Предатель, вернувшийся с того света

– Я в порядке.

– Ты не съела ни кусочка, пять раз позвонила на выключенный номер и последние полчаса разминаешь пальцами салфетку.

Я посмотрела на смятый комок в руке и положила его на стол.

– Иди домой, Давид.

– Я останусь.

– Не нужно.

– Нужно.

– Сёме бы это не понравилось.

– Сейчас не время думать, что понравилось бы Семёну.

– А мне не нравится, когда ты здесь остаёшься.

Это была ложь.

Мне нравилось слишком сильно.

Рядом с ним становилось спокойнее. Я знала, что Давид проверит дверь, уложит Максима, ответит на звонок, если я не смогу. Именно поэтому не хотела, чтобы он оставался.

– Хорошо, – сказал он после паузы. – Посижу, пока вы не уснёте, и уеду.

В ту ночь я почти не спала.

Лежала, смотрела на телефон и прислушивалась к звукам из кухни. Давид ходил тихо, один раз проверил дверь, потом долго разговаривал с кем-то вполголоса.

В семь утра ему позвонили.

Я стояла возле плиты и готовила Максиму завтрак, когда телефон завибрировал на столе. Давид увидел номер и сразу вышел в коридор.

Вернулся через несколько минут.

– Мне нужно ехать.

– Их нашли?

– Пока нет.

– Что тебе сказали?

– Нашли место, где группа попала под обстрел. Идёт проверка.

– Тела нашли?

– Не все.

У меня подогнулись ноги, и я схватилась за стол.

Давид подхватил меня, прижал к себе. Я уткнулась лицом ему в грудь и несколько секунд позволяла держать меня, потому что иначе упала бы.

Из комнаты вышел Максим.

– Мам, почему ты плачешь?

Я оттолкнулась от Давида, быстро вытерла лицо.

– Всё хорошо.

– Ты опять устала?

– Да.

– А дядя Давид тебя обидел?

– Нет, – ответила я. – Он никогда меня не обижал.

Давид отвернулся.

Следующие три дня превратились в ожидание.

Я ходила на работу, вела уроки, ставила оценки и отвечала ученикам, а телефон лежал рядом на столе. Люба помогала, когда я забывала, в каком классе должна быть, приносила кофе и не позволяла оставаться одной.

Галина Петровна, узнав об исчезновении сына, сначала закричала, что это ошибка. Потом обвинила военных, командование, государство и, наконец, меня.

– Я говорила, не пускай его! – рыдала она. – Ты жена или кто? Не могла удержать собственного мужа?

Я слушала и не спорила.

Каждое её слово попадало точно в ту боль, которую я сама растравляла внутри.

На четвёртый день к школе подъехала военная машина.

Я увидела её из окна учительской.

Рядом стояла Люба и что-то рассказывала про контрольные, но голос подруги исчез. Весь мир за стеклом двигался, а я смотрела, как из машины выходят двое мужчин в форме.

Один из них был Давид. Он поднял голову и увидел меня в окне.

Я поняла всё до того, как они вошли в школу.

Дверь учительской открылась. Давид вошёл первым. За ним появился незнакомый офицер с папкой в руках.

Я попятилась.

– Наталья Ивановна Смирнова? – спросил он.

– Нет.

Мужчины замерли.

– Вы ошиблись, – продолжила я. – Это не я.

Люба схватила меня за руку.

– Наташа…

– Пусть уходят.

Давид подошёл.

– Мне очень жаль.

– Не говори.

– Наташ…

– Я сказала, не говори!

Офицер открыл папку.

– Ваш муж, Семён Викторович Смирнов, погиб при выполнении боевого задания.

Я закрыла уши ладонями, но услышала каждое слово.

Тело опознали. Дата гибели. Соболезнования. Помощь семье. Какие-то документы.

Я смотрела на губы офицера и не понимала, как он может произносить всё это таким обычным человеческим голосом.

Семён не мог погибнуть.

Он должен был вернуться, отдать долги и купить Максиму обещанный бинокль. Мы должны были поссориться из-за денег, потом помириться. Я должна была однажды набраться смелости и рассказать ему правду.

Теперь он умер, так и не узнав, что Максим не его сын.

Умер, считая меня женой, которой можно доверять.

Я почувствовала руки Любы, услышала голос Давида, но уже не могла разобрать слов.

Пол ушёл из-под ног.

Последнее, что я увидела перед тем, как потерять сознание, – лицо Давида.

Он смотрел на меня с такой болью, словно вместе с Семёном погибло всё, что мы ещё могли спасти.

Глава 12. Давид

Люба подхватила Наташу с одной стороны, я – с другой, но ноги её уже не держали, она безвольно осела между нами. Офицер с папкой отступил, освобождая место.

– Воды принесите! – распорядилась Люба. – И медсестру позовите, только быстро!

Я поднял Наташу на руки и уложил на старый диван возле окна. Она была пугающе бледной, губы потеряли цвет, а ресницы дрожали, будто даже без сознания она пыталась убежать от услышанного.

Мне хотелось наклониться, прижать её к себе и сказать, что произошла ошибка.

Не потому, что я верил в ошибку, а потому что не знал, как иначе смотреть на женщину, у которой только что отняли мужа.

Моего друга, человека, которого я ещё недавно вытаскивал из подвала, ругал за долги и провожал на вокзале. Я злился на Семёна столько времени, что почти забыл: за всеми его поступками стоял человек, с которым мы прошли училище, первые командировки в горячие точки и те годы, когда каждый из нас был уверен, что смерть существует где-то далеко и обязательно выбирает кого-нибудь другого.

Теперь Семёна не было, а я всё ещё чувствовал злость.

За Наташу, за Максима, за долги, кредит, обещания и страх, который он оставил после себя.

Наверное, на мёртвых нельзя злиться? Но у меня не получалось перестать.

В учительскую вбежала женщина в белом халате, за ней появилась молоденькая учительница с бутылкой воды. Медсестра попросила всех отойти, проверила пульс Наташи и поднесла к её носу ватку с нашатырём.

Наташа застонала, дёрнула головой и открыла глаза. Сначала посмотрела на потолок, потом на Любу и только после этого увидела меня.

– Это неправда, – произнесла она.

Я опустился перед диваном.

– Наташ…

– Скажи, что они ошиблись.

В комнате находилось человек восемь, но никто не издал ни звука.

– Идентификация проведена, – осторожно начал офицер.

Наташа резко повернула голову.

– Я не вас спрашиваю.

Он замолчал, и она снова посмотрела на меня.

– Давид, ты его знаешь. Ты сам говорил, что Семён всегда выкручивается. Скажи им, что он не мог погибнуть.

Я мог соврать ещё один раз. Уверенно произнести, что всё нужно перепроверить, что документы иногда путают, что закрытый гроб ещё ничего не доказывает.

Но в последнее время было столько вранья от Семёна, что добавлять ещё и моё было преступлением.

– Я видел документы, – ответил я. – Ошибки нет.

Наташа закрыла глаза. По её щеке медленно скатилась слеза. Она не всхлипнула, не закричала, просто лежала и дышала так, словно каждый вдох причинял боль.

– А тело? – спросила она через несколько секунд.

– Доставят через два дня.

– Я хочу его увидеть.

Офицер снова заговорил:

– Наталья Ивановна, состояние останков не позволяет провести обычное прощание. Гроб будет закрытым.

Она посмотрела на него непонимающе.

– Как это – не позволяет?

– Был сильный обстрел.

– Но вы говорите, что его опознали.

– По личным вещам, жетону и результатам экспертизы.

– Значит, я должна поверить бумаге и похоронить закрытый ящик?

– Наташа, – Люба села рядом и обняла её за плечи, – сейчас не надо об этом думать.

– А когда надо? Через два дня? У меня два дня, чтобы объяснить сыну, что его отец умер, выбрать гроб, кладбище и одежду для похорон. Интересно, какую одежду выбирают, если гроб закрытый?

Голос у неё оставался спокойным, но от этого становилось страшнее.

Медсестра попросила принести сладкий чай и начала рассказывать о давлении, покое и таблетках. Наташа слушала её с отстранённым выражением, будто женщина говорила не с ней.

Я вышел в коридор и позвонил Лёхе.

– Нужна помощь с похоронами.

Он подхватился сразу:

– Скажи, что делать.

– Узнай по месту на военном кладбище, транспорту и документам. Наташу не дёргай, всё через меня.

– Понял. Ты сам как?

Я посмотрел на детей, столпившихся возле кабинетов. Они притихли, провожая меня любопытными и испуганными взглядами. Наверняка слух уже разлетелся по всей школе.

– Потом.

– Давид, он был и моим другом.

– Я знаю.

– Его матери уже сообщили?

– Нет. Сейчас поеду к ней.

– Один?

– Наташу отвезу домой. Потом заеду к Галине Петровне.

Лёха выругался себе под нос.

– Она тебя с говном сожрёт.

– Пусть.

Когда я вернулся, Наташа уже сидела. Люба держала её за руку, медсестра измеряла давление, а офицер раскладывал документы на столе.

– Я ничего сейчас подписывать не буду, – сказала Наташа.

– Сегодня от вас ничего не требуется. Мы оставим контакты, с вами свяжутся по вопросам выплат и организации похорон.

При слове «выплат» Наташа вздрогнула.

– Да идите вы к чёрту со своими выплатами!.

– Наталья Ивановна, существуют установленные законом…

– Я сказала, мне ничего от вас не нужно.

Офицер замолчал.

Я видел, что он не хотел причинить ей боль. Он просто выполнял работу, которую никто не согласился бы выполнять добровольно.

– Мы разберёмся потом, – вмешался я. – Оставьте бумаги мне.

Он кивнул, сложил документы в папку и протянул её.

Наташа посмотрела на меня.

– Почему тебе?

– Потому что сейчас ты не обязана этим заниматься.

– А ты обязан?

Я не нашёл, что ответить.

Обязан ли друг устраивать похороны человека, на которого злился до самой его смерти? Обязан ли отец, не имеющий права называться отцом, объяснять мальчику, почему больше не вернётся тот, кого он всю жизнь называл папой?

Нет.

Но если не я, то кто?

Глава 13. Давид

До дома Смирновых мы ехали втроём. Люба сидела сзади и всю дорогу что-то писала в телефоне, отменяя Наташины уроки, разговаривая с директором и договариваясь, чтобы Максима забрали из сада позже.

Возле подъезда Наташа неожиданно попросила:

– Давайте сначала заедем за сыном.

– Не надо, – возразила Люба. – Ты хоть немного придёшь в себя.

– Я должна сказать ему сама.

– Не сегодня.

– А когда? Он спросит, где папа. Что мне отвечать?

Я остановил машину, но не заглушил двигатель.

– Наташ, давай я заберу Максима и привезу позже.

– Нет.

– Ты сейчас еле сидишь.

– Он мой сын.

– Никто не спорит.

– Тогда не решайте за меня, когда мне с ним разговаривать.

Она открыла дверь. Я вышел следом.

До сада Наташа дошла сама, хотя я видел, что ноги у неё дрожат. У входа она остановилась, достала зеркальце и попыталась привести лицо в порядок. Вытерла размазавшуюся тушь, собрала волосы, несколько раз глубоко вздохнула.

– Нормально выгляжу? – спросила она.

Люба ничего не ответила.

– Наташенька…

– Он не должен испугаться.

– Ты выглядишь нормально, – соврал я.

Максим выбежал из группы с рисунком в руках.

– Мама! А я сегодня…

Он замолчал, увидев нас троих.

– Что случилось?

– Ничего, – быстро ответила Наташа. – Мы решили забрать тебя пораньше.

– А папа позвонил?

Она замерла.

Я видел, как ей трудно заставить себя дышать.

– Дома поговорим, солнышко.

Максим сразу насторожился.

– Он не вернётся?

Дети иногда задавали вопросы, к которым взрослые готовились часами, а потом всё равно не находили ответа.

Наташа присела перед ним и взяла за руки.

– Папа погиб.

Мальчик нахмурился.

– Как дедушка Витя?

– Да.

– Совсем?

Наташа прижала его к себе.

– Совсем.

Максим не заплакал. Сначала просто стоял в её объятиях, потом отстранился и посмотрел на меня.

– Дядя Давид, мама ошиблась?

Я опустился рядом.

– Нет, боец.

– Но папа обещал приехать.

– Я знаю.

Я посмотрел на Наташу. Она уже плакала, не скрывая слёз.

Максим подумал, а потом вдруг ударил меня маленьким кулаком в плечо.

– Ты же тоже военный, дядя Давид! Почему ты его не спас?

Удар почти не чувствовался, но я не отстранился.

– Не смог.

– Ты всегда всё можешь!

– Не всегда.

Он ударил ещё раз, потом ещё, пока Наташа не попыталась его остановить.

– Не трогай, – сказал я.

Максим бил меня и плакал, захлёбываясь, повторяя, что папа обещал, что взрослые должны выполнять обещания, что он не хочет закрытый гроб и не будет больше кататься на велосипеде.

Я позволял ему.

Если для того, чтобы пережить эту минуту, мальчику нужно было найти виноватого, я подходил лучше остальных.

В машине он уснул, уткнувшись лицом Наташе в бок. Она гладила его по волосам и смотрела в окно.

– Может, побудете сегодня у меня? – предложила Люба.

– Нет. Максим должен спать дома.

– Тогда я у вас переночую. Наташа, я не оставлю тебя одну.

– Я тоже останусь, – сказал я.

Она подняла глаза.

– Зачем?

– На всякий случай.

– Какой ещё случай может произойти хуже этого?

Я не ответил.

Люба открыла дверь, и мы поднялись в квартиру. Максим проснулся, когда я брал его на руки, но только обхватил меня за шею и снова закрыл глаза.

Я отнёс его в детскую, раздел и уложил на кровать.

Мальчик во сне нахмурился. Такой же складкой между бровями хмурился я сам, и каждый раз, замечая это сходство, чувствовал одновременно счастье и боль.

Мне хотелось сказать ему, что он не остался без отца, что где-то рядом существует мужчина, готовый отдать за него всё.

Но это было не моё решение. И уж точно сейчас не время.

На кухне Люба заставляла Наташу выпить чай.

– Мне нужно позвонить Галине Петровне, – сказала Наташа.

– Я сам съезжу, – предложил я.

– Она должна услышать от меня.

– После того, как обвинила тебя в отъезде Семёна?

– Она его мать.

– Поэтому я и поеду.

– Давид, пожалуйста. Хватит решать.

Я сел напротив.

– Хорошо. Поедем вместе.

До дома Галины Петровны добирались почти час. Люба осталась с Максимом. Наташа всю дорогу молчала, только сжимала в руках платок, который сунула ей подруга.

Свекровь открыла не сразу.

– Что случилось? – спросила она, увидев нас. – Почему Семён не отвечает?

Наташа побледнела. Я вошёл первым, чтобы она не упала прямо на лестнице.

– Давайте пройдём в комнату.

– Не надо мне указывать, куда проходить в собственной квартире. Где мой сын?

– Галина Петровна…

Она посмотрела на моё лицо и вдруг отступила.

– Нет.

– Сегодня пришло официальное подтверждение.

– Нет!

– Семён погиб при выполнении задания.

Она схватилась за дверной косяк.

– Вы врёте.

– К сожалению…

– Вы оба врёте!

Галина Петровна повернулась к Наташе.

– Что ты натворила?

– Мама…

– Не называй меня мамой! Я говорила тебе не отпускать его? Говорила, что он поехал из-за твоих бесконечных претензий и долгов?!

Я шагнул между ними.

– Долги сделал Семён.

– Замолчи! Ты всегда его ненавидел, потому что завидовал. Он создал семью, а ты так и остался один.

Удар пришёлся точно, но я только сжал кулаки.

– Сейчас не время.

– А когда время? Когда его в землю закопают?

Наташа стояла за моей спиной.

– Я пыталась его остановить, – сказала она едва слышно.

Галина Петровна услышала.

– Плохо пыталась! Хорошую жену муж не бросает и на войну за деньгами не уезжает. Это ты его довела. Ты вечно была недовольна: денег мало, дома его нет, ребёнком не занимается. Допилила, сука?

– Хватит, – произнёс я.

– Ты мне рот не закрывай!

– Тогда я выведу Наташу.

– Забирай! Тебе только этого и надо было. Дождался, пока друг погибнет, и уже рядом с его женой крутишься!

Наташа вздрогнула. Я видел, как обвинение попало в неё, как напомнило о том, о чём мы оба старались не думать.

– Галина Петровна, вы потеряли сына, поэтому я сейчас промолчу, – сказал я. – Но если ещё раз назовёте Наташу виноватой, разговор будет другим.

– Угрожаешь матери своего друга?

– Защищаю его жену.

– От кого? От правды?

Наташа развернулась и вышла.

Я догнал её возле подъезда. Она дошла до скамейки и села, закрыв лицо руками.

– Не слушай её.

– Она права.

– Нет.

– Я взяла кредит. Собрала его. Не остановила.

– Он взрослый мужчина.

– Он уехал из-за долгов.

– Которые сделал сам.

– А если бы я раньше ушла от него? Если бы перестала давать деньги и верить обещаниям, он, может быть, одумался бы.

– Или уехал раньше.

Она подняла голову.

– Ты всегда его оправдывал, а теперь оправдываешь меня.

– Я никого не оправдываю. Просто не позволю тебе взять на себя чужую вину.

Меня самого оправдать было некому. Смерть Семёна не освобождала меня.

Она навсегда оставляла между мной и Наташей человека, которого мы оба предали ещё при жизни и которого теперь уже невозможно было попросить о прощении.

Глава 14. Наташа

На снимке Сёма был в форме, серьёзный и красивый, хотя в жизни почти никогда так не смотрел. Обычно улыбался широко, немного нахально, словно заранее знал, что ему простят любую выходку.

Я стояла посреди ритуального зала и пыталась понять, как человек мог превратиться в фотографию.

Теперь вместо него передо мной стоял закрытый гроб.

Мне говорили, что так будет лучше.

Не нужно смотреть.

Нужно запомнить его живым.

Только я не хотела запоминать Семёна красивым мужчиной с официальной фотографии. Хотела увидеть его настоящего. Убедиться, что внутри лежит именно он, а не чужой человек, чьё имя по ошибке вписали в документы.

– Наташ, не стой здесь одна, – тихо сказала Люба.

Она подошла и накинула мне на плечи пальто, хотя в помещении было тепло.

– Я не одна.

– Ты понимаешь, о чём я.

За спиной двигались люди, переговаривались вполголоса, расставляли цветы. Давид с самого утра решал вопросы с кладбищем, транспортом и военными. Он почти не подходил ко мне, но я всё время чувствовала его рядом.

Если кто-то требовал от меня документы, появлялся Давид.

Если звонил телефон, он отвечал.

Если люди спрашивали, куда поставить венки или когда выезжать на кладбище, смотрели на него.

Мой муж лежал в гробу, а обязанности главы семьи выполнял другой мужчина.

От этой мысли становилось стыдно, хотя сил отказаться от помощи у меня не было.

– Где Максим? – спросила я.

– С моей сестрой в машине. Я сказала, что приведу его позже.

– Почему не сейчас?

– Потому что ему пять лет. Пусть побудет подальше от всей этой суеты.

– Он хочет попрощаться с папой.

– Попрощается перед выездом.

Я посмотрела на подругу.

– Ты тоже решаешь за меня?

Люба сжала губы.

– Я пытаюсь помочь. Ты уже три дня почти не спишь, ничего не ешь и вздрагиваешь от каждого телефонного звонка. Прости, что не позволяю пятилетнему ребёнку несколько часов смотреть, как его мать разрывается на части.

– Я не разрываюсь.

– Конечно. Ты просто стоишь и смотришь на гроб так, будто собираешься открыть его голыми руками.

Я отвернулась.

Эта мысль действительно приходила мне в голову.

Ночью я проснулась от уверенности, что Семён жив. Не приснился, не привиделся, а именно жив. Где-то далеко, раненый, без документов и связи. Он пытается добраться домой, а мы собираемся похоронить чужое тело.

Потом вошла Галина Петровна.

Её вели под руки две женщины. Свекровь была в чёрном платке и длинном пальто, а за последние несколько дней словно постарела лет на десять. Увидев гроб, она издала страшный, нечеловеческий звук и бросилась вперёд.

– Сыночек! Сёмочка!

Люди расступились.

Галина Петровна упала возле гроба на колени, прижалась лицом к крышке и зарыдала так громко, что у меня заложило уши.

– Как же ты меня оставил? Кто тебя туда отпустил? Кто позволил тебе уехать?

Я закрыла глаза, Люба взяла меня за локоть.

– Не подходи пока.

– Я должна.

– Ты ничего ей не должна.

Но я всё равно пошла. Галина Петровна услышала мои шаги и подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, платок съехал набок.

– Это ты, – произнесла она.

Я остановилась.

– Галина Петровна…

– Ты его убила.

В зале стало тихо.

– Не надо сейчас, – попросила я.

– А когда надо? Когда его закопают? Ты ведь этого хотела. Вечно была им недовольна, вечно пилила, требовала деньги. Он из-за тебя туда поехал!

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Давид оказался рядом раньше, чем я успела ответить.

– Галина Петровна, успокойтесь.

– А ты вообще молчи! – она резко поднялась, оттолкнув женщин, которые пытались помочь. – Тоже хорош. Друг называется. Крутился вокруг его жены, пока Сёмочка жизнью рисковал.

– Сейчас похороны вашего сына. Не превращайте их в скандал.

– Я превращаю? Это она должна была лежать там вместо него!

Люба громко ахнула.

Я смотрела на свекровь и ничего не чувствовала. Ни боли, ни злости. Только усталость.

Возможно, она была права.

Не в том, что мне следовало умереть, но во всём остальном.

Я знала об азартных играх мужа и всё равно давала ему деньги. Брала кредиты. Верила обещаниям. Купила экипировку и проводила на войну.

Если бы я отказалась, Семён мог остаться дома.

Если бы ушла после первого проигрыша, ему некого было бы спасать и не перед кем изображать героя.

Если бы шесть лет назад я не вернулась к нему после ночи с Давидом, наша жизнь сложилась бы иначе.

Семён не воспитывал бы чужого ребёнка, не пытался бы обеспечить семью, построенную на моей лжи.

– Простите меня, – сказала я.

Давид резко повернул голову.

– Наташа, не надо.

– А что мне остаётся? Её сын умер.

– Это не твоя вина.

– Не тебе решать! – закричала Галина Петровна. – Ты её покрываешь, потому что только и ждал, когда Семёна не станет.

Давид шагнул к ней, и я схватила его за руку.

– Не надо.

Он посмотрел на мои пальцы на своём запястье и остановился.

– Уведите Галину Петровну, – потребовала Люба. – Ей плохо, она не понимает, что говорит.

– Всё я понимаю! – свекровь указала на меня дрожащей рукой. – Она ещё на похоронах моего сына с его другом обжимается. Вы ещё сексом займитесь на его гробу.

Я сразу отпустила Давида. Он не позволил мне отойти, обнял за плечи и повернулся к Галине Петровне.

– Ещё одно слово, и вы будете прощаться с сыном отдельно от остальных.

– Ты меня выгонишь?

– Если понадобится.

Свекровь снова зарыдала, но женщины всё-таки увели её в сторону. Люди зашевелились, заговорили, делая вид, что ничего не произошло.

Давид развернул меня к себе.

– Пойдём отсюда.

– Куда?

– На улицу. Тебе нужно подышать.

– Скоро прощание.

– До него ещё полчаса.

Он вывел меня через боковую дверь. На улице моросил мелкий дождь, холодный ветер бросил в лицо влажные капли.

Я вдохнула полной грудью, но легче не стало.

– Мы обязаны до конца жизни делать вид, что ничего не случилось шесть лет назад?

Он резко посмотрел на меня.

– Тише.

– Боишься, что кто-нибудь услышит?

– Боюсь, что ты скажешь то, о чём потом пожалеешь.

Я уже жалела.

О той ночи.

О свадьбе.

О каждом дне молчания.

Но сильнее всего – о том, что смотрела сейчас на Давида и хотела прижаться к нему. Не как вдова, которой нужна поддержка. Как женщина, слишком долго запрещавшая себе думать о нём.

Глава 15. Наташа

Прощание прошло как в тумане.

Военные говорили о мужестве и долге. Стреляли в воздух. Кто-то передал мне сложенный флаг. Я держала Максима за руку, пока он смотрел на гроб и шептал, что папа там не поместится, потому что он высокий.

Когда гроб начали опускать, сын вдруг вырвался и бросился вперёд.

– Папа! Папочка!

Давид успел перехватить его возле могилы. Максим бился в его руках, плакал и тянулся к гробу.

– Отпусти! Папа там! Он боится темноты!

Я не смогла подойти, ноги не слушались.

Давид прижал сына к груди, говорил что-то тихое, а я смотрела на них и думала, что человек, которого Максим называл отцом, уходит под землю, а настоящий отец держит его на руках.

Эта мысль была такой чудовищной, что меня затошнило.

После похорон мы сидели за поминальным столом. Люди вспоминали Сёму и говорили, что время лечит.

Я не понимала, откуда они это знают.

Люба следила, чтобы я ела. Давид занимался гостями, разговаривал с военными, выводил Галину Петровну на улицу подышать, когда она снова начинала обвинять меня.