Белинда

– Но ты не можешь, полагаю, жить одной дигаммой! – говорит Белинда с серьезным видом, не заражаясь веселостью сестры.

– И не желаю пробовать! – все еще смеясь, отвечает та.

– В таком случае я все-таки ничего не понимаю.

– Ну, если хочешь, то, конечно, дело не в одной только дигамме, – неохотно отвечает Сара, припоминая прошлое, – хотя, насколько я могла заметить, это и есть его cheval de bataille[9]; но в университете его считают гением. Ты бы видела, как все сидели у его ног, – а ты заметила, какие у него лапищи? – и ловили каждое его слово. Там была одна девица из Гиртона[10], так та буквально ходила за ним по пятам: грела для него пальто и подавала калоши!

– Ну и что из этого?

– Ну, знаешь, – нетерпеливо отвечает Сара, словно объясняя нечто само собой разумеющееся, – надо быть просто каменным, чтобы видеть все это и не вмешаться. Я тоже бросилась в бой. Я тоже стала греть его пальто и подавать ему калоши! Уф! Какого они были размера! Я могла бы преспокойно и с удобством поселиться в одной из них!

– И что же?

– «Что же»! Как бы не так! По-моему, это просто скверно!

– На этот раз имею счастье быть с тобой полностью согласной.

– Ну вот, как я уже говорила (с тяжелым вздохом возобновляя нить рассказа), я бросилась в бой. И одержала победу, нелегкую победу! Ты знаешь, что из этого вытекает, как говорится в книжках?

– Не знаю и знать не хочу. Знаю только одно: я не желаю иметь с этим ничего общего!

– Нет? А между тем, – заискивающе замечает Сара, – когда с моими поклонниками объясняешься именно ты, то выходит гораздо лучше.

– Лучше или хуже, а я больше не стану с ними объясняться.

– Когда ты даешь им отставку, это их не так обижает! Мне кажется, право, им это бывает даже приятно.

Повисает пауза. Тишина прерывается только резким свистом отъезжающего паровоза.

– Зачем ты вообще притащила его сюда? – спрашивает наконец Белинда, оставаясь непреклонной, как гранит, перед всеми уговорами сестры.

– Боюсь, я не смогу себя за это оправдать, – отвечает Сара виноватым голосом, снова повесив нос, – но, по правде говоря – а я всегда стараюсь быть честной, – наступило затишье! Под рукой никого другого не было, и я подумала, что он может быть полезен и занимателен! – И тут, переменив тон и с крайним раздражением, прибавляет: – Но я жестоко ошиблась: он слишком неуслужлив, чтобы быть полезным, и слишком носится с собой, чтобы быть занимательным!

Наступила новая пауза. Небольшой порыв ветра в окно осыпал дождем белых лепестков колени Белинды.

– Вот если бы мы поменялись местами, – начинает Сара, опускаясь на колени у локтя старшей сестры и складывая руки с вкрадчиво-умоляющим видом, – если бы ты оказалась в затруднительном положении…

– Я никогда не оказываюсь в затруднительном положении.

– Не вижу причин этим хвастаться, честно говоря! – бросает Сара, вскакивая на ноги.

– И я также, – отвечает Белинда сухо. – Я никогда не бываю в «затруднительном положении», как ты это называешь, потому что мне никогда не представляется случая попасть в него; быть может, если бы такой случай представился, то я бы и воспользовалась им; но ты хорошо знаешь (подавляя вздох), что я не нравлюсь мужчинам.

– Это очень странно, не так ли? – замечает Сара, не пытаясь спорить, но глядя на сестру с выражением сострадательного любопытства. – Ума не приложу, в чем причина. Иногда мне кажется, что все дело в твоем носе!

– В моем носе? – быстро повторяет Белинда, невольно оглядываясь в поисках зеркала и поднося руку к лицу. – А что не так с моим носом?

– С ним-то все в порядке, – отвечает Сара, продолжая оценивающе мерить взглядом внешность сестры. – Напротив, я нахожу, что он слишком хорош! Но не могу представить себе, чтобы мужчина мог влюбиться в такой нос. Он слишком красив и велик, чтобы внушать что-либо, кроме благоговейного трепета!

– Да не так уж он и велик! – поспешно восклицает Белинда.

Она достает из кармана тонкий платок и принимается его уголком измерять свой нос.

– Вот, – прибавляет она, отмечая пальцем крошечный отрезок, – всего-то столько!

– Тут дело не в мерке, – важно замечает Сара, – я видала носы побольше твоего, но которые были далеко не так величественны. Дело в ощущении: твой нос как будто выражает пренебрежение мужчинами. Заметь мои слова, – прибавляет она с хитрым взглядом, – единственное, чего мужчины не выносят и не прощают, – это пренебрежение.

Белинда с горечью усмехается.

– Ясно; значит, ничто, кроме ампутации, не может сделать меня привлекательной, да и то, боюсь, это ни к чему не приведет. Но я не понимаю, почему мы вообще перешли на обсуждение меня.

– У меня был маленький план, – говорит Сара, причем ее воздушная веселость снова сменяется мрачностью при мысли о собственных невзгодах, – но ты его спутала.

– Что еще за план? – сухо спрашивает Белинда.

– Ты же знаешь, – медленно становясь на колени и принимая прежний вкрадчивый тон, говорит Сара, – что мы сегодня едем в Морицбург[11], ты и я; само собой разумеется (с гримасой), что профессор Форт последует туда за нами, как и молодой Риверс, у которого, кажется, вошло в привычку – вовсе не предосудительную! – следовать за нами по пятам.

– Ну и?.. – спрашивает Белинда, слегка отвернув голову.

– Так вот, я подумала, что хоть раз ты могла бы проявить любезность: как бы невзначай составить пару моему «жениху» и осторожно сообщить ему, что никто – и меньше всех я – не помешает ему вернуться обратно в Оксбридж к своей дигамме!

– А ты тем временем?.. – спрашивает Белинда тихим, сдавленным голосом, все еще не поворачивая лица.

– А я тем временем, – весело отвечает Сара, – убью двух зайцев одним выстрелом: расчищу себе путь и выражу признательность за ту копну гардений… буду гулять рука об руку по весеннему лесу с…

Но этой фразе не суждено было быть законченной.

Белинда вскакивает со своего места так неожиданно и резко, что чуть не опрокидывает сестру, беспечно прислонившуюся к ней, и высовывается в окно, словно ей не хватает воздуха даже в этой прохладной комнате.

Прошла минута, прежде чем она заговорила, и голос ее прозвучал странно:

– Я уже сказала тебе, что раз и навсегда отказываюсь впутываться в твои интриги. Я запрещаю тебе снова заводить со мной этот разговор.

– Что-о-о-о? – произносит наконец Сара вполголоса, приходя в себя от замешательства, вызванного поведением сестры. – «Запрещаю»! Какое гадкое слово! Впрочем, – задумчиво прибавляет она, – я не слишком удивлена, что мужчины тебя боятся. Я сама иногда боюсь тебя, а поэтому неудивительно, что они дрожат перед тобой и не смеют слова сказать.

– Сколько раз ты собираешься мне это повторять? – вскрикивает Белинда, резко оборачиваясь в порыве гнева. – Неужели ты думаешь, мне очень приятно слышать, что я не способна внушить ничего, кроме страха и отвращения? Я знаю это не хуже тебя, но мне надоело это слышать!

– А ведь ты могла бы внушать совсем иные чувства, – замечает Сара с чисто артистическим сожалением. – Какая жалость видеть, что такие качества, которые прославили бы меня, у тебя пропадают совершенно впустую! Полагаю, – добавляет она со вздохом, – это все та же старая история о людях с завидным аппетитом, которым нечего есть, и о тех, у кого еды в избытке, но совсем нет аппетита.

Глава III

Майской радости ради, с прыжками да скоками,Птицы пели на ветках с нежными соками,Словно пели в капелле Венеры клирики.А бутоны роз, в мир пуская ростки,В каплях берилла – небесной росы —Пламенели в лучах, как рубины-лирики.И небеса звенели от песен жаворонков[12].

Ивот под высоким полуденным солнцем сестры едут в Морицбург – красивые, веселые и свободные от опеки. Конечно, их бабушка, дама еще вполне крепкая, могла бы сопровождать их; но поскольку ей уже шестьдесят пять лет, она не рассчитывает встретить на прогулке поклонника и совершенно равнодушна к красотам весенних пейзажей и немецких замков, а потому благоразумно остается дома.

«Если вы не можете вести себя как подобает благовоспитанным девушкам, без того, чтобы я таскалась за вами как тень, то могу сказать лишь одно: что мне вас очень жаль, мои милые» – вот фраза, которой она постоянно напутствует их и успокаивает свою совесть. Результат оказывается, однако, не хуже того, какой мог бы получиться от более пространных нотаций: девушки, сознавая, что отпущены, так сказать, под честное слово, ведут себя вполне благопристойно; по крайней мере, Белинда всегда так ведет себя, а Сара – очень часто.

Они быстро усаживаются в коляску, бросая тревожные взгляды на дом, стоящий чуть дальше по улице, – им волей-неволей придется проезжать мимо.

– Сара, – говорит Белинда, бессознательно понижая голос, – если ты услышишь, что открывается окно, смотри не оборачивайся: она вполне способна закричать нам прямо с балкона; и если узнает, куда мы едем, то непременно потребует взять ее с собой.

– Если она сегодня заберется в эту коляску, то только через мой труп! – твердо отвечает Сара.

И они трогаются в путь.

Старательно закрываясь зонтиками и затаив дыхание, проезжают они мимо опасного дома. Их тревоги оказываются напрасными. В доме ничто не шелохнется. И вот они уже едут через Эльбу по многоарочному мосту, где люди, более досужие, чем в нашем суетливом Лондоне, стоят и смотрят, как плоты плывут по реке, лавируя между сваями; через Нойштадт[13], где в бронзе застыл вечно гарцующий Август Сильный[14]; мимо Лейпцигского вокзала, под акациевой аллеей, оставляя по правую руку огромные, новые, унылые казармы на фоне соснового бора; все дальше и дальше между молодыми березками с серебристыми стволами и первой листвой, обступившими дорогу по обе стороны; прочь из Дрездена, на загородную прогулку.

Сестры не разговаривают друг с другом. Белинда про себя твердит одно и то же: «Его там не будет! Да я совсем и не жду его». Она говорит это в суеверной надежде обмануть завистливых богов: если ей удастся убедить их в своем равнодушии, они, быть может, исполнят ее желание. Но сильно бьющийся пульс и ярко рдеющие щеки говорят иное. Иное говорят и щебечущие птицы на деревьях, и шелковистая трава на лужайках, и распускающиеся почки. Они все твердят одно: «Он будет там! Он будет там!»

Они уже выехали за город и мерно покачиваются в коляске под лучами солнца, откинувшись на подушки, как вдруг Белинда пробуждается от своих мечтаний испуганными восклицаниями Сары, торопливо следующими одно за другим:

– Белинда! Она тут! С твоей стороны! Скорее! Скорее закройся зонтиком! Может быть, она нас не увидит!

С быстротой молнии Белинда повинуется. В полном невнимании к положению солнца зонтик ее склоняется в нужную сторону, превращаясь в непроницаемый щит.

Но ее усилия тщетны. Бывают такие глаза – жесткие, цепкие и невыносимо любопытные, для которых что зонтик, что каменная стена – все равно как стекло.

Кучер сдерживает лошадей, и Сара, сердито приказывающая ему ехать быстрее, убеждается, что для этого ему следует переехать дородную даму средних лет, которая, стоя посреди дороги с поднятыми руками, размахивает зонтиком, крича во все свое луженое горло: «Halt, Kutscher!»[15]

– Бесполезно! – говорит младшая сестра с унылым отчаянием, откидываясь назад на подушки. – От нее нельзя никогда уйти!

В одно мгновение дама, о которой идет речь, просовывает в коляску разгоряченное красное лицо с седоватой челкой и туловище, облаченное в клетчатое черно-белое платье.

– Я боялась, что вы меня не заметите! – говорит она, с жаром пожимая им руки. – Как поживаете? Куда это вы собрались? Я нарочно остановила вас, чтобы узнать, куда вы едете. В Морицбург? Ах, как мило! Я бы хотела тоже поехать в Морицбург! – И так как за этим прозрачным намеком не последовало никакого приглашения, то прибавляет: – Мне кажется, у вас в коляске так просторно, что вы могли бы найти мне в ней местечко.

– Мы были бы очень рады, – с подозрительной поспешностью замечает Белинда, – но я боюсь…

– Ах, мне все равно, где сидеть; я могу отлично поместиться и на передней скамейке. Если бы вы так же много путешествовали, как я, то и вам было бы все равно.

– Если бы Белинда путешествовала так же много, как вы, – саркастически замечает Сара, – то, уверена, единственным ее желанием было бы сидеть дома до конца своих дней. Мы очень рады были бы взять вас с собой, но, к несчастью, мы уже условились встретиться с некоторыми знакомыми…

– Со знакомыми? С какими знакомыми? – назойливо вопрошает дама. – Одного, я думаю, знаю: это профессор Форт, не правда ли? (С многозначительной улыбкой.) Я видела, как он вышел сегодня из дому, и догадывалась, что он отправляется на какую-нибудь экскурсию, потому что на нем было сразу два пальто. Я осведомилась об этом на его квартире, но горничная не знала, куда именно он направляется. И Риверс, молодой Риверс? Не правда ли, вы и с ним тоже собираетесь встретиться? А propos[16], из каких он Риверсов? Я хотела бы знать, из каких он Риверсов; я знаю столько семей с этой фамилией!

– Я непременно спрошу его об этом, – отвечает Сара серьезно. – Я так прямо и скажу ему: «Скажите, а из каких вы Риверсов?» Au revoir![17] Трогай, кучер!

– Куда вы отправитесь завтра? Не хотите ли поехать в Везенштайн?[18] Мне бы хотелось, чтобы мы все вместе приехали в Везенштайн! Потеснившись, мы могли бы все уместиться в одной коляске. Что вы скажете о том, чтобы провести весь день в Везенштайне? Или, еще лучше, в Тарандте?[19] Как вам эта идея?..

Но коляска равнодушно удаляется, и последние слова настырной дамы тонут в пустоте.

– Благодарю Всевышнего за счастливое избавление! – восклицает Сара, переводя дух и посылая ироничный воздушный поцелуй уменьшающейся вдали фигуре их раздосадованной приятельницы.

Теперь они уже почти у цели своего путешествия. Экипаж катит по прямой аллее из молодых каштанов и лип, мимо расстилающейся по обе стороны равнины, обдуваемой всеми ветрами, к дворцу, виднеющемуся в конце пути.

Они подъезжают к отелю Au bon Marché[20]. Белинда зажмуривается. Здесь он или нет – пусть она не узнает этого до самой последней минуты. Вскоре радостное восклицание Сары заставляет Белинду открыть глаза, и она видит, что ей удалось обмануть богов: он здесь и, судя по его взгляду, тоже боялся, что не встретит ее.

– Как поживаете? – весело говорит Сара, подавая ему руку. – У меня есть к вам поручение от мисс Уотсон: она желает знать, из каких вы Риверсов! Я так боялась забыть об этом, что решила сразу начать с этого. Будьте готовы при следующей встрече с ней подробно рассказать о своей семье… Ба! Да он, похоже, не слышит ни одного слова из того, что я ему говорю!

Четверть часа спустя они уже сидят на простых деревянных стульях за дощатым столом под примитивным навесом, заменяющим беседку, и вежливая простодушная служанка-немка в синем переднике подает им бифштексы. Но двое из компании не чувствуют никакого аппетита. Для них что сочный бифштекс, что жирный шницель поданы напрасно. И сомнительно даже, что кто-нибудь, за исключением Сары, был вообще рад завтраку как таковому. Профессор сомневается в удобоваримости шницеля и находит неосторожным принимать пищу в первых числах мая на открытом воздухе при столь резком ветре. Он даже настаивал на том, чтобы позавтракать в небольшой гостиной отеля, насквозь пропитанной запахом пива и табака. Но его невеста любезно, но решительно объявила, что если он вздумает завтракать в комнате, то ему придется обойтись без их компании. Профессор вынужден был подчиниться, молчаливо выразив свой протест тем, что надел одно сверх другого два пальто, которые он, как верно подметила мисс Уотсон, предусмотрительно захватил с собой.

Но хотя ветер и резок, он совсем не холоден. Его порывы игриво покачивают олеандры в кадках и подвесные скворечни на ветвях деревьев, которые скворцы, очевидно, находят хорошей заменой гнездам, так как оттуда выглядывают их веселые головки.

Понравился ли едокам завтрак и пошел ли им впрок – неизвестно, но он наконец окончен, и теперь профессор Форт, нацепив очки, изучает счет.

– Шесть марок шестьдесят пфеннигов! – говорит он, провозглашая итог таким тоном, который ясно дает понять, насколько он недоволен. – Одна марка шестьдесят пять пфеннигов на человека. Это очень дорого, по-моему! Должно быть, в Германии цены на все удвоились после войны! «Viermal Bifstek!»[21] – читает он вслух, – как выяснилось, довольно было бы и двух, так как у всех оказался такой плохой аппетит. «Zweimal Kartoffeln…»[22]

Но Сара выхватывает счет у него из рук.

– Ради всего святого, пощадите нас! – кричит она. – Что может быть ужаснее, чем перечисление блюд, которые вы только что съели! Это все равно что начинать есть заново, а при моем нынешнем состоянии смерть была бы предпочтительнее!

Вскоре они отправляются осматривать замок – четырехбашенный, с круглыми красными куполами, множеством шпилей и слуховых окон. По пути они разбиваются на две пары, хотя это удается не без небольшой хитрости со стороны одного из них.

– Ради всего святого, остановитесь на мгновение, чтобы восхититься этой водонапорной башенкой! – шепчет Риверс на ухо Белинде. – Нечем восхищаться? Разумеется, нечем! В жизни своей не видел более безобразного, но зато это даст нашим спутникам возможность уйти вперед!

– Уверены ли вы, что им так уж хочется уйти вперед? – спрашивает Белинда, многозначительно посмотрев на Сару, которая беспрестанно бросает через плечо встревоженные взгляды, отстает и пользуется всеми возможными предлогами, чтобы замедлить шаг; так что если она и лелеет мысль о tête-à-tête[23] с женихом, то скрывает это просто блестяще.

– Вовсе в этом не уверен, – отвечает молодой человек со смешком. – Но твердо уверен, что этого хочу я.

– Как вы думаете, глядя на спину моей сестры, ведет ли она себя с профессором Фортом хотя бы вежливо? – торопливо продолжает Белинда. – По внешнему виду человека можно порой многое понять. Судя по тому, как Сара туда-сюда крутит головой, ей с ним скучно. За завтраком она ему нагрубила. А еще он наверняка слышал, как она шепнула мне, что он старый скряга.

– Быть может, наедине у них все в порядке, – пожимает плечами Риверс.

– Сомневаюсь.

Они подошли к замку, оказавшись на широкой, выложенной плитами террасе. Белинда облокачивается на старинную каменную балюстраду, низкую, источенную временем и непогодой. Глаза ее устремлены на высеченные из камня украшения, дышащие старомодным изяществом: застывших на фоне бледного ясного неба пухлых купидонов, крылатых мифологических существ, старинные вазы с орнаментом из лилий и роз.

Белинда смотрит на купидонов, Риверс смотрит на нее – с тем восторженным самозабвением, с каким способен глядеть на свою первую любовь физически и нравственно здоровый двадцатидвухлетний молодой человек. Для него сейчас не существует ничего, кроме этой матово-белой щеки; этого маленького надменного носика, на который Сара списывает все любовные неудачи его обладательницы; этой величавой стати, рядом с которой другие женщины кажутся приземистыми и неуклюжими. Для него все мироздание – солнце, луна, звезды, замок, профессор, бифштексы – лишь приложение к ней.

Ни в доме, ни в саду, ни в чистом полеОн образа ее забыть не мог[24].

– В конце концов, – произносит Риверс с дрожью в голосе, – мне было бы совершенно все равно, пусть бы любимая женщина на людях обращалась со мной как с собакой, если бы только она была… если бы она была такой, как мне хочется, когда мы остаемся одни!

– В самом деле? – удивляется Белинда. Она внезапно меняется в лице, принимая эти слова на свой счет, и, мучительно осознавая свой неуместный румянец, прибавляет с холодным, равнодушным смехом: – Я отвечу вам словами поэта:

Что ж, таить любовь – ваше право,Но за что же спускать меня с лестницы?[25]

Бедный юноша опешил; да и какой юный и пылкий влюбленный не был бы сражен таким оборотом, приданным его нежному признанию? А между тем в глубине души Белинды жила такая же нежность, что и у него, хотя ни один человек в мире не смог бы об этом догадаться. Теперь они оба, опершись локтями о балюстраду, смотрят вниз на зеленеющие травой газоны и на чопорные пихты, подстриженные так, что их кроны издалека напоминают тисы. А за травой и пихтами виднеется синяя полоса воды, покрытой мелкой рябью, которая, точно широкий ров, опоясывает замок. В саду под пихтами видны фигуры двоих людей, которые степенно прогуливаются.

– Вот и они! – восклицает Белинда, указывая на них и радуясь предлогу прервать натянутое молчание. – Неужели она взяла его под руку? Нет, я так и думала, что этого не может быть! Интересно, скоро ли она решится сообщить ему, что не намерена выходить за него замуж?

– Разве именно это она собирается ему сказать? – спрашивает Риверс, в котором из сочувствия проснулся интерес; он вытягивает шею, чтобы разглядеть их получше. – Бедный старый дурак!

Белинда кивает.

– Думаю, да. По крайней мере, еще с утра она собиралась ему это сказать. И, если я не ошибаюсь, его мелочный спор из-за счета за завтрак решил его участь.

Глава IV

В каждом благонравном юноше, как мне представляется, уже расцветает некий будущий рай, согреваемый образом прекраснейшей Евы[26].

Вскоре Белинда и Риверс двинулись дальше и, спустившись по выложенному плитами склону, перешли по мосту в Королевский сад. Они медленно идут по широкой аллее, посыпанной мелким гравием, вдоль которой, точно часовые, высятся пихты. Впрочем, они давно утратили всякое сходство с пихтами: подстриженные, как и их собратья у замка, на манер тисов, они превратились в такие высокие и узкие «сахарные головы», что лесная родня ни за что бы их не признала. Спутники идут молча. Быть может, на их юные души усыпляюще подействовали этот покой и чинная тишина вокруг. А быть может, слова даются им теперь не так легко, как месяц назад. Тишину прервала Белинда:

– Должно быть, эта обязанность в конце концов выпадет опять-таки мне, – говорит она со вздохом.

– Какая обязанность? – мечтательно спрашивает Риверс.

Он уже совсем позабыл о профессоре Форте, погрузившись в приятные раздумья о том, была ли когда-либо прежде на свете женщина с такой милой верхней губой.

– Сказать профессору Форту, что я не думаю, будто ему суждено стать моим зятем, – отвечает она улыбаясь.

– Вы полагаете, что мисс Черчилль уклонится от этого? – рассеянно спрашивает ее собеседник.

Профессор все еще представляется ему неким туманным пятном. Риверс занят теперь разглядыванием подбородка Белинды. Бывал ли когда-нибудь на свете столь прелестный круглый подбородок?

– Полагаю, что да; она обычно так и поступает.

– «Обычно»! – на миг пробудившись от своего забытья, повторяет Риверс в глубоком изумлении. – Разве это часто случается?

– Я нечаянно обмолвилась, – отвечает Белинда смеясь, – это бывало уже раза два или три.

– А вы?

Дерзкий ветер растрепал ей волосы и бьет небольшой прядью ее по щеке. Сколько лет своей жизни – десять? пятнадцать? двадцать? – он отдал бы, чтобы ему позволили убрать эту прядь ей за ухо?

– А я? О! Я осушаю глаза жертв и наставляю их, что на ней свет клином не сошелся.

– А ваших? – Этот маленький локон все так же отвлекающе пляшет; должен ли он сказать ей об этом? – Кто осушает глаза ваших жертв?

– У них нет глаз, которые нужно было бы осушать, – поспешно отвечает она. – Я не хочу этим сказать, что они слепы, но только таких людей не бывает… их вовсе нет на свете.

– Вы хотите, вероятно, сказать, – говорит Риверс, краснея, – что я не имел права спрашивать о них?

– Я хочу сказать только то, что сказала, ни более ни менее: таких людей нет на свете!

Тон Белинды холоден и резок, как у человека, желающего закрыть неприятную тему. На самом же деле всему виной глубокая застенчивость – робость оттого, что о ней говорят, и говорит именно он; но со стороны это кажется ледяным высокомерием, пресекающим дерзкое вмешательство. Белинда сама с горечью сознает это.

«Мудрено ли, что никто никогда не любил меня?» – говорит она сама себе.

Ясно, что и он так понял ее слова.

– Я оскорбил вас! – восклицает Риверс в отчаянии. – Ах, лучше бы я сегодня сюда не приезжал! Мне сегодня совсем не везет. Вы позволили профессору Форту высадить вас из коляски! Вы позволили ему подать вам картофель…

Белинда невольно улыбается.

– Напротив: профессор советовал мне не брать его, говоря, что он прогорклый…

– Вы попросили его поднять ваш носовой платок!

Тут Белинда улыбается еще шире.

– Он, однако, не воспользовался этой возможностью. Я думаю, что его колени недостаточно гибки для того, чтобы у него возникло желание поднять платок даже за Сарой.

Говоря это, Белинда беспечно заправляет выбившуюся прядь волос, но маленький завиток снова выбивается и резвится на ветру.

Риверс с силой засовывает руки в карманы, чтобы не поддаться неудержимому, хотя и чудовищному искушению помочь ей справиться с этим завитком.