В руках у Суккуба

– Фотография.

– Ещё один предмет без магии?

– Да.

– Ты ожидаешь, что я поверю в мир, где делают подобные вещи без магии.

– Я ожидаю, что вы хотя бы рассмотрите вариант.

– Я рассматриваю все варианты. Поэтому ты ещё жива.

Это сказано буднично. За стенами снова гремит. В зале дрожат светильники. Один из стражников оглядывается на дверь. Майрен не двигается.

– Расскажи о переходе.

Я рассказываю. О походе. О гуле. О пещере, которой не было на карте. О символах, белых корнях, камне. Не упоминаю женщину в пустоте сразу. Потом всё же упоминаю, потому что Майрен просит повторить момент прикосновения трижды и замечает паузу. Он записывает мои слова тонкой металлической палочкой. На чёрной пластине появляются серебряные линии.

– Слепая женщина, – повторяет он. – Кровь на губах. Предмет в руке.

– Зуб.

– Чей?

– Пока не знаю.

– Она назвала тебя?

– Нет. Сказала: «Поздно. Для меня».

– До этого камень произнёс твоё имя.

– Да.

– Но женщина не назвала.

– Да.

Он откладывает палочку.

– Ты понимаешь, что эта версия хуже любой лжи?

– Для кого?

– Для тебя.

Я смотрю на серебряный круг под креслом.

– Почему?

– Потому что шпионку можно обменять. Ведьму можно передать храму. Безумную – запереть, пока осада не кончится. Существо, прошедшее через неизвестный разлом, не относится ни к одной безопасной категории.

– Я человек.

– Это ещё предстоит установить.

– У меня нет рогов.

– У некоторых демонов тоже.

– Я видела демонов только в книгах.

– А я видел людей у стен.

Он произносит это без злости. От этого становится тяжелее. Дверь открывается. Входит Вейра.

На ней нет шлема. Тёмные волосы заплетены в короткую косу. Белая повязка на ладони стала серой от грязи. Она отдаёт Майрену сложенный лист и говорит на общей речи. Благодаря печати слова приходят ко мне с небольшой задержкой.

– Западный отряд подтверждает. Нашли её одну. Рядом трое пепельных. Один был жив.

– Она убила их? – спрашивает Майрен.

– Нет следов оружия.

– Магия?

– Ничего.

Вейра смотрит на меня.

– Я применила быстрое плетение. Не вошло.

Стражники в зале напрягаются. Майрен не меняется в лице.

– Ошибка на поле.

– Я повторила.

– У ворот?

– Да.

– Свидетели?

Она называет три имени. Майрен поднимается.

– Подойди.

Я думаю, что он обращается ко мне, но Вейра идёт к столу. Они говорят тише. Печать всё равно передаёт часть смысла, только обрывками. Очарование.

Сопротивление. Пустота. Человеческая кровь.

Майрен задаёт вопрос, который я не понимаю даже после перевода. В нём есть понятие двери, желания и внутреннего имени. Вейра отвечает отрицательно. Потом он поворачивается ко мне.

– Ты знала, что капитан Вейра пыталась воздействовать на тебя?

– Я почувствовала что-то.

– Что?

– Тепло. Будто я должна ей доверять.

Вейра чуть хмурится.

– И что ты сделала?

– Отодвинулась.

– Почему?

– Потому что чувство было не моё.

В зале становится тихо. Майрен подходит к креслу. Теперь я вижу, что он выше, чем казался за столом. Двигается мягко, почти бесшумно. Не как военный. Как тот, кто привык, что пространство уступает ему само.

– Смотри на меня, – говорит он.

– Я и так смотрю.

– Не отводи глаз.

– Зачем?

Он кладёт ладонь мне на затылок. Я дёргаюсь. Цепь на запястьях звенит.

– Уберите руки.

Майрен проводит большим пальцем за моим ухом. На коже появляется холодная точка.

– Это проверка.

– Я не соглашалась.

– Здесь согласие не требуется.

Вейра говорит:

– Майрен.

Он не отвечает. Серебряная цепь на его плече вспыхивает. Свет переходит на пальцы, но становится не серебряным, а тёмно-красным. Воздух меняется. В нём появляется запах граната, дыма и нагретой кожи. Майрен наклоняется ближе.

До этого его глаза были серыми. Теперь в них проступает красное кольцо.

– Ника Токарева, – произносит он. – Ты устала.

Голос проходит по телу. Я действительно устала. До боли в плечах, до пустоты за глазами. Хочется закрыть веки и перестать держаться.

– Да, – отвечаю я.

– Ты боишься.

– Да.

– Ты одна в чужом городе. Тебя некому защитить.

Слова входят глубже, чем должны. Я вижу мамину кухню. Леру на тропе. Папу, который проверяет документы третий раз и делает вид, что это обычная привычка. Горло сжимается.

– Да.

– Поэтому ты расскажешь мне всё.

Красное кольцо расширяется. Я чувствую, как чужая воля ищет опору. Не ломает, не приказывает. Предлагает самый лёгкий путь. Согласиться. Перестать спорить. Отдать Майрену все мысли, потому что он знает, что с ними делать. На секунду это кажется разумным.

Потом я замечаю его ноготь. На ногте большого пальца маленькая трещина. В неё забилась чёрная краска или кровь. Деталь совсем не подходит к ощущению безупречной власти. Я смотрю на неё.

– Я уже рассказала всё.

Красный свет дрожит. Майрен сильнее сжимает затылок.

– Назови имя того, кто послал тебя.

– Никто меня не посылал.

– Ты хочешь сказать правду.

– Хочу.

– Тогда скажи.

– Я сказала.

Что-то щёлкает. Не в зале – в самом ощущении. Тепло осыпается, как сухая штукатурка. Давление исчезает. Остаётся запах дыма и ладонь на моём затылке.

Майрен замирает. На его пальцах гаснет свет. Вейра шепчет одно слово.

Я не успеваю понять. Майрен отступает и снова поднимает руку. Теперь плетение приходит быстрее. Красная линия касается моего лба.

Перед глазами вспыхивает знак – круг, пересечённый вертикальной чертой. Он отпечатывается на коже холодом.

– Подчинись, – говорит Майрен.

Слово звучит сразу в голове. Я вздрагиваю.

– Нет.

Знак вспыхивает. Боль проходит по вискам.

– Подчинись.

– Отстаньте.

Серебряные линии на полу загораются. Стражники отходят к стенам. Вейра делает шаг вперёд, но Майрен останавливает её рукой. Красное плетение входит в круг. Воздух густеет. Мне становится трудно дышать. Не от желания, как у ворот. Здесь другое: ощущение, что моя воля – дверь, а с той стороны навалились всем телом.

Я цепляюсь за подлокотники.

– Назови того, кто отдал тебе приказ.

– Никто.

– Скажи имя.

– Нет имени.

– Скажи.

– Вы плохо слушаете.

Красный знак на лбу лопается. Я слышу тонкий звон. Майрен отшатывается.

Его цепь темнеет. Одно звено трескается и падает на пол. Серебряный круг под креслом гаснет. Тишина длится один вдох. Потом стражник справа вытаскивает меч.

Вейра расправляет крылья. Второй стражник отступает к двери, не сводя с меня глаз. Майрен смотрит на собственную ладонь.

На коже проступил ожог в форме разорванного круга.

– Я ничего не сделала, – говорю я.

Он медленно поднимает глаза. В них больше нет красного света.

– Именно это нас и пугает.

Стражники начинают говорить одновременно. Печать толкования повреждена. Их слова приходят рывками. Убить.

Храм. Человеческое оружие. Пустота.

Майрен резко приказывает молчать. Все замолкают, кроме меня.

– Снимите это.

Я поднимаю связанные руки. Он будто не слышит. Вейра подходит к нему, осматривает ожог. Не касается. Задаёт вопрос.

Майрен отвечает:

– Плетение не встретило защиты.

– Тогда почему?

– Оно не нашло, за что удержаться.

– Так не бывает.

– Я знаю.

Он возвращается к столу. Берёт чёрную пластину с записью, но не пишет. Несколько секунд просто стоит, опираясь пальцами на край. За стенами гремит очередной удар. Майрен поднимает мой паспорт. Смотрит на фотографию, потом на меня.

– Ты останешься здесь до решения короны.

– Мне нужно вернуться домой.

– Возможно, у тебя больше нет дома.

– Вы не можете…

– Могу.

Он говорит стражникам:

– Увести её в нижние камеры. Отдельное содержание. Без плетений. Без прикосновений кожи к коже. О случившемся – молчать до доклада королеве.

Один из стражников спрашивает:

– А если она снова откроет разлом?

Майрен смотрит на меня.

– Тогда стены темницы будут наименьшей из наших проблем.

ГЛАВА 6. ПРИГОВОР БЕЗ СУДА

Меня выводят из зала через другую дверь. Вейра остаётся с Майреном. Прежде чем дверь закрывается, я вижу её белую повязку и его обожжённую ладонь. Они стоят по разные стороны стола, не глядя друг на друга. Мой рюкзак остаётся там же.

– Вещи, – говорю я. – Верните мои вещи.

Стражники не отвечают. Печать толкования ещё работает, но с каждым шагом слабее. Их речь то становится понятной, то снова превращается в набор резких звуков. Возможно, треснувшее звено Майрена было частью заклинания. Возможно, действие закончится, и я опять лишусь перевода. Коридор уходит вниз.

Здесь уже нет полотнищ и серебряных линий. Стены грубо вытесаны в скале. Свет дают небольшие шары под потолком. Внутри них плавает красноватый дым. Впереди идёт стражник с широкими плечами. Тот, что уронил телефон. Я узнаю его по царапине на щеке и испытываю неожиданно сильное желание подставить ему ногу. Не делаю этого.

Сзади держат цепь, пристёгнутую к обручу на моих запястьях. Цепь короткая. Если я иду медленнее, меня дёргают. На первой лестнице ступени дрожат от удара снаружи. На второй мы встречаем отряд, поднимающийся наверх. Они несут носилки. Раненый накрыт до груди, одна рука свисает. Кожа серая, пальцы в крови.

Носильщики прижимаются к стене, пропуская нас. Раненый открывает глаза. Видит меня.

Его лицо перекашивает ненависть. Он что-то говорит. Печать успевает передать:

– Человеческая падаль.

Потом слова снова становятся чужими. Я прохожу мимо. Разумная часть меня понимает: их город осаждают люди. Тела на улицах, раненые во дворах, дым над домами – всё это не рисунок на карте. Для них я выгляжу как враг. Неважно, что я ничего не сделала.

Другая часть хочет развернуться и спросить, кто дал им право убивать раненых на дороге. Обе части молчат. Через несколько пролётов коридор разделяется. Нас останавливает женщина в тёмной одежде. У неё нет доспехов, только связка ключей на поясе и тонкая металлическая палочка в руке.

Она смотрит на документы, которые передаёт стражник. Потом на меня. Говорит медленно:

– Имя.

Печать переводит.

– Ника.

– Родовое имя.

– Токарева.

Она записывает на восковую табличку. Получается несколько угловатых знаков.

– Происхождение.

– Другой мир.

Женщина поднимает глаза. Стражник говорит ей что-то. Она перестаёт задавать вопросы. Нас проводят в помещение с каменной скамьёй и решётчатым сливом в полу. На стене висят серые рубахи.

Женщина указывает на меня, потом на одежду. Я понимаю.

– Нет.

Она повторяет жест.

– Я не буду раздеваться перед вами.

В комнате двое мужчин-стражников. Женщина раздражённо произносит несколько слов. Печать выдаёт только обрывок: проверка оружия.

– Вы уже обыскали рюкзак.

Она указывает на ботинки. Я снимаю их сама. Потом носки. Карманы джинсов выворачивают. Там находится смятая бумажка с номером автобуса, резинка для волос и монета. Женщина долго рассматривает монету, проводит по краю ногтем.

Футболку и брюки всё-таки приходится отдать. Мужчин выводят за дверь, но они остаются в коридоре. Женщина обыскивает меня быстро и без любопытства. Проверяет волосы, уши, рот. Проводит палочкой вдоль позвоночника. Металл нагревается возле левой лопатки. Она хмурится.

Проводит ещё раз.

– Что там? – спрашиваю я.

Женщина не отвечает. Касается пальцами кожи. Мне неприятно, но ничего не происходит. Она решает, что палочка ошиблась. Мне дают серую рубаху до колен и мягкие штаны, слишком широкие в талии. Ткань грубая, пахнет щёлоком. Ботинки возвращают, шнурки забирают.

– Зачем шнурки?

Ответ не нужен. Одежду складывают в мешок. Паспорт, телефон, книга – всё осталось наверху. Мой дом теперь помещается в чёрный прямоугольник с треснувшим экраном, и даже его у меня забрали. Женщина снимает обруч с запястий.

Кожа под ним содрана. Тонкая красная полоса опоясывает правое запястье. Я растираю пальцы. Рана не исчезает. В пещере порез затянулся мгновенно. Здесь кожа щиплет, на ней выступает кровь.

Я смотрю дольше, чем нужно. Стражница замечает. Берёт меня за запястье, тоже осматривает след. Потом пожимает плечами. Разумеется, для неё это обычная ссадина.

Для меня – нет. Может, тогда сработал камень. Может, переход. Может, я вообще не была ранена так сильно, как запомнила. Я не успеваю решить.

На руки надевают новые кандалы. Эти легче, но между браслетами короткая цепь. Мы продолжаем вниз. Воздух становится холоднее. Красные шары встречаются реже. В стенах появляются двери с маленькими окнами. За одной кто-то поёт. Голос мужской, низкий, повторяет три ноты. За другой слышен скребущий звук.

Я стараюсь не смотреть внутрь. На повороте стражник впереди останавливается. Двое мужчин спорят у железной двери. Один в форме дворцовой стражи, второй в коричневом кожаном жилете. След печати толкования вспыхивает в последний раз, и я понимаю часть разговора.

– Приказ первого дознавателя.

– В нижних камерах нет свободных одиночных.

– Освободи.

– Куда я дену прежнего?

– Это твоя забота.

– Его цепи нельзя переносить без храмовника.

– Тогда посади с ним.

– Ты читал имя?

– Читал.

– И предлагаешь добавить человеческую девчонку в камеру к Касиалу?

Имя ничего мне не говорит. Стражник пожимает плечами.

– Приказано нижние камеры. Отдельно – по возможности.

– Здесь не бывает «по возможности».

Они продолжают спорить, но перевод рассыпается. Слова становятся далёкими. Потом исчезают совсем. Мужчина в кожаном жилете – тюремщик, судя по ключам – смотрит на меня и мрачно качает головой. Он ведёт нас дальше.

Коридор заканчивается круглой площадкой. От неё расходятся три галереи. В центре стоит стол, за которым сидит старик с одним рогом. Он ест суп из глиняной миски. Когда мы подходим, старик не торопится. Сначала доедает ложку.

Потом вытирает рот. Медленно читает документ. Смотрит на меня.

Говорит что-то, от чего остальные смеются. Даже стражник с царапиной. Я не понимаю. Это хуже прямой угрозы. Они смеются, а я не знаю, над чем.

Старик поднимается, достаёт с пояса тонкий стержень. Подносит его к моей груди. На конце загорается синий огонь. Он обводит стержнем пространство вокруг меня. Огонь меняет цвет на белый, потом гаснет.

Смех прекращается. Старик повторяет проверку. Стержень гаснет снова.

Он ругается. Это можно понять без перевода. Стражник показывает ему ожог Майрена, нарисованный на документе. Старик перестаёт ругаться и делает шаг назад. После этого меня больше никто не касается голыми руками.

На запястья поверх кандалов надевают кожаные накладки. На шею – узкую железную ленту без цепи. Старик проверяет замок трижды.

– Я не ведьма, – говорю я.

Никто не отвечает. Может, не понимают. Может, не считают нужным.

Нас ведут в левую галерею. Там темнее. Двери дальше друг от друга, на каждой несколько замков. Пол покрыт тонким слоем воды. Она просачивается из стены и течёт к решётке. Тюремщик останавливается у последней камеры.

На двери нет окна. Только маленькая заслонка внизу и серебряная пластина на уровне груди. По пластине идут чёрные линии, похожие на трещины. Он вставляет ключ. Остальные отступают.

Тюремщик сначала касается стержнем пластины. Линии загораются. Из-за двери приходит металлический звон. Цепи. Кто-то внутри двигается.

Я смотрю на стражников.

– Кто там?

Они не понимают вопроса или не хотят отвечать. Замок открывается. Дверь приоткрывается на ширину ладони и останавливается.

Тюремщик говорит что-то в темноту. Мужской голос отвечает. Спокойно. Даже лениво.

Стражники не смеются. Дверь открывают шире. В камере горит один тусклый шар. Я вижу каменную стену, ведро, узкую лежанку и человека, сидящего на полу.

На его руках цепи. Ещё одна идёт от металлического ошейника к стене. Тюремщик снимает с меня кандалы, но оставляет железную ленту на шее. Толкает внутрь.

Я оборачиваюсь.

– Подождите.

Дверь закрывается. Замки щёлкают один за другим. Шаги удаляются.

Я остаюсь в полутьме с незнакомцем, которого даже тюремщики боятся оставить без трёх замков. Его взгляд задерживается на мне. Потом произносит несколько слов на общей речи.

Я не понимаю.

– Бесполезно, – говорю я. – Перевод закончился.

Незнакомец чуть наклоняет голову. И отвечает на ломаном, но понятном русском:

– Тогда придётся обойтись без него.

ГЛАВА 7. СОСЕД ПО КАМЕРЕ

Первое, что я замечаю, – у него разбита губа. Второе – цепи. Они толще тех, что надевали на меня. Тёмный металл охватывает запястья, лодыжки и шею. От каждого браслета идёт отдельная цепь к кольцам в стене. На звеньях вырезаны знаки. Иногда по ним пробегает слабый синий свет.

Мужчина сидит, прислонившись к камню. Одна нога вытянута, вторая согнута. Рубаха разорвана на плече. Под тканью виден старый шрам и свежие синяки. Рога у него длинные, чёрные, почти гладкие. Кончик левого рога обломан. Волосы тоже чёрные. Недлинные, но давно не стриженные. Несколько прядей падают на лоб. Лицо худое, скулы резкие. Правый глаз нормальный, серый. Вокруг левого расплылся тёмный кровоподтёк.

Он выглядит не как чудовище. Это ничего не значит.

– Ты говоришь по-русски? – спрашиваю я.

– По-русски, – повторяет он, пробуя слово. – Значит, так называется твоя речь.

– Откуда ты её знаешь?

– Не знаю.

– Очень полезный ответ.

– Я стараюсь соответствовать обстановке.

Он говорит медленно. Некоторые окончания неправильные, порядок слов странный, но смысл понятен. Голос низкий, немного хриплый. Я остаюсь возле двери. Мужчина смотрит на железную ленту у меня на шее, серую одежду, голые запястья. Потом на ботинки без шнурков.

– Тебя обыскали плохо, – говорит он.

– Почему?

– Оставили ботинки.

– Это оружие?

– При желании.

– У меня нет желания.

– Пока.

Он улыбается и сразу морщится от боли в разбитой губе. Я проверяю дверь. Ручки изнутри нет. Между нижним краем и полом щель шириной с палец.

– Они вернутся?

– Конечно.

– Когда?

– Если повезёт – с водой.

– А если нет?

– За телом.

Я поворачиваюсь. Он пожимает плечом. Цепи звенят.

– Шутка.

– Не смешная.

– Здесь хорошие быстро заканчиваются.

Камера маленькая. До противоположной стены четыре шага. Лежанка одна, но мужчина сидит на полу. В углу ведро. На стене царапины – короткие линии, собранные по пять. Их много. Некоторые старые, почти стёртые. Я пытаюсь понять, где сесть. На полу мокро возле двери. Лежанка кажется его местом. Остаётся место у противоположной стены.

Опускаюсь на камень. Холод проходит через ткань. Мужчина наблюдает.

– Ты человек, – говорит он.

– Судя по реакции города, это заметно.

– Не настолько.

– У меня нет рогов.

– У половины низших родов нет. У детей тоже появляются не сразу.

– Тогда что заметно?

– Запах.

Я напрягаюсь. Он видит это и добавляет:

– Не бойся. Я прикован.

– Очень успокаивает.

– И избит.

– Ещё лучше.

– А ты язвительная.

– Я в чужом мире, в тюрьме, без телефона. У меня тяжёлый день.

Слово «телефон» он не понимает.

– Что потеряла?

– Неважно.

– Тогда почему упомянула?

– Потому что говорить с собой хуже.

– Не всегда.

Он откидывает голову на стену и закрывает глаза. Разговор заканчивается. Некоторое время мы молчим.

Вода капает с потолка. Неритмично: две капли быстро, пауза, ещё одна. Где-то далеко открывается дверь. Слышны шаги, крик, потом удар. Я прислоняю затылок к камню. В голове всплывает мама.

Она наверняка уже приехала в лагерь. Или едет. Лера рассказала про звонок, про мою ложь. Максим Сергеевич вызывает спасателей. Они ищут пещеру. Вход, возможно, снова стал обычной трещиной. Или исчез. Телефон лежит на столе Майрена. Даже если он включится, сети здесь нет.

Мне хочется представить, что дома прошло всего несколько минут. Что время по разные стороны разлома движется иначе. Это удобная мысль, почти добрая. Я не доверяю ей. Мужчина открывает один глаз.

– Ты плачешь?

Я касаюсь щеки. Сухо.

– Нет.

– Голос плачет.

– Тебе показалось.

– Возможно.

Он снова закрывает глаза.

– Как ты говоришь на моём языке? – спрашиваю я.

– Ты говоришь на моём?

– Нет. Я слышу русский.

– А я слышу общую речь.

Я смотрю на него.

– У Майрена была печать перевода.

При имени дознавателя его веки едва заметно дёргаются.

– Она сломалась, – продолжаю я. – Потом какое-то время работала. Сейчас нет.

– Печать толкования не учит языку. Она связывает смысл.

– Значит, связь осталась?

– Не должна.

– В последнее время мне часто говорят, что чего-то не должно быть.

– Привыкай.

Он открывает глаза полностью.

– Подойди ближе.

– Нет.

– Тогда останемся с загадкой.

– Я выдержу.

– Я тоже.

Проходит минута.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Хочу увидеть твоё ухо.

– Моё ухо не знает языков.

– За ухом ставят след толкования.

Я вспоминаю, как Майрен касался кожи перед допросом.

– Можешь посмотреть отсюда.

– Могу. У тебя волосы мешают.

Я собираю волосы и поворачиваю голову, оставаясь у стены. Мужчина щурится.

– Ближе.

– Нет.

Он вздыхает.

– Ты права. Вдруг я выпрыгну из цепей и укушу.

– Вы можете кусаться?

– Все могут, если достаточно постараться.

Я не двигаюсь. Он смотрит ещё несколько секунд.

– Там есть след.

– Какой?

– Разорванный круг.

– Майрен ставил знак на лоб.

– Этот другой.

– Что он значит?

– Печать не удержалась, но оставила тропу. Иногда смысл продолжает передаваться по ней, пока она не закроется.

– Сколько времени?

– Час. День. Никогда.

– Прекрасно.

– Ты слишком часто так говоришь, когда имеешь в виду противоположное.

– А ты быстро учишься.

– Мне нечем больше заняться.

Из коридора доносится скрежет. Мужчина выпрямляется. Его расслабленность исчезает мгновенно.

Заслонка внизу двери открывается. Внутрь проталкивают глиняный кувшин и миску. Потом вторую миску, пустую. Мужчина говорит что-то на общей речи. За дверью отвечают грубо.

– Что они сказали? – спрашиваю я.

– Вода одна. Еда мне.

– А пустая миска?

– Чтобы ты могла смотреть, как я ем. Таков порядок.

Он тянется к кувшину. Цепь на правой руке натягивается: до сосуда не хватает нескольких сантиметров. Он не просит помощи.

Пробует левой. Та цепь короче. Кувшин стоит у двери, слишком далеко. Я поднимаюсь.

– Не трогай, – говорит он.

– Почему?

– Проверяют.

– Что?

– Подойдёшь ли ты ко мне. Передашь ли воду. Снимешь ли печать с сосуда.

Я смотрю на кувшин. На глине тонкая серебряная полоса. Раньше я её не заметила.

– Что будет, если снять?

– Смотря как.

– Очень конкретно.

– Я не знаю, что они придумали сегодня.

Он возвращается к стене.

– Оставь.

– Ты давно пил?

– Не настолько давно, чтобы умереть до утра.

– А я?

– Тебя, вероятно, хотят живой.

– Это предположение.

– Хорошее.

Я присаживаюсь возле кувшина, не касаясь его. Полоса идёт вокруг горлышка. На ней вырезаны маленькие знаки.

– Это замок?

– Печать запрета.

– Для кого?

– Для меня.

– Если я налью воду?

– Ничего.

– Если подам тебе миску?

– Возможно, ничего.

– А возможно?

– Тебя отбросит к стене. Меня ударит разрядом через цепи. Вода превратится в кислоту. Тюремщики бывают изобретательны, когда скучают.

– И ты говоришь это так спокойно?

– Я здесь давно.

Слова простые. Впервые в его голосе нет иронии. Я беру пустую миску. Серебряная полоса на кувшине не реагирует.

Наливаю воду. Она прозрачная, пахнет камнем. Сначала пью сама. Горло болит от жажды, и я едва не опустошаю всё. Останавливаюсь. Мужчина смотрит на миску.

– Тебе не запрещено? – спрашиваю я.

– Запрещено касаться сосуда.

– Миски?

– Нет.

Я делаю два шага к нему. Цепи позволяют ему дотянуться до края лежанки. Между нами остаётся расстояние. Я ставлю миску на пол и отталкиваю носком ботинка.

Она скользит к нему. Мужчина поднимает её. Синяя линия на цепи вспыхивает, но не бьёт.

Он пьёт медленно, не отрывая взгляда от двери. Затем передаёт миску обратно тем же способом.

– Спасибо.