Белинда

– Если бы вы знали, – говорит он торопливо, – как я мучился, когда вы подъезжали к отелю, как страшно боялся, что вы сочтете меня наглецом за то, что я навязался вашей компании… боялся, что вы уничтожите меня одним из ваших ужасных ледяных взглядов.

– Одним из моих ужасных ледяных взглядов? – повторяет Белинда с удивленным видом. – Как странно! Интересно, как это у меня получается?

– Можете считать меня каким угодно ослом, если вам угодно, – торопливо продолжает Риверс, – а возможно, так оно и есть, – но даю вам честное слово: в первую минуту я не посмел на вас взглянуть. Я зажмурился!

На это Белинда лишь молча улыбается.

– Скажите ради всего святого, что вы такое сделали, что я так ужасно боюсь вас? – продолжает юноша с возрастающим волнением. – Вы никогда не бываете грубы; вы не издеваетесь; никогда не сердитесь, говорите всегда ровно, и, однако…

– И, однако… – доканчивает Белинда за него с горькой улыбкой, – …и, однако, у вас душа в пятки уходит при виде меня! Я знаю, что все вы меня боитесь. С тех самых пор, как я выросла; нет, раньше того – право, кажется, уже с четырнадцатилетнего возраста, я стала внушать страх… все постоянно твердят, что меня боятся. Как это приятно слышать! Признайтесь, что вам говорили, что я внушаю ужас, еще до того, как вы познакомились со мной?

В волнении она останавливается и оказывается прямо перед своим спутником; краска заливает ей щеки, а глаза замирают на его лице в повелительном ожидании.

Риверс не сразу находится, что ответить. Он с восторгом смотрит на ее разгоревшееся лицо, спрашивая себя: есть ли в целом свете другая женщина с таким очаровательным нежным румянцем на белых, как лилии, щеках? Белинда настойчиво повторяет свой вопрос:

– Ведь говорили?

– Мне… мне говорили, что вы умеете осаживать мужчин.

– И вы убедились, что это правда? – спрашивает она тревожно. – Разве я… разве я когда-либо осаживала вас? – прибавляет она после некоторого колебания.

На этот вопрос девушка, сказать по чести, ждала отрицательного ответа, а потому особенно поражена немедленно последовавшим энергичным подтверждением:

– Еще как – и не сосчитать сколько раз!

– Неужели? – произносит она в искреннем недоумении. – Как? Когда? Где? Что же именно я делаю?

Риверс не отвечает.

– Уж не кажется ли вам, – спрашивает она, вспоминая обвинение Сары в презрительном обращении, обидном для мужчин, – что я отношусь к вам свысока?

– Свысока? О да! – восклицает Риверс порывисто. – При вас чувствуешь себя таким маленьким, таким ничтожным! Но дело не в этом. К этому я был готов, я слышал, что это в вашем духе.

Белинда горько смеется.

– Какая очаровательная черта!

– Бывают дни, когда я чувствую… не знаю, отчего это происходит… но мне кажется иногда, что вы очень далеки от меня, стоите высоко надо мной, как…

– Как что?

– Словно я здесь, внизу, а вы…

– А я – что? (С искренним и озадаченным любопытством.)

– А вы… а вы – одна из небожительниц там, в вышине! – заканчивает юноша в полнейшем смущении. Увы, любовь не добавляет ему красноречия.

– Одна из небожительниц? – повторяет Белинда, уязвленная этим затертым сравнением. – Ангел, короче говоря! Неужели я всегда должна быть ангелом или богиней? Если бы кто-нибудь знал, как мне тошно быть богиней! Клянусь, я была бы благодарна, если бы меня для разнообразия назвали фурией или ведьмой!

С этими словами она демонстративно поворачивается к собеседнику спиной и уходит по дорожке вдоль воды, словно у нее появилось какое-то важное дело. Одурманенный любовью Риверс безмолвно следует за ней в пристыженном раскаянии. Он мучительно осознает безнадежную пошлость своего последнего сравнения, но из-за волнения совершенно неспособен исправить положение какой-нибудь более изящной фразой.

Вскоре они углубляются в сосновый бор, направляясь к Малому замку – причудливому младшему брату Большого замка. Под соснами обильно и запоздало цветут голубые печеночницы, а молодые звездчатки открывают весне свои свежие глазки. Невзирая на штраф в десять пфеннигов, грозящий всякому неосторожному смертному, покинувшему проторенную дорожку, Белинда сходит с нее на лужайку и принимается собирать полевые цветы. Послушно следуя за ней, Риверс тоже рвет цветы, и вскоре его букет превосходит ее по величине.

– Хотите взять эти цветы? – застенчиво предлагает юноша, потому что обида Белинды лишила его последней капли мужества. – Или… или хотите, я понесу их за вас?

– Благодарю, я лучше сама понесу их, – отвечает она, протягивая за цветами хорошенькую руку без перчатки. – Они вознаградят меня за гардении, которых я лишилась по чистой случайности, – прибавляет она с улыбкой. – Знаете ли вы, что мне не позволили даже их понюхать? Разве я не перенесла свою потерю героически?

Затем с легким колебанием Белинда подает спутнику набранный ею маленький букетик.

– Поменяемся? – предлагает она с кротким взглядом. – Хотите, – девушка мягко поддразнивает его испуганный тон, – хотите взять их? Или… или мне понести их за вас?

Риверс не отвечает; не в силах отвечать. К его глазам подступают слезы. Он очень молод, любит впервые, и при виде протянутой белой ручки с букетом ему кажется, что небо над ним разверзлось. Бывают дни, когда всем нам кажется, что небо разверзлось, но по большей части уже на другой день оно снова закрывается.

Сосны над ними покойно тянули свои темные верхушки к ясному небу, которое выглядело суровым, но не недобрым. Здесь ярый ветер был усмирен и шептал едва ли громче, чем двое молодых людей в своем надежном убежище.

Какими словами восторга Риверс поблагодарил бы свою спутницу – теперь уже не узнать. Он безмолвно принял дар, какою-то железной силой воли удерживая себя от того, чтобы хоть на миг задержать в своей ладони эти прохладные бледные пальцы, которые лишь на мгновение коснулись его и тут же невинно отстранились. Слова благодарности, с трудом пробивавшиеся к его губам, были навеки изгнаны звуком звонкого девичьего голоса, отчетливо прозвучавшего в тихом лесу:

– Где вы? Куда вы пропали? Мы повсюду вас ищем! – кричит Сара. – А вы искали нас? Ах, очевидно, что искали! – иронично смеется она. – Что ж, теперь вам повезло – вы нас нашли!

Появление Сары возвращает их с неба на землю.

– Известно ли вам, что за сошествие с тропы полагается штраф в десять пфеннигов? – кричит издалека профессор, но никто его не слушает.

– Вы рвете цветы? – спрашивает Сара. – Как мило! Нарвите и мне. – Затем, обращаясь к Риверсу, шутливо замечает: – Я не жадная; удовольствуюсь тем жалким маленьким букетиком, который вы держите так крепко. Отдайте мне его!

Но при этих словах к юноше возвращается дар слова.

– Не отдам, хотя бы вы на коленях просили меня об этом! – патетично восклицает он, высоко поднимая правую руку с дорогим ему предметом над ее маленькой капризной головкой.

– Хотя бы я просила вас на коленях? – повторяет она тоном глубочайшего недоверия. – Послушайте, однако, c’est trop fort![27] Так и подмывает поймать вас на слове!

И, говоря это, она медленно опускается на колени прямо на примятую траву и, сложив руки как на молитве, возводит на него взор. Приняв тот детский, умильный тон с кокетливыми ужимками, силу которых она не раз уже испытывала, Сара произносит:

– Прошу вас, отдайте!

Но она могла бы с таким же успехом обращаться к одной из соседних высоких сосен. Риверс даже не отворачивается от нее, как если бы боясь при взгляде на нее смягчиться. Напротив, он прямо смотрит ей в глаза и упрямо отчеканивает:

– Не отдам, хотя бы вы простояли на коленях до Страшного суда!

– Что вы там делаете, Сара? – снова доносится голос профессора с дорожки, на которой удерживает его страх перед штрафом в десять пфеннигов. – Разве вы не знаете, что хотя трава и кажется сухой на поверхности, но почва все еще содержит большое количество влаги!

Но его слова вновь слышит лишь ветер.

– Хотя бы я простояла на коленях здесь до Страшного суда? – повторяет Сара, все еще не веря собственным ушам; а затем, мудро рассудив, что иного пути не остается, со всем возможным изяществом заявляет: – Если так, то, конечно, я встану с колен немедленно!

Говоря это, она поднимается – по-видимому, ничуть не смущенная – и отряхивает травинки с колен, которые преклоняла напрасно.

– Хотите ли вы посмотреть, как будут кормить королевских кабанов? Ведь вы, кажется, сами выразили желание увидеть это? – взывает профессор в третий раз с явным раздражением в голосе, вызванным пренебрежением к его предыдущим замечаниям.

– Королевских кабанов? – повторяет Сара вполголоса, опускаясь до сомнительного каламбура[28] и сопровождая его подобающим подмигиванием. – Как вы думаете, найдется ли в королевском зверинце место еще для одного? Если так, я могла бы предложить ему свой экземпляр! Да (возвышая голос и направляясь к своему жениху), конечно, мы идем!

Но не пройдя и двух шагов, она вдруг останавливается и, вернувшись к сестре, решительно берет ее под руку.

– Белинда, – говорит она твердо, – ты не видела Малого замка, ты не видела маяка, ты не видела фазаньего двора! Ты обязана поглядеть на кабанов!

И говоря это, торопливо тащит ее за собой, а Риверс, внутренне проклиная Сару, вынужден последовать за ними вместе с профессором, с которым у него было так же мало общего, как у всякого не обремененного чтением, любящего спорт студента с исключительно чопорным и педантичным преподавателем. Профессор, чье отношение к студенчеству проявлялось лишь в его неприязни к оному, тоже не слишком в восторге от такого расклада.

Впрочем, это длится недолго. Через несколько минут быстрой ходьбы они выходят к лесной вырубке – песчаному пятачку, обнесенному оградой, где подопечные его величества короля Саксонии получают свой ежедневный рацион.

Девушки присаживаются на деревянную скамью, предназначенную для зрителей. Множество отталкивающих тварей уже собралось за оградой: они роются в земле и сопят. У них непомерно длинные рыла, темная щетина и большие уши; их задние части как у гиен придают им нелепый, непохожий на свиней вид. Среди них выделяются свирепые старые секачи с вздернутой над грозными клыками верхней губой; косматые, как медведи, с серой шерстью, блестящей от грязи, в которой они только что валялись. Каждую минуту прибывает пополнение: то один, то два новых кабана выбегают из леса и, тревожно навострив уши, трусят к месту кормежки, боясь опоздать.

В их большом семействе нет дружелюбия: они злобно кусаются, визжат, сердито хрюкают и то пускаются в яростную погоню, то поспешно спасаются бегством. Маленькие поросята, рыжеватые и полосатые, как крошечные тигры, мило семенят вокруг, пока еще милые и бесхитростные.

Очарованная грацией одного из таких малышей Сара бросается за ним вдогонку и теперь носится по всей арене. Профессор, обрадованный тем, что нашел на песке сухое местечко, стоит поодаль на одной ноге, подобно аисту, осторожно проверяя подошву другого ботинка на предмет влаги.

Риверс и Белинда снова остаются одни.

– Я ее когда-нибудь убью! – говорит юноша с сердитой улыбкой, грозя кулаком в сторону резвящейся Сары.

Но, судя по всему, уши у Сары не короче, чем у ее добычи.

– Кого это вы убьете? – кричит она, внезапно останавливаясь. – В этого поросенка словно бес вселился! Не могу его поймать, да и не знаю, что бы я с ним делала, если бы поймала! Ну так что, – спрашивает она, снова подойдя к ним, – кого вы там собирались убить?

– Вас, – твердо отвечает молодой человек, хотя в глубине души его немного пугает то, как далеко разносится его голос. – Да, вас, – говорит он, глядя ей прямо в глаза своими честными красивыми глазами, в которых сейчас полыхает гнев. – И если я вас не убью, как мне того хотелось бы, то в один прекрасный день я с вами обязательно расквитаюсь, помяните мое слово!

Сара посмотрела на него с холодным любопытством, но ничего не ответила. В ее уме промелькнула вспышка почти сострадательного изумления: неужели мужчина, обладающий зрением и прочими органами чувств, мужчина столь пылкий и интересный, может смотреть на нее с таким непритворным безразличием, да еще и приправленным неприязнью? Риверс мгновенно вырос в ее глазах. Отвернувшись, она задумчиво побрела обратно к кабанам.

* * *

В этот вечер, когда обе девушки возвращались домой в коляске, Сара первая прерывает молчание, длившееся в продолжение нескольких миль.

– Белинда, – объявляет она внезапно, – по всем человеческим и божеским законам тот букет твой! Гардении уже завяли, стали цвета старой кожи и пахнут скорее противно, чем приятно, но каковы они ни есть, а я возвращу их тебе, так как они твои!

Но бедная Белинда рада получить свой букет даже и на таких условиях.

Глава V

Он знал, чей робкий палец защелкнулЗасов, еще не видя милых глаз;Он с башни за окном ее следилЗорчей, чем сокол в предвечерний час;Молился – и молитвой тайной былТот небосвод, что взору лик ее явил;И всю-то ночь томился он, любя,Шаг утренний на лестнице ловя[29].

Над прекрасным городом Дрезденом взошло новое утро – солнечное, веселое, полное жизни и сил. Там, где вчера на груше сиротливо качалась одна гроздь соцветий, сегодня их уже двадцать. Маленькие листочки начинают смелее пробиваться сквозь свои тесные оболочки.

Конечно, Белинда не могла вырасти за одну ночь, но и в ней сегодня утром проявилось нечто похожее на весенний расцвет: словно и она раскрывала свои листья, являя солнцу робкие побеги.

Обе девушки сидят в хорошеньком, уставленном гиацинтами и фарфором «англизированном» салоне, окна которого выходят на улицу. Утреннее солнце не освещает эту сторону дома, отчего комната кажется темной; но тем не менее все шторы на окнах опущены до самого низа, и ни одна из сестер не делает попытки поднять их, что было бы вполне естественно.

– Итак, ты ничего ему вчера не сказала? – спрашивает Белинда неодобрительным тоном.

Сара качает головой.

– Нет; узы любви все еще связывают нас! – отвечает она с гримасой.

– Но ты скажешь сегодня?

– Нет!

– Значит, завтра?

– Не думаю.

– Послезавтра?

– Это маловероятно.

– Если ты ждешь, – прерывает Белинда вязание чулка, чтобы строго взглянуть на сестру, и отчеканивает каждое слово, – что я сделаю это за тебя, то, повторяю, ты не дождешься.

– Я знаю, – спокойно отвечает Сара. – С тех пор как поняла, что ты занята собственной маленькой охотой, я отказалась от этой мысли!

– Охотой! – вскрикивает Белинда с негодованием и вся вспыхивая. – Ты первая, кто осмелился сказать, будто я за кем-то охочусь!

– Ты была бы гораздо милее, если бы это было так, – холодно возражает Сара. – Ну, не будем спорить о словах. Я ведь не упомянула о том, какую роль ты играешь в этой погоне: роль охотника или роль зайца!

Но Белинда сердито склоняет свою белокурую головку к чулку и молча, с раздражением вяжет его.

– В конце концов, – продолжает Сара, равнодушно сбрасывая дремлющего мопса с кушетки и сама растягиваясь на ней, – с моей стороны это чистейшая самоотверженность; никто не признаёт за мной никаких добродетелей, а между тем я действую почти исключительно в твоих интересах! – Она останавливается на минуту, ожидая реакции Белинды, но та не удостаивает ее ни звуком. – Предположим, что я дам отставку своему Соломону – что́ я буду делать во время тех бесконечных сельских прогулок, которые я предвижу впереди? Ведь нельзя же предоставить тебе гулять с Риверсом tête-à-tête! Решительно нельзя! Это превзошло бы терпимость бабушки, да и мою тоже. Я тщетно ищу на горизонте парус… я подразумеваю пару для себя! Иначе мне пришлось бы все время отворачиваться или же перехватывать нежные взгляды, предназначенные не мне.

– И таким образом, – отвечает наконец Белинда, приподнимая лицо, которое продолжает пылать, – ему придется еще некоторое время повисеть на крючке? Нельзя ли узнать, как долго это продлится?

– Как долго? – повторяет Сара с лукавым взглядом. – Тебе на это легче ответить, чем мне! Ровно до тех пор, пока Риверс будет биться на твоем крючке!

Белинда вздрагивает. Да и кто, пребывая в трепетном экстазе первой любви, не содрогнулся бы от такой фразы?

– Ну послушай, – говорит Сара, сползая с кушетки, принимая свой самый заискивающий тон и усаживаясь на полу у ног сестры, – расскажи мне про него! Я доверила тебе столько трогательных подробностей о моем возлюбленном и, если ты будешь паинькой, расскажу еще немало; но откровенность должна быть взаимной: что он здесь делает? Зачем он приехал в Дрезден?

– Он учит немецкий, – неохотно отвечает Белинда.

– Гм! Любопытно, много ли он успел выучить? – с сухим смехом замечает Сара.

Мне книгой были – женский взор,А то, чему из этой книгиЯ научился до сих пор, —Была лишь глупость да раздор[30].

В ответ на эту шутку Белинда решительно отодвигает стул, оставляя сестру сидеть одну на полу.

– Чем он занимается у себя дома? – продолжает Сара свой допрос, не обращая внимания на явное неудовольствие сестры.

– Он только что окончил Оксбридж, – слышится угрюмый ответ.

– Где он, вне сомнения, получил высшие баллы по всем наукам! – иронично улыбается Сара.

– Он был загребным в университетской «восьмерке» в прошлом году! – выпаливает Белинда, вспыхнув под этой насмешкой.

– Он живет с родителями или уже самостоятельный человек?

– Не знаю.

– Но у него есть отец?

– Да, есть.

– И кто же он? Я имею в виду – чем занимается?

– Кажется… коммерцией, – нехотя отвечает Белинда.

– Коммерцией? – повторяет Сара, приподняв брови с видом некоторого неудовольствия. – Ну что ж, – добавляет она уже примирительнее, – коммерция коммерции рознь! Ты имеешь хоть малейшее представление, что это за дело?

– Ни малейшего.

– Что ж, мы живем в либеральный век, – пускается в рассуждения Сара, – но где-то же надо провести черту. Я провожу ее на искусственных удобрениях! Ну же, признайся, есть ли у тебя причины полагать, что это искусственные удобрения?

Белинда невольно прыскает, но тут же сдерживает себя.

– Вполне возможно. Я никогда его об этом не спрашивала.

– Помнишь того коротышку-француза, всего в орденах – одних крестов Почетного легиона и Святого Духа на нем была целая дюжина? Мы его встретили на балу в Каннах, и он сообщил нам, что он dans le commerce[31], и когда я спросила, в какой именно отрасли, и предположила, что, быть может, он dans les vins[32], с каким величием он отвечал мне: «Non, mademoiselle; je suis dans les bougies!»[33]

Наступает молчание. Мопс поднимается с холодного паркета и, помахивая хвостом, все еще полуподжатым от сонной неги, деликатно перебирается к Саре и с глубоким, долгим вздохом устраивается на ее теплых коленях.

– Судя по виду, нельзя и подумать, чтобы твой приятель был dans les bougies, – продолжает Сара великодушно, – еще менее dans le… право, я не знаю, как по-французски «искусственные удобрения»! Как, однако, бабушка мало позаботилась о нашем образовании!

Но Белинда не слушает сестру. Ее голова приподнята, лицо сияет. Ее тонкий слух уловил шаги в передней – шаги, которых не почуяла даже Слатти, – походку, которую она сразу отличила от тяжелой поступи служанки Густель.

– А, это вы! – говорит Сара не слишком-то приветливо, поднимаясь с пола, когда Риверс, ведомый маленьким английским пажом, разделяющим вместе с Густель хлопоты по хозяйству, входит в комнату.

Она презрительно подает ему два пальца. К чему давать больше человеку, который берет их так, словно это связка хвороста? Она могла бы подать ему все десять пальцев или ни одного – он бы этого и не заметил. Его глаза скользнули мимо нее к той, что всю ночь преследовала его в радужных снах, жадно вопрошая: неужели это впрямь она, живая и настоящая?

– Быть может, вы поможете нам, – говорит Сара с невинным взглядом. – Мы тут как раз гадали, как по-французски «искусственные удобрения»?

Гость не слышит. Рука Белинды в его руке разливает лето по его жилам, а его счастливые глаза утопают в ее, столь же счастливых. Но Белинда слышит все.

– Моя сестра задала вам вопрос, – поспешно и тихо замечает она.

Риверс вздрагивает и неохотно поворачивается к Саре.

– Извините, я не расслышал, что такое вы сказали?

– Я лишь спросила, знаете ли вы, как по-французски «искусственные удобрения»? – отвечает она с притворным смирением.

– «Искусственные удобрения»? – изумляется Риверс. – Разумеется, нет! С чего бы мне это знать? И зачем это вам? Это что, загадка?

И даже для этого разъяснения он снова поворачивается к Белинде, так же неизбежно, как подсолнух к солнцу.

– Мы лишь беседовали об… агрономии, не так ли, Белинда? – отвечает Сара, злорадно улыбаясь при виде явного замешательства сестры, совершенно непонятного Риверсу.

То, что его Эгерия[34] может выглядеть нелепо – а она, бесспорно, именно так сейчас и выглядит, – никогда бы не пришло ему в голову; но лишь полная слепота могла бы помешать ему заметить внезапный алый каскад, заливший ее лицо. Он видит только, что Белинда вспыхнула как огонь, и на мгновение у него мелькает блаженная мысль, что, может быть, именно он причина этого румянца и смущения, но тут же смиренно (так как искренняя любовь всегда бывает смиренна) прогоняет эту мысль, которая кажется ему слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Быть может, его пристальный взгляд и молчание смущают девушку. Конечно, он должен что-нибудь сказать. Нельзя же молчать, когда пришел с визитом.

– Почему вы сидите в потемках? – спрашивает Риверс, глядя на старательно опущенные шторы. – Солнца с этой стороны не бывает, да и сегодня оно совсем не яркое.

– Не правда ли, как мрачно в этих потемках? Нам так нравится свет и свежий воздух, – отвечает Белинда, постепенно приходя в себя, – но делать нечего; мы вынуждены опускать шторы из-за мисс Уотсон.

– Из-за мисс Уотсон? Я вас не понимаю.

– Она живет на противоположной стороне улицы, чуть дальше, установила у себя на окне какую-то подзорную трубу или телескоп и изучает нас вдоль и поперек. Она сама торжественно объявила нам во вторник, что видит решительно все, что мы делаем! Я даже думаю, что по движениям наших губ она понимает, о чем мы беседуем!

– Если бы я знала это наверняка, – ехидно замечает Сара, – какие бы ужасы я стала про нее говорить!

– Кончится тем, что нам придется съехать с этой квартиры, – продолжает Белинда, пожимая плечами. – Одна наша знакомая вынуждена была так сделать. Она наняла квартиру, окна которой выходят на высокую глухую стену, и только теперь считает себя в безопасности.

– Мисс Уотсон соединяет в себе худшие качества носорога и комара, – сурово изрекает Сара, – но самой отвратительной ее чертой я считаю то, что она вечно пристает к нам, чтобы мы ездили с ней за город.

– Когда так, то я боюсь, что вы сочтете меня вторым изданием мисс Уотсон, – говорит Риверс, со смущением переходя к цели своего визита, – потому что я явился к вам сегодня как раз с таким же предложением!

– Опять ехать за город? – восклицает Сара далеко не восторженным тоном. – Господи! Да мне кажется, что мы всего пять минут как вернулись с последней прогулки.

– Было бы, следовательно, пустой вежливостью спрашивать, понравилось ли вам? – отвечает Риверс с деланым смехом. – А вам? – И «подсолнух» снова жадно поворачивается к своему «солнцу».

– Мне не было скучно, – отвечает Белинда натянутым голосом. – Я люблю загородные прогулки. Мне понравился Морицбург.

Вот и все, что она нашла сказать о тех часах, которые заставляли его томиться от желания в ожидании, заикаться от блаженства в процессе и пьянеть от радости в воспоминаниях!

Риверс глядит на нее с напряженной тоской, почти с недоверием, но Белинда не отвечает на его взгляд. Да и может ли она решиться взглянуть на него, зная по долгому опыту, что у Сары есть глаза на затылке? У Сары, которая в эту самую минуту повернулась к ним спиной и, как в невинности души воображает их гость, совершенно поглощена своим занятием, а именно поднесением к носу бедного мопса, которому, как она уверяет, будто бы дурно, флакона с солями.

– Я думал, – говорит Риверс унылым голосом, – что хорошо было бы съездить сегодня в Везенштайн или, если хотите, в Тарандт.

– Вы, право, должны быть в родстве с мисс Уотсон! – хохочет Сара. – Везенштайн! Тарандт! Это ее любимые места! Если мы не хотим ехать в Везенштайн, то отправимся в Тарандт, а не хотим в Тарандт – то в Везенштайн! Боже мой! – Вдруг она перестает хохотать: – Тьфу-тьфу! Я слышу ее на лестнице. Только ее голос можно расслышать сквозь двойные двери.

– Она пришла заставить нас поехать с ней в Везенштайн! – говорит Белинда в полнейшем отчаянии.

– Это перст Провидения! – кричит Сара, опять принимаясь хохотать. – Мистер Риверс, вы желаете ехать в Везенштайн. Она тоже хочет ехать в Везенштайн! Почему бы вам не поехать туда вместе? Хотите, я это для вас устрою?