В руках у Суккуба

– Не ожидала, что заключённые здесь вежливые.

– Я не всегда был заключённым.

– А кем был?

– Живым человеком с плохими решениями.

– Ты не человек.

– В широком смысле.

Он снова садится у стены. Я возвращаюсь на своё место.

– Как тебя зовут?

– Ты долго не спрашивала.

– У меня были другие вопросы.

– И куда они делись?

– Стало понятно, что ответов всё равно не будет.

– Зрелый подход.

Он проводит языком по разбитой губе.

– Касиал.

Имя звучит знакомо, потому что тюремщики произносили его у двери.

– Почему они тебя боятся?

– Они всех боятся. Работа такая.

– Тебя посадили в самую нижнюю камеру. На тебе больше цепей, чем нужно. Когда открывали дверь, все отступили.

– Ты наблюдательная.

– Иногда.

– Тогда должна заметить: если бы я хотел напугать тебя, уже сделал бы это.

– Это тоже может быть способом напугать.

Касиал улыбается.

– Верно.

– За что ты здесь?

Улыбка исчезает. Не резко. Просто уходит.

– За то, что оказался неудобен.

– Это не преступление.

– В Люксурии зависит от того, кому именно ты неудобен.

– Тебя судили?

Он смотрит на стену, где вырезаны линии.

– Да.

– И?

– Суд решил, что я виновен.

– В чём?

– Сегодня ты задала достаточно вопросов.

– Это ты решаешь?

– Нет. Но завтра у нас, возможно, будет много времени.

– Почему возможно?

Он поднимает руку. Цепь звенит.

– Потому что меня должны казнить.

За дверью снова проходят стражники. Один смеётся. Касиал замолкает, пока шаги не удаляются.

– Когда? – спрашиваю я.

– Скоро.

– Ты говоришь так, будто обсуждаешь дождь.

– Я никогда не видел дождя.

– Что?

– В Люксурии он не идёт. Влага поднимается из нижних рек, но с неба ничего не падает. На севере бывает чёрный снег. Его я видел.

Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит ли. Похоже, нет.

– У нас дождь обычный.

– В твоём мире?

– Да.

– Расскажешь?

Вопрос застаёт меня врасплох.

– О дожде?

– О чём захочешь.

– Зачем?

Касиал устраивается удобнее, насколько позволяют цепи.

– Потому что перед казнью мне предлагают суп, воду и человеческую девушку из мира без магии. Суп я уже знаю.

Я смотрю на миску у двери. В ней густая серая масса, сверху плавает что-то зелёное. Есть не хочется.

– Дождь мокрый, – говорю я.

– Сильное начало.

– Ты сам попросил.

– Продолжай.

Я рассказываю. Не о разломе, не о маме и не о поисках. Просто о том, как дождь стучит по подоконнику. Как вода собирается у бордюра и машины обливают прохожих. Как мокрые волосы прилипают к лицу. Как в школе все пахнут сырой одеждой. Касиал слушает, не перебивая.

Иногда задаёт простые вопросы: какого цвета небо, почему люди не укрывают улицы, можно ли собирать воду? Я отвечаю. Разговор никуда не ведёт. Не раскрывает тайн, не спасает нас, не меняет решения королевы, которая даже не знает моего имени.

Он просто идёт. Через некоторое время я замечаю, что перестала дрожать. Светящийся шар под потолком тускнеет.

Касиал кивает на лежанку.

– Спи там.

– А ты?

– Я привык к полу.

– Это твоя камера.

– Какая щедрость.

– Я серьёзно.

– Я тоже. Лежанка слишком короткая, цепь на шее тянет, если поворачиваюсь. На полу удобнее.

Я не верю, но спорить нет сил. Ложусь на каменную плиту. Она жёсткая, под голову приходится подложить руку. Железная лента на шее мешает. Рубаха задирается, от стены тянет холодом. Касиал закрывает глаза.

– Ты правда ждёшь казни? – спрашиваю я.

– Правда.

– И можешь спать?

– Нет.

– Тогда зачем закрыл глаза?

– Чтобы не смотреть на потолок.

Я смотрю вверх. В камне над нами тонкая трещина. В ней застрял сухой стебелёк, неизвестно каким образом попавший в нижнюю тюрьму. Он качается от движения воздуха.

– Там трава, – говорю я.

– Где?

– В потолке.

Касиал открывает глаза, находит стебель.

– Это не трава.

– А что?

– Хвост пещерной мыши.

Я резко приподнимаюсь. Он тихо смеётся.

– Шутка.

– Всё-таки плохие шутки ещё не закончились.

– Я берегу запас.

Я снова ложусь. Проходит несколько минут.

– Ника, – произносит он в темноте.

– Что?

– Когда придут за мной, держись у дальней стены.

– Почему?

– Просто держись.

Я хочу спросить ещё, но его лицо уже скрыто полумраком. За стенами дворца гремит новый удар. С потолка падает пыль.

Касиал не вздрагивает. Я закрываю глаза и впервые с момента перехода засыпаю не одна.

ГЛАВА 8. ИЗМЕННИК КОРОНЫ

Касиал оказывается прав: утром за ним приходят.

Я понимаю, что наступило утро, только потому, что светящийся шар под потолком становится ярче. Здесь нет окон, и время приходится угадывать по тюремным привычкам. Сначала где-то в коридоре звенят ключи. Потом открывают заслонки в дверях. Кто-то требует воды. Кто-то ругается. В соседней камере опять поют три одинаковые ноты, и на третьем повторе голос срывается.

Касиал сидит у стены с закрытыми глазами. Он не спал. Я тоже почти не спала, хотя несколько раз проваливалась в короткие, липкие сны: камень в пещере, мама у окна, крылья Вейры над серой травой. Каждый раз просыпалась от собственного движения и несколько секунд не понимала, почему на шее металл. Ноги затекли. Поясница ноет от каменной лежанки. Во рту привкус старой воды.

– Они идут, – говорит Касиал.

Шагов я ещё не слышу.

– Откуда ты знаешь?

– Замолкли верхние камеры.

Я прислушиваюсь. Он прав. За дверями стало тихо. Касиал поправляет разорванный рукав. Движение обычное, почти домашнее, если не считать цепей на руках. На щеке после вчерашнего допроса выступил ещё один синяк. Тёмный, с зеленоватым краем.

– Ты сказал держаться у дальней стены.

– И сейчас говорю.

– Что они будут делать?

– Проверят печати. Потом снимут две цепи и добавят одну.

– Зачем?

– Чтобы я мог идти.

– Куда?

Касиал смотрит на дверь.

– Сегодня – в зал очищения.

– Звучит нехорошо.

– Здесь умеют называть неприятные места так, будто туда хочется попасть.

Замки начинают открываться. Я спускаю ноги с лежанки.

– Это казнь?

– Подготовка.

– Ты говорил, что казнь скоро. Насколько скоро?

Он не отвечает. Дверь открывается на ширину ладони. В щели появляется металлический стержень. По нему пробегает синий свет, перескакивает на цепи Касиала. Он вздрагивает, но лица не меняет. Только пальцы сжимаются.

Я встаю.

– Что вы делаете?

Стражники снаружи слышат чужую речь и не понимают. Один говорит что-то другому. За дверью тихо смеются. Касиал качает головой.

– Стена, Ника.

Дверь распахивается. В камеру входят четверо. Впереди тюремщик в кожаном жилете, тот самый, что вчера спорил у двери. За ним двое в дворцовых доспехах. Последним – высокий мужчина в серой одежде, без оружия. На его лбу нарисована вертикальная красная черта. Он пахнет травами и горячим воском.

Тюремщик показывает мне на дальний угол. На этот раз перевод не нужен. Я отхожу.

Мужчина с красной чертой присаживается перед Касиалом. Касается пальцами одного звена. Произносит длинную фразу, похожую на молитву. Цепь у левого запястья раскрывается. Касиал не двигается.

Вторую снимают с лодыжки. Вместо неё пристёгивают короткую цепь к поясу стражника. Мужчина с красной чертой осматривает металлический ошейник. Находит под ним кровь. Вытирает её белой тканью, смазывает кожу густой чёрной мазью.

– Заботливые, – говорю я.

Касиал переводит взгляд на меня.

– Это чтобы я не умер раньше срока.

Мужчина поднимает голову. Понял ли он смысл по следу перевода или только уловил тон – не знаю. Что-то говорит Касиалу.

– Что?

– Просит меня не волновать человеческую пленницу.

– А сам не может сказать?

– Он считает твою речь нечистой.

– Передай, что я переживу.

Касиал произносит несколько слов на общей речи. Мужчина с чертой смотрит на меня и отвечает.

– Он говорит, что в этом сомневается.

– Милый человек.

– Храмовник.

– Это многое объясняет?

– Почти ничего.

Тюремщик дёргает цепь у пояса. Касиал поднимается. Сначала медленно. Ноги после долгого сидения слушаются плохо. Он опирается ладонью на стену, но через секунду выпрямляется. Даже в цепях оказывается выше всех в камере.

Стражник справа отступает. Касиал замечает. На разбитой губе появляется слабая улыбка.

– Ты правда можешь вырваться? – спрашиваю я.

– Нет.

– Тогда почему они тебя боятся?

– Однажды я мог.

Его выводят. Я иду следом, но тюремщик преграждает путь.

– Я хочу с ним.

Мужчина показывает на лежанку и дверь.

– Мне нужно знать, что происходит.

Тюремщик говорит что-то короткое. Касиал останавливается в коридоре.

– Он велит тебе ждать.

– Я поняла. Не хочу.

– В этом месте желания хранят для особых случаев.

– Касиал.

Стражник дёргает цепь. Он делает шаг, потом всё же оборачивается.

– Вернёшься? – спрашиваю я.

За моей спиной звякает миска. Совсем обычный звук. Из-за него вопрос кажется ещё глупее. Касиал смотрит на меня чуть дольше.

– Сегодня – да.

Его уводят. Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

Сначала хожу по камере. Четыре шага к двери, четыре обратно. Потом шесть по диагонали. Касиал вырезал на стене не все отметки: часть принадлежит кому-то другому. Его линии ровнее и глубже. Я нахожу место, где камень исцарапан одним знаком – кругом, разорванным снизу. Такой след остался на ладони Майрена после Очарования. Касаюсь борозды.

Ничего не происходит. Потом сажусь у стены и жду. День в темнице тянется не часами. Звуками.

Воду приносят один раз. Пожилой тюремщик, которого я раньше не видела, оставляет кувшин и кусок тёмного хлеба. На мои вопросы не отвечает. Позже где-то кричит женщина. Долго, с одинаковыми паузами, будто боль приходит волнами. Потом крик обрывается. По коридору проносят что-то тяжёлое. Капает вода.

Свет под потолком тускнеет, снова становится ярче. Я думаю о Касиале больше, чем должна думать о человеке, которого знаю несколько часов. Нет, не о нём самом. О его казни.

Так проще.

В моём мире казнь – слово из новостей, истории, споров взрослых. Здесь она сидит со мной в камере, оставляет кровь на металлическом ошейнике и умеет рассказывать о дожде. Я не знаю, виновен ли Касиал. Не знаю даже, настоящее ли имя он назвал. Но тюремщики боятся его, храмовник следит, чтобы он не умер раньше времени, и всё это плохо сочетается с правосудием.

Когда замки снова открываются, я уже стою у двери. Касиала вталкивают внутрь. Он падает на одно колено.

Цепи звенят. На этот раз к стене пристёгивают обе руки и ошейник. Тюремщик проверяет кольца, потом выходит. Дверь закрывается. Касиал остаётся на полу.

На висках у него пот. Чёрная рубаха прилипла к спине. По левой руке от локтя до запястья идёт красная полоса, словно кожу обвили раскалённой проволокой. Я подхожу.

– Не трогай цепи, – говорит он.

– Что они сделали?

– Убедились, что Пустота меня примет.

– Я ничего не поняла.

– Это нормально.

Он пытается сесть. Я подхватываю его под плечо. Касиал резко замирает. Под моей ладонью его тело горячее, чем должно быть. Мышцы напряжены.

– Убери руку, – произносит он тихо.

Я отпускаю.

– Больно?

– Не поэтому.

– А почему?

Он усаживается сам, приваливается к стене.

– Ты человек. Я инкуб. Кожа к коже иногда усложняет разговор.

Я вспоминаю тепло от Вейриного прикосновения и руку Майрена на затылке.

– Ты собирался на меня воздействовать?

– Нет.

– Тогда что должно было случиться?

– Ничего, если я держу себя в руках.

– Ты держишь?

Касиал смотрит на меня. Серый глаз кажется темнее. В камере пахнет горячим камнем и чем-то горьким, как кожура цитруса.

– Сейчас – хуже, чем обычно.

Я отхожу на шаг. Он отворачивается первым.

– Они применили Очарование?

– Храмовники не используют Очарование.

– Что за Пустота?

– Сядь, Ника.

– Я и стоя могу слушать.

– А я не могу объяснять, пока ты ходишь передо мной.

Я сажусь на край лежанки. Касиал закрывает глаза. Дыхание постепенно выравнивается.

– Поцелуй Пустоты – старый способ казни, – говорит он. – Его использовали до основания короны. Осуждённого ставят в круг, снимают защитные печати и открывают проход туда, где магия не живёт.

– В другую пещеру?

– Нет.

– В другой мир?

Он думает.

– Возможно. Никто не возвращался, чтобы уточнить.

– А «поцелуй»?

– Красивая часть названия. В действительности Пустота сначала забирает силу. Потом память. Тело она забирает последним.

Я смотрю на красный след на его руке.

– Сегодня они проверяли, сработает ли это?

– Да.

– И?

– Сработает.

Он говорит спокойно, но левая рука дрожит. Касиал прячет её между коленями.

– За что тебя приговорили?

– Я говорил: оказался неудобен.

– Это не ответ.

– Другого у меня может не быть.

– Тогда я спрошу иначе. В чём тебя обвиняют?

Он долго молчит. За дверью кто-то медленно проходит по коридору. Скрипит подошва. Звук удаляется.

– В убийстве, – наконец говорит Касиал.

– Кого?

– Посла.

– Какого посла?

– Человеческого.

Я сначала думаю, что след перевода исказил смысл.

– Ваш город воюет с людьми.

– Война не мешает переговорам. Иногда помогает начать их быстрее.

– Вы вели переговоры о мире?

– Пытались.

Касиал смотрит на свои цепи.

– Шесть месяцев назад на северной границе встретились представители короны и человеческих земель. Тайно. Без знамён, без армий. Посол людей привёз предложение о прекращении нападений на три лунных цикла. Мы должны были обменяться пленными и открыть дорогу для лекарей.

– Кто такие «мы»?

– Те, кто считал, что войну можно остановить раньше, чем она съест оба народа.

– Ты был на переговорах?

– Да.

– В каком качестве?

Он улыбается краем губ.

– Не самое важное.

– Для тебя все важные ответы почему-то оказываются не самыми важными.

– Это привычка.

– Плохая.

– Согласен.

Я жду. Касиал не продолжает.

– Посла убили там?

– В ночь после второго дня переговоров. Ему перерезали горло в запертой комнате. На пороге нашли мой клинок. На теле – след моего Очарования.

– Ты его убил?

– Нет.

Ответ приходит сразу. Без паузы. Без попытки подобрать слова.

– Где ты был?

– В другом крыле крепости.

– Кто видел?

– Женщина, которой больше нет.

– Её тоже убили?

– Она исчезла.

– Как предусмотрительно.

– Для обвинения – очень.

Я опускаю взгляд на его руки. На правой ладони старый шрам, проходящий от основания пальцев к запястью. Там, где цепь натирает кожу, выступила кровь.

– След Очарования можно подделать?

– Теоретически.

– Практически?

– Нужно знать внутренний рисунок силы. Он у каждого свой, как лицо.

– Значит, кто-то знал твой.

– Или получил доступ к моей крови.

– Кровь была на клинке?

– Да.

– Твоя?

– Да.

– И клинок твой.

– Да.

– А дверь была заперта.

– Изнутри.

– Получается убедительно.

– На это и рассчитывали.

Я замечаю, насколько отработан его ответ, и раздражаюсь. Будто мы участвуем в допросе, который кто-то заранее написал.

– Почему тебя не казнили сразу?

– Потому что человеческая сторона обвинила корону в ловушке. Начались нападения. Потом осада. Совет спорил, кому выгоднее моя смерть: людям как доказательство вины или нашим военным как конец неудобных вопросов.

– А тебе?

– Мне смерть невыгодна ни в одном варианте.

Я ожидаю усмешки, но он не улыбается.

– Почему Пустота? – спрашиваю я. – Разве нельзя... не знаю. Отрубить голову?

– Можно. Но тогда останется тело, кровь, следы силы. Поцелуй уничтожает всё, что можно исследовать.

– То есть доказательства вместе с тобой.

Касиал медленно поднимает глаза. Вот теперь в них появляется что-то острое.

– Ты быстро понимаешь.

– Потому что это очевидно.

– Для Совета – нет.

– Для Совета удобно не понимать.

Он тихо смеётся. Смех обрывается, когда красная полоса на руке вспыхивает. Касиал сжимает зубы. Я встаю, беру кувшин.

– Вода поможет?

– Немного.

Наливаю в миску и ставлю рядом. Он пьёт. Несколько капель остаются на губах, смешиваются с кровью.

– Когда казнь?

– Через два дня.

– Ты вчера сказал «скоро», будто не знал.

– Я не хотел рассказывать это человеку, который только что провалился в мой мир.

– Благородно.

– Нет. Я хотел одну ночь говорить о дожде.

Ответ обезоруживает. Я сажусь обратно.

– Если ты невиновен, почему не бежал до суда?

– Пытался.

– Поэтому столько цепей?

– Отчасти.

– Получилось плохо.

– Наблюдательная.

– Иногда.

Он повторяет моё слово почти тем же тоном, с каким я произнесла его вчера. Мне хочется улыбнуться. Я не позволяю.

– Ты веришь мне? – спрашивает Касиал.

– Я не знаю.

– Честно.

– Но твоя казнь всё равно выглядит как попытка замести следы.

– В этом городе такая мысль считается почти изменой.

– Я уже в тюрьме. Ничего нового.

Касиал рассматривает меня, будто хочет что-то сказать. Вместо этого спрашивает:

– Что такое книга?

– Что?

Он кивает на пустое место, словно мой рюкзак всё ещё рядом.

– Ты упоминала предмет. Стражники нашли его среди вещей.

– У вас нет книг?

– Есть свитки, пластины памяти, храмовые стены. Слово, которым ты называешь свой предмет, новое.

Я объясняю: страницы, обложка, печать, библиотеки. Разговор снова уходит в сторону. Мы обсуждаем, почему бумага не рассыпается, сколько книг может храниться в одном доме и зачем мама положила в рюкзак роман, который я уже читала.

– Она боялась, что тебе будет скучно? – спрашивает Касиал.

– Мама боится всего заранее.

– Удобная способность.

– Для неё – нет.

Я замолкаю. Касиал тоже. Свет под потолком становится тусклее. В темнице наступает вечер, если это можно назвать вечером.

Через два дня его поведут на казнь. А я ничего о нём не знаю, кроме обвинения, рассказанного им самим, и того, что он уступил мне лежанку. Этого недостаточно, чтобы верить.

Достаточно, чтобы начать задавать вопросы.

ГЛАВА 9. КРОВЬ НА КАМНЯХ

Стычка начинается из-за хлеба. Позже это кажется нелепым. В темнице полно людей, которых пытают, судят и готовят к казни, но первой искрой становится чёрная лепёшка, упавшая в воду.

Утром заслонка открывается. Молодой стражник проталкивает две миски и хлеб. Я узнаю его: он стоял у двери, когда меня привели. Светлые волосы, маленькие рога, на правой щеке россыпь веснушек. В этом мире веснушки выглядят почти вызывающе знакомо. Касиал обращается к нему на общей речи. Стражник отвечает.

След толкования за ухом ещё держится, но слабо. Я понимаю отдельные слова. Вода. Храм.

Приказ. Касиал говорит спокойнее. Стражник раздражается. Он поднимает хлеб, показывает Касиалу, потом намеренно бросает лепёшку в лужу у двери.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Он считает, что осуждённым не нужно много есть.

– А тебе?

– Я считаю, что он слишком молод для такой глубокой мысли.

Стражник понимает тон. Открывает дверь. Это против правил. Я вижу по лицу тюремщика, появившегося за его плечом. Старший хватает молодого за руку, но тот вырывается и входит в камеру. В руке у него короткая дубинка.

Касиал не встаёт.

– Не надо, – говорю я.

Молодой смотрит на меня. Я показываю на хлеб.

– Забери. Всё нормально.

Он слышит незнакомую речь и злится сильнее. Говорит что-то, указывая на Касиала.

– Что?

– Он спрашивает, нравится ли мне человеческая защитница.

– Передай, что она защищает его от глупости.

Касиал не переводит. Стражник подходит. Тюремщик в дверях приказывает ему выйти.

Молодой не слушает. Поднимает дубинку и бьёт Касиала по плечу. Цепи звенят. Касиал медленно поворачивает голову.

– Хватит, – говорю я.

Второй удар приходится по рёбрам. Касиал втягивает воздух, но остаётся сидеть.

– Он хочет, чтобы я ответил, – произносит он.

– Зачем?

– Тогда цепи ударят меня сильнее, а его друзья смогут сказать, что заключённый напал первым.

Стражник замахивается в третий раз. Я встаю между ними. Дубинка останавливается у моего лица.

– Ника, – жёстко говорит Касиал. – Отойди.

– Нет.

Молодой стражник смотрит на меня. Веснушки на его щеке почти детские. Он опускает дубинку. На секунду кажется, что всё закончилось. Потом над тюрьмой гремит удар.

Камеру встряхивает. Светящийся шар падает с потолка и разбивается у стены. Красный дым вырывается наружу. По коридору прокатывается крик. Камень над дверью трескается. Стражник оборачивается.

Из соседней галереи доносится металлический скрежет. Кто-то орёт приказ. Тюремщик захлопывает нашу дверь, но замок не успевает войти в паз. Пол уходит под ногами. Я падаю на лежанку. Молодой стражник ударяется плечом о стену.

Касиал вскакивает, насколько позволяют цепи.

– В дальний угол!

Коридор заполняет дым. Не красный, как от шара. Чёрный. В нём мелькает фигура.

Высокая, очень худая. На голове нет рогов, зато из спины под рваной одеждой торчат костяные выступы. Заключённый из другой камеры держит обломок цепи. На его запястьях болтаются разорванные браслеты. Он набрасывается на тюремщика. Тот успевает поднять металлический стержень. Синий свет бьёт беглеца в грудь. Запах горелой кожи заполняет коридор.

Беглец не падает. Он ударяет цепью. Тюремщик врезается в решётку.

Молодой стражник бросается к двери. Касиал что-то кричит ему на общей речи. Тот не слушает. Я вижу только куски происходящего: спину стражника, чёрный дым, блеск цепи. Потом беглец оказывается у двери нашей камеры. Его лицо изрезано тонкими шрамами.

Глаза белые. Он смотрит на меня. Останавливается.

Произносит слово, которое след толкования передаёт как «бездна». Касиал резко дёргает цепь на левой руке. Металл натягивается поперёк прохода. Беглец не замечает.

Молодой стражник бросается вперёд с дубинкой.

– Стой! – кричу я.

Поздно. Беглец поворачивается, уходит от удара и толкает стражника на цепь Касиала. Тот падает. Обломок в руке беглеца поднимается. Касиал бьёт ногой.

Цепь на лодыжке натягивается, но пятка достигает колена беглеца. Тот теряет равновесие. Обломок, нацеленный в грудь молодого стражника, входит ниже – под рёбра. Звук тихий. Стражник удивлённо смотрит вниз.

Беглец выдёргивает металл. Кровь сразу льётся на серую рубаху. Касиал хватает беглеца цепью за шею. Обматывает цепь вокруг предплечья и тянет беглеца к стене. Его собственный ошейник вспыхивает синим.

Касиал кричит. Но не отпускает. Тюремщик поднимается в коридоре. Синий стержень снова загорается. На этот раз удар приходится беглецу в голову.

Тело дёргается. Падает. Чёрный дым начинает рассеиваться.

Молодой стражник лежит у моих ног. Я опускаюсь рядом.

– Ника, не трогай! – говорит Касиал.

Я уже прижимаю ладони к ране. Кровь горячая. Её слишком много. Она проходит между пальцами, пропитывает серые штаны. Стражник хватает воздух ртом. Взгляд мечется, не находит меня.