В руках у Суккуба

– Поздно, – говорит она.

По-русски.

– Что?

– Для меня.

Её лицо трескается. Под кожей нет плоти. Там огонь. Я отдёргиваю руку и падаю.

На этот раз по-настоящему. Земля бьёт в бок, выбивает воздух. Я перекатываюсь по камням, цепляюсь ладонями, останавливаюсь у колючего куста. Несколько секунд лежу, не понимая, где верх. Пахнет пылью и дымом.

В ухо впивается острый камешек. Я сажусь. Надо мной багровое небо.

Не закат. Цвет ровный, глубокий, тёмно-красный от горизонта до горизонта. Облака почти чёрные, тонкие, вытянутые. Между ними висят две луны: одна большая, серебряная, другая меньше и отливает медью. Я смотрю на них долго. Мозг пытается найти объяснение. Оптический эффект. Двойное изображение после удара. Какая-то планета рядом с луной. Рекламный купол. Сон.

Большая луна частично закрывает малую. У обеих видны кратеры. Я опускаю взгляд.

Пещеры нет. Я лежу на каменистом склоне среди низких кустов с тёмно-фиолетовыми листьями. Чуть ниже тянется равнина. Вдали поднимаются стены города. Огромного.

Башни похожи на чёрные иглы. Между ними горят огни. Над одной частью города поднимается дым. Где-то гремит. Звук приходит с задержкой. Низкий удар, потом россыпь более мелких.

Я вскакиваю. Мир качается. Перед глазами темнеет. Приходится схватиться за куст. Листья под пальцами холодные и гладкие, но на краях у них мелкие зубцы. Один царапает кожу. Старый порез на ладони стянут прозрачной плёнкой, словно ему несколько дней, а по краям тянется тонкая алая линия.

Я рассматриваю руку. Кровь осталась – тонкая засохшая линия от большого пальца к запястью. Под ней виден гладкий след, слишком ровный для обычного заживления.

– Нет.

Говорю тихо, потому что говорить громче страшнее. Проверяю карманы. Телефон на месте. Экран треснул теперь по-настоящему, от угла идёт белая паутина. Нажимаю кнопку. Ничего.

Ещё раз. На секунду появляется логотип, потом экран гаснет.

– Давай.

Телефон молчит. В рюкзаке вода, аптечка, дождевик. Всё на месте, только бутылка помята и почти пуста. Я надеваю рюкзак, хотя не знаю зачем. Привычное действие немного возвращает ощущение, что я существую. Снова гремит.

На равнине вспыхивает свет. Белая дуга поднимается к городской стене, ударяется о неё и рассыпается искрами. Через несколько секунд до меня доходит звук. Это не гром. Там идёт бой.

Я пригибаюсь, хотя расстояние огромное. По дороге к городу движутся тёмные точки. Сотни. Некоторые несут огни. У стены вспыхивают новые дуги, зелёные и красные. Одна башня дымится. Мне нужно уйти в другую сторону.

Я оборачиваюсь. За спиной поднимаются горы. Чёрные, острые, без леса. Между склонами лежит туман. Ни домов, ни дорог. Только камни и странные кусты. Город опасен.

Горы неизвестны. Я выбираю город. Не потому, что это разумно. Люди – или те, кто там живёт, – могут помочь. Или убить. В горах, скорее всего, не будет никого, и это внезапно кажется страшнее.

Спускаюсь со склона. Камни сыплются из-под ботинок. Ноги дрожат после падения. Болят рёбра слева. Когда дышу глубоко, под кожей колет. Возможно, ушиб. Возможно, трещина. В аптечке нет ничего, что поможет от трещины, зато есть пластырь с жирафами. Мама купила детский набор, потому что обычный закончился. Я тогда смеялась. Сейчас почему-то хочется плакать именно из-за жирафов.

Я не плачу. До равнины добираюсь минут за двадцать. Время определяю приблизительно: телефон не работает, небо не меняется. Багровый свет идёт отовсюду, теней почти нет. На земле растёт жёсткая серая трава. Она хрустит под ботинками, как сухая бумага. Между стеблями попадаются круглые чёрные камни. Один шевелится. Я останавливаюсь.

Камень раскрывает тонкие лапки и быстро убегает.

– Хорошо.

Мой голос тонет в открытом пространстве.

– Просто хорошо.

Дорога к городу вымощена тёмными плитами. На некоторых вырезан знак цветка. Тот же, что был в пещере. Я присаживаюсь, касаюсь борозды. Камень холодный.

Гул больше не слышен. Вдали кричат. Я поднимаюсь.

По дороге иду быстрее. С каждым шагом город становится больше, но расстояние почти не сокращается. Стены выше многоэтажного дома. Перед ними раскинулся лагерь: палатки, костры, деревянные заграждения. Оттуда летят световые дуги. У дороги темнеют человеческие фигуры. Я замечаю их слишком поздно.

Трое лежат в серой траве. Один на спине, двое ничком. На них металлические нагрудники и серо-белые плащи. Рядом валяются мечи. Настоящие мечи. Я останавливаюсь в нескольких шагах.

Первый мужчина молод. Светлые волосы слиплись от крови. Глаза открыты, смотрят в багровое небо. На шее тёмный след ожога. Второй старше. Под его рукой растеклась лужа, почти чёрная при этом свете. Третий шевелится.

Я отступаю, потом всё равно подхожу. Он лежит лицом вниз. Из спины торчит короткая стрела с чёрным оперением. Плащ пропитан кровью. Пальцы скребут по плите.

– Вы меня слышите?

Глупый вопрос. Он может не знать русского. Он может быть не человеком. Мужчина поворачивает голову. Лицо человеческое. Грязное, бледное. На щеке шрам.

– Эй, – я опускаюсь рядом. – Не двигайтесь.

Он смотрит на меня мутными глазами. Губы шевелятся.

– Что?

Мужчина произносит несколько слов. Язык незнакомый, резкий. Последнее слово повторяет дважды.

– Я не понимаю.

Он видит мою одежду. Взгляд опускается к рюкзаку, к рукам. Потом резко расширяется. Мужчина хватает меня за запястье. Силы в нём больше, чем должно быть.

– Отпустите.

Он тянет меня ближе и произносит другое слово. В голосе страх. Смотрит не на меня, а мне за спину.

Я оборачиваюсь. Над травой движется тень. Сначала кажется, что это большая птица. Потом она опускается, и я вижу женщину в чёрных доспехах. За её спиной раскрыты кожистые крылья. Настоящие, широкие, тёмные, с тонкими красными прожилками.

Она касается земли босыми ногами. На висках у неё сквозь волосы выступают небольшие изогнутые рога. Мужчина рядом кричит.

Крылатая женщина поднимает руку. Красный свет ударяет его в грудь. Тело дёргается, пальцы разжимаются на моём запястье. Он больше не двигается. Я остаюсь на коленях.

Женщина смотрит на меня. У неё чёрные глаза без белков. Красивое лицо, слишком спокойное для того, кто только что убил человека. На губе тонкий порез. В руке короткое копьё. Она говорит.

Я качаю головой.

– Не понимаю.

Женщина подходит ближе. Крылья складываются за спиной. От неё пахнет дымом, горячим металлом и чем-то сладким, похожим на перезрелую вишню. Она касается пальцем моего подбородка, заставляет поднять лицо. По телу проходит тепло.

Не обычное. Оно собирается внизу живота, поднимается к груди, размягчает мышцы. На секунду мне хочется довериться ей. Сказать всё. Прижаться щекой к её ладони. Мысль чужая и одновременно моя. Я отшатываюсь. Тепло исчезает.

Женщина замирает. Её глаза становятся шире. Она повторяет жест, теперь кладёт ладонь мне на лоб. Красный свет тонкой плёнкой проходит по коже.

Ничего. Я слышу, как она резко втягивает воздух. За её плечом появляются ещё двое. Мужчина и женщина в таких же доспехах. У мужчины рога длиннее, загнуты назад. Крыльев нет. Женщина держит лук.

Они говорят быстро. Смотрят на меня так, будто я сделала что-то невозможное.

– Я не знаю, где я, – говорю я. – Мне нужна помощь.

Мужчина отвечает. Потом ударяет меня рукоятью меча в живот. Я сгибаюсь. Воздух выходит. Колени скользят по плите.

Крылатая женщина что-то резко говорит ему. Он пожимает плечом. Мне заламывают руки. На запястьях защёлкивается единый металлический обруч, стягивающий обе руки. От металла идёт холод. Я пытаюсь вырваться.

– Не трогайте меня!

Женщина с луком приставляет наконечник стрелы к моей шее. Я замираю. Над городом вспыхивает белая дуга. Стена отвечает красным огнём. Земля вздрагивает.

Крылатая поднимает меня за плечо и толкает вперёд. Мы идём к городу. По дороге лежат тела людей и существ с рогами. В траве горят остатки повозки. Где-то справа стонет раненый. Никто не останавливается.

Чем ближе стены, тем громче бой. Я вижу огромные ворота, укреплённые металлическими пластинами. Над ними высечен цветок с семью лепестками. Знак из пещеры.

Одна створка приоткрывается. Изнутри выбегают стражники. Крылатая женщина кричит им что-то, показывает на меня. Все поворачиваются. На лицах сначала недоумение.

Потом страх. Меня вталкивают за ворота. Прежде чем створки смыкаются, я успеваю увидеть равнину, человеческий лагерь и две луны над ним. Большая серебряная. Малая медная.

И понимаю, что назад дороги нет.

ГЛАВА 4. СТОЛИЦА В ОГНЕ

За воротами меня встречает не город.

Сначала – узкий каменный проход между двумя стенами. Вверху горят красные чаши, подвешенные на цепях. Пламя мечется от каждого удара снаружи, но не гаснет. Под ногами решётка. Сквозь неё видна чёрная вода, и оттуда тянет сыростью, золой и чем-то сладким, уже знакомым по запаху крылатой женщины.

Она идёт сзади, подталкивая меня древком копья. Впереди мужчина с загнутыми рогами выкрикивает слова. Из боковой ниши появляются четверо стражников. Двое закрывают внутренние ворота, остальные поднимают цепь. Механизм приходит в движение с таким скрежетом, что я зажимаю уши связанными руками. Никто не обращает внимания.

Створки за моей спиной сходятся. Гул битвы становится тише, но не исчезает. Он переходит в камень. Стена дрожит, с потолка сыплется мелкая пыль. Один из красных огней вытягивается горизонтально, будто его тянет невидимый ветер. Мужчина впереди оглядывается и говорит что-то крылатой. Та отвечает коротко. Он смотрит на меня.

В его взгляде нет любопытства. Только раздражение. Я вспоминаю человека на дороге. Как его пальцы разжались после красной вспышки. Мне хочется спросить, зачем она его убила. Сказать, что он был ранен, что его можно было взять в плен, что он уже никому не угрожал. Но спрашивать бесполезно. Они меня не понимают.

И, возможно, понимают достаточно. Нас выпускают во внутренний двор. Там Люксурия всё-таки становится городом.

Я вижу её сразу целиком, но не могу ничего рассмотреть. Улицы уходят вверх по склону, одна над другой. Дома сложены из тёмного камня и соединены переходами, лестницами, арками. Над крышами поднимаются башни с острыми вершинами. Между ними натянуты цепи, на цепях качаются фонари. Высоко, почти у самого дворца, горит огромное изображение цветка с семью лепестками. Но первое, что замечаешь, – не башни.

Людей. Нет, не людей. Я ещё не знаю, как их называть.

Они заполняют двор. Рогатые мужчины и женщины в доспехах, старики в длинных одеждах, подростки с вёдрами, дети, которых никто не успел увести. У некоторых за спиной сложены крылья. У других кожа покрыта тонкими узорами, светящимися под багровым небом. Большинство выглядят почти по-человечески, если не считать глаз, рогов и слишком острых ушей.

На земле лежат раненые. Их много. Кого-то перевязывают прямо на камнях. Женщина с обломанным рогом зажимает ладонями живот молодого стражника. Между её пальцами течёт тёмная кровь. Рядом мужчина без крыла сидит, прислонившись к стене, и смотрит на пустое место у плеча. Крыло лежит неподалёку, накрытое серой тканью.

Над двором снова гремит. Все пригибаются одновременно. Я тоже.

Белый свет ударяет в верхний край стены. Камень вспыхивает, по зубцам пробегают синие искры. С башни кричат. Через несколько секунд вниз падает что-то горящее. Стражники бросаются в сторону. Крылатая женщина хватает меня за ворот дождевика и тащит к стене. Горящий обломок врезается в мостовую там, где я стояла. Камни разлетаются. Один ударяет меня по голени.

Я вскрикиваю. Женщина отпускает ворот и оглядывает меня с головы до ног. Убеждается, что я могу стоять. Потом снова толкает вперёд. Спасибо она не ждёт.

Мы проходим мимо раненых. Кто-то замечает меня. Сначала пожилая женщина с белыми рогами. Она смотрит на мои кроссовки, джинсы, лицо. Её рот приоткрывается. Она дёргает за рукав мужчину рядом.

Он оборачивается. По двору расходится тишина. Не настоящая: стонут раненые, гремит стена, звенит оружие. Но разговоры вокруг меня стихают. Головы поворачиваются одна за другой.

Кто-то произносит слово. Я слышала его на дороге. Ещё один повторяет.

Слово короткое. В нём есть хриплый звук, будто человек подавился. Мужчина с загнутыми рогами отвечает резко. Люди расступаются. Я иду между ними.

Они смотрят на меня так, как смотрят на змею, оказавшуюся в детской кроватке. Один стражник вынимает меч. Женщина рядом удерживает его за руку. Маленький мальчик прячется за юбкой матери, но продолжает выглядывать. У него один рог короче другого. Я почему-то запоминаю именно это.

В конце двора нас встречает ещё один отряд. Их доспехи чище, на груди серебряный знак розы. Старший что-то спрашивает. Крылатая отвечает и показывает на мои связанные руки. Потом касается пальцами собственного виска. На её ладони вспыхивает красная искра.

Старший бледнеет. Я не ожидала, что существа с чёрными глазами умеют бледнеть. Оказывается, умеют. Он отступает на полшага и приказывает что-то подчинённым.

Мне на шею набрасывают цепь.

– Нет.

Я хватаюсь за неё обеими руками. Металл холодный, тяжёлый. Стражник дёргает. Кольцо сжимает горло.

– Я и так иду.

Он не понимает слов, но понимает сопротивление. Выкручивает цепь сильнее. Крылатая женщина отталкивает его руку. Они спорят.

Она говорит спокойно, он всё громче. Мужчина с загнутыми рогами вмешивается. В конце концов цепь оставляют на шее, но ослабляют. Её свободный конец держит новый стражник с серебряной розой на груди. Крылатая снимает перчатку. На её ладони ожог. Свежий, края кожи почернели. Наверное, получила у ворот.

Она замечает мой взгляд и сжимает пальцы.

– Ты ранена, – говорю я, хотя это очевидно.

Женщина не отвечает. Я показываю на ладонь, потом на свою аптечку за плечом. Стражник с цепью резко дёргает меня назад.

Крылатая смотрит на рюкзак. Произносит одно слово. Мужчина снимает его с меня.

– Осторожно!

Он выдёргивает лямку так, что ткань трещит. Я пытаюсь схватить рюкзак. Цепь натягивается. Мужчина расстёгивает молнию и вываливает содержимое прямо на землю.

Бутылка катится под ноги. Пачка печенья падает в пыль. Дождевик, свитер, носки, аптечка, книга, зарядка. Моя жизнь за последние сутки выглядит жалко, если разложить её на камнях чужого города. Стражники приседают. Один поднимает пауэрбанк, вертит в руках. Другой вытаскивает из бокового кармана наушники и отшатывается, когда провод разматывается. Женщина с луком находит паспорт.

Она открывает его. На фотографии я смотрю недовольно. Мне шестнадцать, чёлка лежит криво, мама только что сказала не сутулиться. Женщина сравнивает фотографию с моим лицом.

Говорит что-то крылатой. Та забирает паспорт, листает страницы. Проводит пальцем по буквам. Потом подносит его к носу, словно бумага может выдать происхождение.

– Верните.

Я протягиваю руки. Она отходит. Стражник поднимает телефон. Нажимает кнопку. Экран не включается. Он постукивает им по ладони и вопросительно смотрит на остальных.

– Не разбей.

Он бросает телефон старшему. Тот не успевает поймать. Аппарат падает на камень.

– Да вы издеваетесь?

Я рвусь вперёд. Цепь режет шею. Стражник ударяет меня под колено, и я падаю. Крылатая что-то кричит. На этот раз все замирают.

Она поднимает телефон сама. На экране появляется слабая белая линия и тут же гаснет. Женщина смотрит на своё отражение в чёрном стекле. На секунду её лицо меняется – не страх, не удивление. Она будто видит себя впервые и не уверена, что отражение ей нравится. Потом кладёт телефон в мой рюкзак.

Остальные вещи тоже собирают, уже осторожнее. Печенье остаётся на земле: упаковка лопнула, несколько крошек прилипли к мокрому камню. Один из детей подбирает целое печенье. Мать выбивает его из руки.

Я отвожу взгляд. Нас ведут дальше, вверх по улице. Город построен так, будто его жители не знают слова «ровно». Лестницы то сужаются, то расходятся в две стороны. Дома нависают над мостовой. Некоторые двери находятся на высоте человеческого роста, к ним ведут металлические ступени. Между крышами пролетают крылатые стражники.

На каждом перекрёстке баррикады. Жители носят камни, воду, стрелы. Никто не кричит без причины. Даже дети двигаются быстро и знают, куда идти. Только я мешаю этому порядку. Из-за меня отряды останавливаются, стражники спорят, люди прижимаются к стенам. Несколько раз звучит тот же хриплый возглас.

Человек. Я начинаю узнавать его. Они называют меня человеком.

На площади стоит статуя женщины с расправленными крыльями. Одну руку она держит на груди, вторую протягивает к земле. Лицо разбито ударом – то ли недавно, то ли много лет назад. У ног лежат свежие цветы, тёмно-красные, почти чёрные. Рядом работают лекари.

Они стоят вокруг раненого, проводят над его телом светящимися ладонями. Красные нити входят в грудь, пульсируют. Раненый кричит, выгибается. Один лекар падает на колени. Другой продолжает. Крылатая женщина снова смотрит на обожжённую ладонь. Я показываю на аптечку.

– Там мазь. Повязка.

Она не понимает. Я киваю на её руку и показываю, как наматывают бинт. Женщина долго смотрит на меня. Потом коротко говорит старшему.

Он открывает рюкзак, достаёт аптечку. Пластиковый футляр вызывает у него меньше интереса, чем можно было ожидать, потому что над площадью опять вспыхивает свет. Крылатая забирает коробку. Я пытаюсь объяснить жестами. Показываю на защёлку.

Она открывает коробку. Внутри бинты, антисептик, таблетки, пластыри с жирафами. Женщина вынимает один пластырь. Рассматривает жёлтого жирафа на голубом фоне.

Её губы дёргаются. Почти улыбка. Она сразу подавляет её, будто это нарушение приказа.

Я беру антисептик. Стражник не даёт. Крылатая отмахивается от него и протягивает мне ладонь. Цепь на шее остаётся. Руки скованы вместе, но я могу двигать пальцами. Ожог глубокий. Я не врач. В аптечке нет ничего серьёзнее спрея и стерильной салфетки. Всё равно промываю края, накладываю повязку.

Когда антисептик попадает на кожу, женщина вздрагивает.

– Потерпи.

Она слышит тон и не отнимает руку. Пальцы у неё длинные, ногти тёмные. На внутренней стороне запястья тонкая татуировка: семь лепестков вокруг вертикальной линии. Пока я бинтую, остальные смотрят.

Не с прежним страхом. Теперь иначе. Хуже. Будто пытаются понять, зачем враг помогает.

Я завязываю бинт. Крылатая поворачивает кисть. Белая ткань выглядит нелепо на её тёмной коже. Она касается рисунка жирафа, оставшегося на одном из пластырей в коробке. Потом произносит слово, указывая на себя:

– Вейра.

Я не сразу понимаю. Она повторяет:

– Вей-ра.

Имя. Я касаюсь груди.

– Ника.

– Ни-ка, – говорит она.

Впервые моё имя в этом мире звучит не как часть шёпота из камня. Старший стражник вмешивается. Забирает аптечку, рюкзак и паспорт. Вейра спорит с ним недолго. Потом отдаёт свободный конец цепи. Она остаётся на площади.

Я оглядываюсь, когда меня уводят. Вейра стоит среди раненых и смотрит вслед. Белая повязка на её руке уже проступает красным. Следующий удар приходится в верхнюю часть города.

Башня справа вздрагивает. С крыши сыплется черепица. Люди бросаются к стенам. Стражник тянет цепь. Мы бежим.

Дворец оказывается не одним зданием, а целым тёмным массивом, выросшим из скалы. Нижние стены почти без окон. Вход защищают три арки и отряд в серебряных доспехах. Над дверями горит изображение семилепестковой розы. Меня проводят внутрь. Двери закрываются.

Запах дыма остаётся снаружи. Здесь пахнет воском, камнем и холодом. Я стою в огромном зале, пытаюсь отдышаться. На стенах висят длинные полотнища с красными знаками. По полу идут серебряные линии, соединяясь в круг под моими ногами.

Стражник толкает меня в центр. Линии вспыхивают. Металлический обруч на руках становится ледяным.

Из тени выходит мужчина в тёмной форме. У него короткие чёрные рога, серебряная цепь через плечо и усталое лицо человека, которого оторвали от важного дела. Он смотрит на меня. Потом на доклад Вейры, который передаёт ему стражник.

Читает. Поднимает глаза снова. И произносит по-русски:

– Назови своё имя.

ГЛАВА 5. КЛЕЙМО ИНКУБА

Я молчу. Не потому, что решила проявить характер. Просто после нескольких часов чужой речи русский звучит неправильно. Слишком знакомо. Почти опасно. Мужчина ждёт.

Ему лет тридцать, может, немного больше. В этом мире возраст угадывать сложнее: кожа у него гладкая, но возле глаз лежат тонкие линии, а в волосах над левым виском серебро. Рога короткие и загнуты назад. Один пересечён белым шрамом.

– Ты понимаешь меня? – спрашивает он.

Голос спокойный, без акцента.

– Да.

Слово выходит хриплым. Мужчина переводит взгляд на стражника. Тот говорит что-то быстро. Я уже узнаю отдельные звуки, но смысл ускользает.

– Он сказал, что на воротах ты не понимала общей речи.

– Не понимала.

– А сейчас?

– Сейчас вы говорите по-русски.

– Я не знаю такого языка.

Он касается двумя пальцами серебряной цепи на плече. На одном из звеньев загорается тусклый свет.

– Печать толкования. Ты слышишь не мои слова, а смысл. Я слышу твой. Не позволяй знакомому звучанию обмануть тебя.

– Удобно.

– Иногда.

Он отдаёт приказ стражникам. Один снимает цепь с моей шеи, другой ведёт к каменному креслу в центре серебряного круга. Я не сажусь.

– Мне нужно знать, где я.

– Сядь.

– Сначала скажите…

Стражник давит на плечи. Я падаю в кресло. Металлический обруч на запястьях пристёгивают к кольцу на подлокотнике. Ноги пока свободны. Мужчина устраивается за узким столом напротив.

На столе лежит мой паспорт, телефон, книга, пауэрбанк и пластырь с жирафом. Остальные вещи, видимо, не заслужили внимания. Он берёт паспорт.

– Назови имя.

– Ника Токарева.

– Ника – личное имя?

– Да.

– Токарева?

– Фамилия.

Печать переводит слово не сразу. Я слышу собственный ответ, затем в голове возникает чужое понятие: имя рода. Мужчина кивает.

– Мой чин – первый дознаватель внешней стражи. Имя Майрен. Ты находишься в Люксурии, столице южной короны.

– Какой страны?

– Люксурии.

– Вы сказали, это столица.

– И корона, и земля носят одно имя.

– А мир?

Он смотрит на меня внимательнее.

– Мир?

– Планета. Земля. Как называется всё это?

Печать на его цепи мигает. Очевидно, часть слов не находит соответствия.

– Ты спрашиваешь название сотворённого мира?

– Да.

– Элирия.

Я повторяю про себя. Слово ничего не меняет.

– Где Россия?

– Не знаю такого владения.

– Европа?

– Нет.

– Земля?

– Ты уже употребляла это слово как название почвы.

– Это ещё и название моего мира.

Майрен кладёт паспорт.

– Начни сначала. Где ты была до того, как появилась у западной дороги?

– В горах.

– Каких?

– Не знаю, как они называются у вас. Они вообще не у вас.

– Не играй словами.

– Я не играю.

Он касается цепи. Свет становится ярче.

– Печать передаёт смысл, но не делает ложь правдой.

– Тогда хорошо, что я не лгу.

Стражник справа фыркает. Майрен даже не смотрит на него.

– Ты служишь Ордену Пепла?

– Я не знаю, что это.

– Люди, осаждающие город.

– Я никому не служу.

– На тебе человеческая одежда. При тебе человеческие знаки. Ты появилась за линией их наступления.

– Я появилась на склоне. Потом нашла дорогу.

– В разгар штурма.

– Я не выбирала время.

– Но выбрала идти к городу.

– В горах никого не было.

– Значит, ты решила искать помощь у тех, кого твой народ пытается уничтожить.

– Мой народ никого здесь не пытается уничтожить.

Он молчит. Печать на цепи чуть мерцает. Наверное, проверяет смысл или просто красиво светится. Я не понимаю, как она работает. Майрен берёт телефон. Проводит пальцем по трещине.

– Что это?

– Телефон.

Печать не переводит.

– Устройство связи, – добавляю я. – Можно разговаривать с людьми на расстоянии. Писать. Смотреть карты. Фотографии.

– Магический предмет?

– Нет.

– Он содержит кристалл.

– Наверное. Несколько. Я не настолько хорошо знаю, как устроен телефон.

– Он не отвечает ни на одну известную проверку.

– Он сломан.

– Изнутри.

– Его уронили ваши стражники.

Майрен поднимает взгляд на мужчину справа. Тот делает вид, что его здесь нет.

– Ранее он работал? – спрашивает дознаватель.

– Да.

– Покажи.

– Он сломан.

– До того.

– Я не могу показать прошлое.

– Некоторые могут.

Он кладёт телефон и берёт паспорт.

– Здесь твоё изображение. Без краски, без следа иллюзии.