только туман.

— Ничего, — сказал я. — Показалось.

Маша посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Здесь часто кажется, — сказала она. — Это нормально. Пока кажется — значит, ты ещё свой. Хуже, когда перестаёт казаться.

И пошла дальше.

Я сунул гаджет в карман и зашагал за ней. Снег хрустел под ногами. Где-то впереди, в тумане, уже виднелись крыши деревни. И из трубы одной из изб шёл густой, белый дым.

Пахло дымом. И чем-то сладким. И ещё — Белым пивом, которое я тогда не знал, но которое уже ждало меня. Февраль только начинался.

Глава 2.

Таверна дяди Серёжи

Деревня оказалась больше, чем я думал.

Из тумана сначала выплыл забор — высокий, из потемневших от времени жердей, с воротами, которые никто не запирал. Потом дома: деревянные, с резными наличниками, некоторые — в два этажа, с покосившимися крыльцами. Окна светились тёплым жёлтым светом, и от этого деревня казалась живой, будто дышала.

Маша шла быстро, рассказывая без умолку. Оказалось, она любит говорить. О чём угодно — о погоде, о вертолёте, о том, как трудно достать нормальные запчасти, о том, что Барсик вчера съел сверчка и теперь «капризничает». Я слушал, кивал, изредка задавал вопросы. Она отвечала охотно, перескакивая с темы на тему, и я ловил себя на мысли, что мне это нравится. После напряжённого молчания водителя её болтовня казалась глотком воздуха.

— А ты сам-то откуда? — спросила она, когда мы проходили мимо колодца.

— Из Питера.

— О, культурная столица. Музеи, белые ночи. Скучаешь, наверное.

— Не особо. Я по работе больше.

— А жена? Дети?

— Нет. Ни того, ни другого.

Маша посмотрела на меня с любопытством, но без осуждения.

— Холостяк, значит. Ну, это хорошо. Меньше будешь переживать, когда лес начнёт чудить.

— Лес чудит?

— Да ты не бойся. Я так, к слову. Просто у нас тут всё живое. И лес, и дома, и даже забор вон тот. Он, говорят, раньше сам ходил, на место вставал, где удобнее.

Она засмеялась. Я не понял, шутит она или нет, но тоже улыбнулся.

— А вот и таверна, — сказала она, кивая вперёд.

Таверна стояла в центре деревни, на небольшой площади. Это было большое бревенчатое здание с широкой верандой и вывеской, на которой было написано просто: «У Серёжи». Буквы выгорели, но читались легко. Из труб шёл густой белый дым, а из открытых дверей доносились голоса, смех и тихая музыка — кто-то играл на гитаре.

Маша толкнула дверь, и мы вошли.

Внутри было тепло, дымно и пахло жареным луком, хлебом и чем-то резким, спиртовым. Зал был большой, с длинными деревянными столами и лавками. У дальней стены — барная стойка, за которой стоял мужчина лет шестидесяти пяти, с седой бородой и длинными волосами, собранными в хвост. Он протирал кружку тряпкой и что-то бубнил себе под нос.

— Серёжа! — крикнула Маша. — Гость к тебе!

Мужчина поднял голову. Глаза у него были хитрые, с прищуром, как у человека, который всё видит, но не всё говорит.

— О, Машка! — Он заулыбался. — Давно не заходила. Вертолёт починила?

— Почти. Вот, Вадима привела. Из города. Учёный.

Серёжа посмотрел на меня оценивающе. Потом на Машу. Потом снова на меня.

— Учёный, значит. И что, с деньгами?

Маша закатила глаза.

— Серёжа, ну что ты сразу. Человек только приехал.

— А что такого? — не смутился он. — Я люблю людей с деньгами. Они заказывают, пьют, едят. А кто без денег — те сидят, воду пьют и мне нервы треплют. Я таких не люблю.

Он поставил кружку на стойку и подошёл ближе.

— Ну, здравствуй, учёный. Я Серёжа. Хозяин этого заведения. В прошлом — музыкант, в настоящем — трактирщик, в будущем — кто знает. Может, снова музыкант, если Белка хорошая попадётся.

— Белка? — переспросил я.

— Напиток такой. Наш, местный. Не бойся, не ядовитый. Ну, почти.

Маша подошла к стойке, достала из кармана кошелька несколько купюр и положила перед ним.

— Дай нам по кружке. И хлеба с салом. И Вадиму комнату на неделю.

Серёжа просиял. Деньги он любил.

— Будет сделано! Комнату дам хорошую, на втором этаже, окно на лес. Хлеб свежий, сало от Васи. А Белку — он подмигнул, — особенную. Михаил сегодня принёс. Свежая.

Он повернулся и пошёл куда-то вглубь здания, бормоча: «Учёный, значит. Может, и вправду с деньгами»

Маша села за стол у окна и похлопала по лавке рядом.

— Садись. Серёжа свой парень. Только не обижайся на его слова про деньги. Он так со всеми. Если ты ему понравишься — он тебе ещё и скидку сделает. А если нет — будет задирать цены и бубнить про заговоры.

— Заговоры?

— О да. У него теорий — на целую книгу. То правительство нас травит через воду, то инопланетяне вертолёты наши воруют, то Парабай вообще придумали масоны, чтобы контролировать народные массы.

— А что такое Парабай?

Маша на секунду замолчала. Потом пожала плечами.

— Праздник наш. В конце февраля. Пир Семян. Ты как раз к нему попал.

— И что на нём делают?

— Пьют. Едят. Поют песни. В общем, веселятся. Только — она понизила голос, — только это не совсем веселье. Это как бы объяснить как клапан. Понимаешь?

— Нет.

— Ну, представь котёл. Он кипит, давление растёт. Если не открыть клапан — рванёт. Вот Парабай — это клапан. Мы пьём, поём, и давление сбрасывается. Иначе — она махнула рукой, — иначе плохо будет.

— Кому плохо?

— Всем.

Серёжа вернулся с подносом: две кружки с белой жидкостью, тарелка хлеба, сало, солёные огурцы. Поставил перед нами и сел на край стола.

— Ну, учёный, рассказывай. Зачем к нам приехал? Фольклор собирать?

— Да. Меня интересуют локальные традиции, связанные с переходом зимы в весну.

Серёжа хмыкнул.

— Переход зимы в весну. Красиво сказано. Только у нас тут не переход, а как его перелом. Зима не уходит, она сдаётся. И не всегда добровольно.