Бывшие. Опять ты!

Интересно, это только после развода началось?

Или так было всегда, и просто я этого наивно не замечала, утонув с головой в домашних делах и ребенке?

Я ведь его даже не ревновала никогда, потому что доверяла на сто двадцать процентов. Больше, чем себе.

«Хорошо, что мы развелись, — мрачно решаю я. — Сэкономила себе кучу нервных клеток».

— Если что, мы в 1003 номере, — добавляет розовая куртка.

Зеленая куртка хихикает, прикрывшись ладошкой, и кокетливо смотрит на моего бывшего мужа:

— Вы не подумайте, мы нормальные! Просто нам тут компании не хватает, мы только вдвоем приехали.

— Двое, мои хорошие, это вообще-то уже компания, — перебиваю я, не выдержав их агрессивного флирта. — Все, что больше двух — толпа.

Девчонки на меня вытаращиваются так, как будто перед ними стена заговорила.

Потом скомканно прощаются и убегают.

Сафонов хмыкает, глядя им вслед.

— Что? — злобно спрашиваю я.

— Ничего.

— Ну вот и молчи, раз ничего. Я, кстати, даже не уверена, что им есть восемнадцать!

— Есть, иначе их бы без взрослых не заселили, — говорит он.

Как же меня сейчас бесит эта логичность и разумность — слов нет!

— Бог им судья, значит, — бормочу я себе под нос.

А потом вдруг понимаю, что до своего номера так и не доехала.

И мой бывший муж тоже никуда не поехал. Более того — он даже не сказал, на каком этаже живет!

— Ну что, попытка номер два добраться до твоего седьмого этажа? — с усмешкой спрашивает Сафонов, словно читая мои мысли. — Или…

— Или что?

Глава 4.

— Или можем где-нибудь с тобой посидеть, — говорит Сафонов, сунув руки в карманы. — Поговорить.

— Я не…

— По работе, — перебивает он. — У меня есть ряд вопросов.

Черт, точно.

Нам же теперь есть что обсудить, кроме оценок Лизы и ее здоровья.

С тех пор как эти темы перестали быть актуальными, наше общение встало на паузу. А о чем было говорить?

Лиза теперь цветущая молодая девушка, живет отдельно, чувствует себя отлично, учится сама для себя, в порочащих связях не замечена (может, они, конечно, и есть, но мне она как нормальный ребенок ни о чем таком не рассказывает, и правильно делает!)

— Завтра, — со вздохом говорю я. — Давай встретимся завтра. Сегодня я уже не в состоянии нормально думать.

«И общаться с тобой», — мысленно добавляю я.

— Договорились, — кивает Сафонов. — Проводить тебя?

— До номера?

— Ну да.

— Нет, спасибо.

Я нажимаю кнопку.

Пока мы разговаривали, лифт уже уехал на верхние этажи. Придется подождать.

Сафонов никуда не уходит, стоит тут, рядом со мной. И непонятно, то ли он сейчас тоже поедет к себе в номер, то ли просто из вежливости ждет, пока я сяду в лифт, а сам потом куда-нибудь пойдет.

На технопати, например.

Или кататься с гор.

Стоп, а Сафонов вообще умеет кататься? Насколько я помню, слова «лыжи» и «сноуборд» от него никогда не звучали.

А я как бы его знаю с первого курса универа! Полжизни практически.

— Слушай, а что ты вообще тут делаешь? — спрашиваю я, не справившись с любопытством. — Ты же вроде никогда горами не интересовался.

— Интересовался. Я всегда хотел научиться кататься на горных лыжах, у нас на работе многие ездили. Каждую зиму, а некоторые и по два раза за зиму. Меня тоже звали.

— Звали, — повторяю я, и почему-то это звучит так, как будто я его обвиняю. — Но ты не ездил. А почему?

— А куда бы я поехал, Кать? — вопросом на вопрос отвечает Сафонов. — Одному ехать — как-то эгоистично, ты бы первая меня прокляла, если бы я так сделал. А тащить на горы всех вас: Лизку с ее астмой, и тебя, которая в гробу все это видала — тоже полный бред. Да и опять же это деньги. Логичнее было их потратить на что-то, нужное всем.

Я растерянно хмурюсь.

Мне всегда казалось, что из нас двоих обычно я была тем, кто отказывался от того, что хочется, ради семьи. Отказывался от образования, карьеры, ночного сна, свободного времени…

Мысль, что и Сафонов не жил прям той жизнью, о которой мечтал, кажется непривычной.

— И что, как только мы развелись, ты сразу поехал на лыжах кататься? — ехидно спрашиваю я.

— Не сразу, — пожимает он плечами, игнорируя мой сарказм. — Через год примерно. Купил себе экипировку, взял хорошего инструктора, ну и все. Научился. Сейчас каждый январь катаюсь.

Каждый январь, значит.

И почему Сафонов был против развода? Вот как хорошо ему сразу стало. Хочешь — на лыжах катайся, хочешь — с молодыми девочками заигрывай. Никто и слова не скажет.

Веселая жизнь свободного мужчины.

— Мог бы и Лизу с собой взять, — из вредности сообщаю я. — Может, ей бы тоже понравилось.

— Я звал, она не захотела.

Звал?! А мне она ничего не говорила.

— А ты сама как? — спрашивает Сафонов. — Катаешься или просто за компанию со своими приехала?

Лифт открывается на первом этаже, и я с радостью хватаюсь за этот шанс не отвечать на вопрос.

— Ой все, я поехала.

— Завтра, — напоминает он.

— Да, завтра.

— Хорошего вечера, Катя.

— И тебе, — говорю я, следя за тем, как закрываются двери, отрезая меня от бывшего мужа.

Наконец-то можно выдохнуть.

У себя в номере я падаю на кровать, беру телефон в руки и вижу пропущенный от Лизы. Наверное, звонила, когда я в лифте была — там почему-то связь плохо ловит.

Перезваниваю и невольно улыбаюсь, когда слышу ее звонкое «Привет, мам!»

Мне кажется, нет таких слов, чтобы описать, как я люблю мою дочь. И с каждым годом все сильнее и сильнее. В ее малышковые годы эта была любовь-удивление, любовь-умиление. Дошкольные и школьные годы прошли под знаком яростной любви, замешанной на страхе потерять нашу девочку. Именно тогда были первые, самые сильные приступы астмы. Первые вызовы скорой. Первые ночевки в больнице после особенно страшных приступов.

Когда Лиза была подростком, надо было любить ее вопреки. Вопреки истерикам и выкрутасам, вопреки угрозам бросить школу, вопреки жуткому кризису, которым она отреагировала на наш развод.

И вот сейчас, хотя моя дочь взрослая и я ее люблю как интересного классного человека, в этом чувстве все равно спрятаны — как в матрешке — и все те любови, которыми я любила ее в разные периоды ее жизни.

— Привет, зайка, — говорю я.

— Как ты долетела? Нормально устроились?

— Да, все хорошо. Я тут… — колеблюсь, но все же признаюсь: — Я тут папу твоего встретила.

— Да ты что? — весело удивляется дочь. — Ничего себе. С Мариной?

— С какой еще Мариной? — напрягаюсь я.

— Марина — это папина… — Лиза задумывается. — Ну девушка, наверное.

Девушка? То есть, она молодая? Они с Сафоновым вместе? И давно? Они живут вдвоем или просто встречаются?

Моя голова буквально взрывается вопросами.

Но я сама себя останавливаю и напоминаю: мне нет дела до личной жизни моего бывшего мужа. Мы давно уже чужие друг другу люди.

— Я не видела никакой Марины, — говорю я максимально отстраненным тоном.

— Ну тогда забей, — легкомысленно отмахивается Лиза. — Он, наверное, один поехал.

Один.

Или она его ждала в номере.

Или рассекала в это время снег на склоне — красивая и изящная.

Марина…

Неприятное имя какое-то.

Не мог кого-то поприличнее найти?

— Лиз, а почему ты не говорила, что папа тебя тоже звал кататься? — спрашиваю я.

— А зачем? — удивляется дочь. — Я же все равно не поехала. Это он тебе сказал, да? Вы что, наконец-то начали разговаривать друг с другом?

— Так. Перекинулись парой фраз.

Я почему-то не хочу говорить Лизе, что нам с Сафоновым теперь придется работать вместе. Непонятно, как она это воспримет.

Когда мы разводились, Лиза переживала это очень тяжело, но никогда не говорила обычных для ребенка в такой ситуации фраз: «хочу, чтобы вы с папой снова были вместе», «хочу, чтобы мы опять были одной семьей».

Наоборот, в самую первую неделю, когда Сафонов съехал наконец на другую квартиру, Лиза пришла меня обнять перед сном и тихо сказала:

— Так лучше.

— Что лучше? — спросила я бессмысленно.

— Лучше, чем когда вы с папой все время ругались.

Я чудом не разревелась. Обняла ее крепко и так же тихо сказала:

— Да, зайка. Так и правда лучше.

Ревела я уже потом, когда Лиза уснула. И в этот день, и на следующий день, и еще месяц точно.

Наверное, дочка это замечала. Может, поэтому первый год она с Сафоновым общалась очень неохотно.

Но потом и я успокоилась, и ее подростковый кризис прошел — в общем, все стало легче. Сафонов тоже не сидел без дела: он активно интересовался ее школьными делами, ее увлечениями, и дочка оттаяла. Они стали ближе, стали чаще созваниваться. С папой Лиза проводила выходные, часто уезжала к нему на каникулы, он возил ее в Турцию и в Испанию, а на окончание школы подарил маленькую квартиру-студию.

Сафонов — хороший отец. Это факт.

Но еще один факт, что таким хорошим он стал только после развода. До этого дочь была исключительно на мне, а его делом было зарабатывать деньги и подниматься по карьерной лестнице.

Еще одна причина, почему у нас все поломалось.

— Мам?

— Да, прости, — спохватываюсь я. — Что ты сказала?

— Неважно, — обиженно бурчит Лиза. — Ты меня все равно не слушаешь.

— Я просто устала, зайка. После перелета всегда такое чувство, что ты как вареный.

— У меня нет такого чувства, — возражает Лиза. — Мы когда в Испанию летали, я в этот же день на море пошла и купалась.

— Ну значит, дело просто в возрасте, — усмехаюсь я.

— То есть, когда ты была как я, тебе тоже было легко летать? — с сомнением спрашивает дочь.

Я едва не фыркаю в голос.

«Милая! — хочется мне сказать. — Когда я была, как ты, мне было не до полетов. Я обнаружила на своем тесте две полоски, и нам, вместе с твоим папой, пришлось немало потрудиться, чтобы эти две полоски потом могли летать в Испанию, Турцию, к черту на кулички и вообще жить свою лучшую жизнь».

— Зайка, — говорю я вместо ответа, — я уже не очень помню. Ты лучше скажи, как ты. Тебе там не грустно одной?

— Мам, ну я же не одна.

— А с кем?

— С подружкой, — быстро говорит Лиза. Подозрительно быстро. — Из группы.

— Ладно, — с некоторым сомнением соглашаюсь я, а сама думаю, что надо бы посмотреть на эту «подружку».

А то у меня когда-то тоже была такая «подружка из группы» — а потом пришлось свадьбу играть и уходить в академ. Такого своей дочке я точно не пожелаю.

Мы прощаемся с Лизой, и я пишу Андрею, что у меня разболелась голова и что пойду пораньше спать.

Он мне ничего не отвечает, но уже через несколько минут стучится в мой номер.

— Что? — недовольно спрашиваю я, открыв дверь.

— Если мы хотим с утра кататься, надо сейчас в прокат успеть, — говорит Андрей бодро. — Он с восьми работает, а в восемь мы хотели уже на горе быть.

Мыхотели?!

— Это слишком рано, — твердо сообщаю я.

Андрей тяжело вздыхает.

— В восемь тридцать, — говорит он с таким видом, как будто идет на гигантские уступки. — Но не позже. А то знаешь, какие очереди будут на подъемник?

Я не знаю и знать не хочу, но почему-то думаю о том, что Сафонов же что-то нашел в этих катаниях с горок. Вдруг и мне понравится?

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я. — Пошли в прокат.

В прокате молодой улыбчивый пацан лет двадцати спрашивает:

— Лыжи или сноуборд?

Смотрит он при этом на Андрея.

— У меня есть своя доска, — небрежно поясняет Андрей. — Нам бы для… дамы что-то подобрать.

Слово «дама» меня раздражает.

Оно тут вообще не к месту.

Пацан нахально мерит меня взглядом и заявляет:

— Ну, те, кто в возрасте, у нас обычно лыжи берут.

В возрасте?!

Ах ты мелкий засранец.

Да я в первенстве университета по спортивному ориентированию участвовала! Ну да, не победила, и да, это было бог знает когда, но участвовала же!

— Мне сноуборд, — цежу я сквозь зубы.

— О, Катя! — бурно радуется Андрей. — Ты решила встать на доску! Кайф.

Решила, ага.

И помоги мне Господь как-то пережить теперь это решение.

Глава 5.

— Вот! — бодро говорит Андрей, пристегивая последнее крепление и выпрямляясь. — Смотри, и совсем несложно, правда?

Теперь мои ботинки накрепко прицеплены к цветной доске. И я вместе с ними.

— Кажется, так когда-то в древности людей казнили, — задумчиво сообщаю я. — Привязывали им к ногам камень и сбрасывали в воду.

— При чем тут это? — не понимает он.

— Не при чем. Забей, — вздыхаю я.

— Самое главное, — важно рассказывает он, — не стоять прямо. Колени должны быть мягкие, как будто ты чуть-чуть присела. Под ноги не смотри, смотри вниз по склону. Хочешь остановиться, давишь на пятки. Хочешь поехать — переносишь вес вперед.

Я пытаюсь и тут же бесславно падаю в снег.

— Вот ты кстати правильно упала! — радостно говорит Андрей, помогая мне подняться. — На бок! А на копчик не надо падать, а то перелом может быть.

Перелом?!

Черт.

На такое я не подписывалась.

Кажется, все-таки стоило взять лыжи. На них я хотя бы в школе каталась.

Я встаю, пробую еще разок и снова падаю.

— Катя, соберись. Это несложно, — уже более раздраженно говорит Андрей. — Наклонись вперед — и все. Доска сама поедет.

— Не торопи меня, — огрызаюсь я.

Медленно переношу вес с пяток на носки и обратно. Кажется, принцип понятен.

Начинаю ехать вниз по склону — о-о-очень медленно и аккуратно. Как семидесятилетняя бабуля за рулем.

— Наконец-то! — радуется Андрей.

Какое-то время он едет рядом со мной, а потом показывает рукой вниз и кричит:

— Встретимся там.

— Почему?

— Я не могу так медленно ехать. Скучно!

И не успеваю я ничего ответить, как Андрей прибавляет скорость и какими-то лихими виражами начинает спускаться вниз.

Кажется, это называется «менять кант».

А может, я что-то путаю.

Вскоре я уже вижу только ярко-голубое пятно андреевской куртки, а мы со сноубордом продолжаем медленно и печально катиться вниз.

В целом это даже неплохо. Склон довольно пологий, снежок пушистый и красивый, а солнце бесстыдно яркое, как весной.

Я увлекаюсь, начинаю ехать быстрее, и мне тут же становится страшно.

Переломанный копчик уже видится мне в моих страшных кошмарах.

Резко затормаживаю, переводя вес на пятки — и останавливаюсь. Совсем.

Пытаюсь опять поехать, но не получается. Впереди маленькая горка, и я затормозила как раз перед ней. А должна была, наверное, заехать в нее на скорости.

А теперь уже никак.

Ни вперед, ни назад.

Упс.

Я растерянно оглядываюсь.

Мимо меня проносятся люди. На сноубордах, на лыжах, есть совсем дети, есть постарше, один даже с длинной седой бородой.

Никто не останавливается, один даже задевает меня плечом так, что я чуть не падаю.

— Мешаешь! — кричит он.

— А я что сделаю? — ору я ему в спину.

Ну реально, что я сделаю?!

Были бы лыжи, можно было хоть палками оттолкнуться. А тут палок нет, обе ноги прикованы, стоишь как дура, еще и других людей бесишь.

Можно, наверное, попробовать отстегнуть ботинки, но я ведь потом их даже обратно не смогу застегнуть!

Боже, как ужасно.

«Зачем я вообще сюда поперлась? — в панике думаю я. — Ну вот зачем? Что я и кому хотела доказать? Еще и этот Андрей гребаный. Затащил меня сюда и свалил. Скучно ему, видите ли, стало!»

— Женщина, в сторону отойдите, если не едете! — опять кричит мне кто-то за спиной.

— Да не могу я! — тоже срываюсь на крик я.

Девушка в алом лыжном костюме презрительно меня объезжает, кинув мне еще пару неприятных слов, и в тот момент, когда я уже готова сорвать с ног эту хрень и топать вниз пешком, потому что хуже уже быть не может, я слышу сзади еще один голос.

Знакомый, как собственное отражение в зеркале.

— Катя?

Твою ж налево.

Последний, перед кем я бы хотела опозориться, это Сафонов. И именно его судьба мне и прислала.

За что?! Где я так провинилась?

— Не я это, — бормочу я раздраженно себе под нос.

Но бывший муж все-таки тормозит рядом со мной, весь такой на лыжах, в шикарной черно-бирюзовой куртке, и приподнимает зеркальные очки.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Я застряла, — неохотно объясняю я.

Сафонов оглядывает меня.

— В каком смысле? — уточняет он.

— В таком, что я не могу дальше ехать. Видишь — там горка. А я уже остановилась.

Он задумывается, машинально выставляет вперед руку, не позволяя проезжающему мимо лыжнику меня задеть, и я вдруг вопреки всему — вопреки стыду, злости, беспомощности — чувствую облегчение.

Мой бывший муж очень тяжелый человек. С невыносимым характером.

Но я на миллион процентов уверена, что он меня тут не бросит.

— Так, — говорит Сафонов решительно. — Я понял. Берись за мою палку, я тебя дотащу.

— Мне нельзя хвататься за твою палку, мы вообще-то разведены, — мрачно шучу я.

Андрей бы на такой уровень юмора только закатил глаза, а Сафонов откровенно ржет.

— Ну тогда давай за руку, — отсмеявшись, говорит он и сам берет меня за запястье, чуть выше перчатки. — За руку точно можно.

— Можно, — эхом повторяю я.

Бывший муж тянет меня за руку, и я наконец трогаюсь с места.

Забираюсь на ту самую горочку и ору ему:

— Дальше не надо!

Сафонов отпускает меня, и вниз я съезжаю сама.

Быстро съезжаю! Не то что до этого!

Не потому что мне не страшно — мне очень, блин, страшно! — но ведь Сафонов смотрит.

Я и так уже застряла посреди горы, как дурочка, надо хоть сейчас показать ему, что я вообще-то еще ого-го!

Рассекаю на сноуборде, живу свою лучшую жизнь и… да твою же мать!

Я не удерживаю баланс и лечу в снег. Вовсе не боком, как учил меня Андрей, а спиной. А если еще точнее, то задницей.

Но копчик вроде жив. Вот и плюсы пышной попы — страхует при падении.

Лежа в снегу, я верчу головой.

Есть ли шансы, что бывший муж уже свалил с горы и не видел моего позора?

— Помочь?

Ноль шансов.

— Ты следишь за мной что ли? — со вздохом спрашиваю я.

— Нет, просто сзади ехал. Давай руку, помогу встать.

— Я не беспомощная!

— Я в курсе. Давай руку.

Я презрительно фыркаю и ожесточенно дергаюсь, пытаясь подняться сама. Когда на ногах доска, это тот еще вызов.

Но я готова к вызовам! Я можно сказать, создана для них!

— Жук упал и встать не может, — задумчиво говорит Сафонов, с интересом глядя сверху вниз на мои бесплодные попытки. — Ждет он, кто ему поможет. Помнишь, Лиза такой стишок придумала, когда маленькая была?

— Это не Лиза придумала, это Маршак написал, — бурчу я.

— Да? — искренне удивляется он и протягивает мне руку, за которую я машинально хватаюсь. — А я всю жизнь думал, что это она сама.

— Ну ты у нас отец года, тут никто не сомневается, — ядовито сообщаю я, вставая на ноги, и только тут соображаю, что Сафонов специально меня отвлек.

И поднял.

Вот же зараза.

— Спасибо, — буркаю я и снова еду.

Здесь уже нормальный уклон, можно самой стартовать — без его помощи.

Но он все равно держится немного позади меня и кричит «Умница», когда я решительно преодолеваю следующую горку, заезжая на нее, как надо.

Я ничего не отвечаю, но в груди расцветает гордость.

Есть еще порох в пороховницах! Рано меня отправлять на свалку истории!

Так и скажу пацану в прокате, когда буду сдавать этот блядский сноуборд.

У подножия горы мы оказываемся вместе с Сафоновым.

Я качусь на доске, он рядом неторопливо скользит на лыжах.

— Еще разок? — спрашивает он.

— Ни за что. — Я ищу глазами голубую куртку Андрея, чтобы придушить его и закопать прямо у подножия горы, но он куда-то предусмотрительно смылся.

— Испугалась? — Сафонов поднимает очки на лоб и прищуривает свои темные глаза. — Это нормально. Горы они вообще-то не для всех.

— А для кого? Для избранных что ли? — вскипаю я.

Он молча и насмешливо улыбается.

Невыносимо.

— Поехали, — угрюмо говорю я.

Кто-то меня слишком хорошо знает.

Сафонов самоуверенно лыбится и машет в сторону подъемника:

— Вперед!

— Ой нет. — Я вдруг останавливаюсь и машу рукой. — Слушай, я передумала. Это нужно же будет ботинки отстегивать, а я не умею.

— Я помогу. Это должно быть несложно.

— И ехать просто так неинтересно, нужно тогда наперегонки, — вслух размышляю я.

— Давай наперегонки, — кивает он.

— С тобой? — Я фыркаю. — Очень честное соревнование получится! Ты тут уже много раз катался, с инструктором учился и все такое, а я не такая продвинутая.

— Я дам тебе фору, — обещает Сафонов.

— Сколько?

— Тридцать секунд.

— Пфф! Я пошла в номер.

— Минуту.

— Пойдет.

Я сдержанно киваю, но на самом деле с трудом сдерживаю улыбку.

Сафонов ненавидит, когда вдруг срывается то, на что он уже рассчитывал. В таком состоянии с ним проще всего вести переговоры, можно на многое его прогнуть.

Интересно, он сам о себе это знает?

Мы снова поднимаемся наверх.

Сафонов честно встает передо мной на колени и помогает мне пристегнуть ботинки.

— Считай до шестидесяти, — говорю я, надвигаю на лицо очки и стартую.

И, конечно, я еду не быстро. Я же не самоубийца.

И, конечно, Сафонов, повернутый на соревнованиях так же, как и все мужики в мире, вскоре проносится мимо меня.

— Поднажми! — кричит он.

— Да щас, — бормочу я, внимательно следя за тем, чтобы снова не застрять у горки.

Когда я наконец спускаюсь вниз, Сафонов там уже замучился меня ждать.

— Не помогла тебе фора, — хмыкает он с очень победоносным видом.

— Поздравляю, — небрежно говорю я. — Тебе же, как всегда, нужно почувствовать себя героем. А на моем фоне это, как всегда, сделать проще всего. Рада была помочь подлечить самооценку.

С его лица мгновенно слетает веселье.

Я тоже его хорошо знаю. Слишком хорошо.

И знаю, куда и как бить, чтобы было больно.

— Забавно, что тебе никогда в жизни не приходило в голову поддаться мне, — задумчиво говорю я. — Мне даже стало интересно: а вдруг ты стал мудрее и дашь мне сейчас выиграть? Собственно, я ради этого и полезла второй раз на гору. Провела эксперимент. Но, как мы только что выяснили, некоторые вещи не меняются.

— Такие, как твой ядовитый язык? — хмуро спрашивает он. — Ткнула меня носом в лужу и легче стало?

Я пожимаю плечами.

Мне тоже уже невесело. И я даже немного жалею, что ляпнула это. Забыла, что не могу его просто заблокировать — нам же, блин, еще работать вместе.

— Конечно, легче, — с вызовом говорю я, отстегиваю ботинки, беру доску под мышку и отправляюсь к прокату.

Если повезет, встречу по дороге Андрея и дам ему сноубордом по башке.

Чтобы думал в следующий раз, куда меня звать на романтическую прогулку.

Глава 6.

— Катя, прости! Ну прости! Я правда не подумал, что ты обидишься! — растерянно повторяет Андрей, которому я все от души высказала.

— В смысле не знал?! Ты бросил меня на горе!

— Почему бросил-то? — искренне не понимает он. — Я просто поехал вперед. И у тебя же все прекрасно получалось, я сам видел!

— Какая разница, как у меня получалось? Ты все равно должен был остаться со мной.

— Должен был. Прости, пожалуйста, — быстро соглашается он. А потом осторожно спрашивает: — А зачем?

— Чтобы помогать мне, — мрачно говорю я. — Если бы я там застряла.

Андрей улыбается, как будто я сказала что-то смешное.

— Катя, на учебной трассе нереально застрять. И травмироваться тоже.

Да конечно!

Будет он мне еще рассказывать!

В моем возрасте травмироваться можно где угодно. Я как-то в супермаркете слишком резко наклонилась к нижним полкам за упаковкой курицы, и у меня заклинило поясницу.

Еле разогнулась, между прочим.

Если уж «Пятерочка» может быть такой опасной, то что говорить про горы?

— Представь, что я затормозила и не смогла поехать дальше, — обвиняюще спрашиваю я. — Тогда что?

— Тогда ты бы просто отстегнула одну ногу и толкнулась вперед. В чем проблема?

Андрей говорит это абсолютно спокойно. В его голосе звучит полная убежденность, что именно так я бы и поступила.

Он ведь не врет. Он реально так думает.

И шквал моих эмоций резко утихает, как будто кто-то убрал с огня кипящую кастрюлю, и вся пена разом осела.

«Андрей ведь вообще не видит во мне нежную девочку, которой надо помогать и которую надо защищать, — вдруг доходит до меня. — Я старше его на десять лет, я выше его по должности, и он меня воспринимает исключительно как взрослую бабу, уверенную в себе на сто процентов. Он не видел, как я реву от беспомощности, он не знает, что я ужасно рассеянная, он не думает, что мне может быть страшно, что я могу чувствовать себя слабой или глупой».