Явное становится тайным

И вот теперь становится очевидным ещё один неудобный вопрос: кому и зачем была необходима попытка захватить Святую землю руками «ранневесенних» крестоносцев до того, как её отправятся захватывать «позднелетние» крестоносцы папы Урбана II?

Впрочем, это далеко не все вопросы, которые, как белые нитки, торчат во все стороны из грубо сшитой общепринятой истории Первого крестового похода. Когда специалисты пытаются представить этот (точнее, второй — августовский) поход как «движение младших сыновей феодальных родов», становится не совсем понятно, каким образом среди этих младших сыновей оказались их старшие братья.

В действительности основными и главными действующими лицами второго Первого крестового похода были не безземельные бастарды, а вполне обеспеченные и владетельные представители западноевропейской дворянской элиты. Причём их участие в походе выглядело не стремлением за богатством, а в точности наоборот: ради возможности стать крестоносцами дворянская элита отказывалась и от денежных доходов, и от родовых поместий. Особенно это заметно на примере упомянутых предводителей крестоносцев — Годфрида, Раймунда, Боэмунда и Танкреда.

Годфрид, он же граф Буйона и герцог Нижней Лотарингии, — владелец земель, расположенных на северо-востоке нынешней Франции и юге нынешней Бельгии. Его отец был активным участником нормандского завоевания Англии и какое-то время являлся претендентом на английский престол. Годфрид в семье был вторым, средним сыном, однако, как это можно видеть из его титулов, наследством не обделённым. Более того, в крестовый поход Годфрид отправился вместе со всеми своими братьями. Старший брат вернулся домой, а младший, Балдуин, стал следующим после гибели Годфрида королём иерусалимским.

Чтобы принять участие в крестовом походе, Годфрид взял кредит под залог всех своих владений — Буйона и Нижней Лотарингии, которые в дальнейшем его родственники так и не смогли выкупить.

Крестоносец Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузы, маркиз Прованса и герцог Нарбонны, — уроженец юго-востока Франции, где его владения простирались на сотни километров. Ради участия в походе он бросает всё и вместе с женой отправляется якобы воевать за византийцев. В Утремере58 Раймунд стал владельцем графства Триполи на территории нынешнего Ливана. Пока Раймунд отсутствовал, его графство Тулуза присвоил сосед, Гильем IX Трубадур, сын того самого несостоявшегося первого крестоносца образца 1074 года.

Боэмунд и Танкред Тарентские, дядя и племянник, более подходят под определение безземельных рыцарей, которые от безысходности отправляются отвоёвывать чужую собственность в далёких краях. Точнее, безземельным был отец Боэмунда и дедушка Танкреда, некий Роберт по прозвищу Гвискар59, шестой из 12 сыновей небогатого нормандского барона Танкреда де Отвиля. Не имея ничего, кроме фамилии, коня и доспехов, Роберт Гвискар вслед за старшими братьями однажды отправился на заработки в Южную Италию, которая в те времена была поделена между лангобардами, византийцами и арабами, по причине чего являлась своеобразной «горячей точкой» и испытывала постоянную потребность в наёмниках.

Однако, изначально подрабатывая наёмниками у местных баронов, братья Отвиль со временем постепенно отняли южноитальянские земли и у лангобардов, и у византийцев, и у арабов. Созданное ими Королевство Сицилия просуществовало практически в неизменных границах до 1816 года, когда объединилось с Неаполем в Королевство обеих Сицилий, а ещё через 45 лет вошло в состав Королевства Италия.

К началу Первого крестового похода сын Роберта Гвискара, Боэмунд Тарентский кроме фамилии, коня и доспехов имел собственное княжество со столицей в Таранто (Таренте). Однако своё княжество Боэмунд оставил без присмотра, когда по зову папы римского отправился на помощь византийцам, с которыми он до этого длительное время беззаветно воевал60.

В общем, получается парадоксальная ситуация: у всех известных крестоносцев на момент начала похода отсутствовали какие-либо разумные причины принять в нём участие. Даже наоборот, у них имелись веские причины не принимать участия в этом походе — особенно у обоих Тарентских, заклятых врагов византийцев. Однако крестоносцы бросали всё, что у них было, продавали последнее и с оружием в руках наперегонки устремлялись в Святую землю по зову одного из двух римских пап61. И если их мотивацией были не безземелье и не симпатии к византийцам, то остаётся только одна причина из тех, что были представлены специалистами-историками: страстное желание католиков отбить у мусульман главную христианскую святыню — Гроб Господень.

Действительно, Храм Гроба Господня, который стоит на том самом месте, где был распят, погребён, а затем воскрес Иисус Христос, однажды уже разрушался мусульманами до основания по приказу египетского (фатимидского) халифа аль-Хакима. Факт этот вполне мог бы послужить сильнейшим побудительным мотивом христиан для освобождения Святой земли. Однако разрушение Храма Гроба Господня произошло в 1009 году, то есть за 87 лет до начала Первого крестового похода, и отнюдь не стало причиной для католиков принять участие в походе, который, напомним, пытался организовать папа римский Григорий VII в 1074 году. Да и вряд ли в 1096 году главным стимулом для крестоносцев послужило событие, которое случилось три поколения назад.

Отметим также, что через 40 лет после разрушения Храм Гроба Господня был заново отстроен по инициативе византийского императора Константина IX Мономаха, которому, по легенде, ради этого пришлось отпустить из плена пять тысяч мусульман62. Более того, храм не только был заново отстроен, но и открыт для посещения христианскими паломниками. И это, по сути, ещё одна несовместимая с общей картиной деталь: ведь если бы крестоносцы отправились в Святую землю без боестолкновений, то они беспрепятственно могли посетить все святые места и вернуться домой. Ни мусульмане-фатимиды, ни мусульмане-сельджуки не запрещали63 посещения подконтрольного им Иерусалима христианскими паломниками: на самом деле ислам не считает христиан своими противниками. Например, в Священном Коране в пятой суре «Аль-Маида» сказано буквально следующее: «Ты также непременно найдёшь, что ближе всех в любви к верующим являются те, которые говорят: „Мы — христиане“».

По исламскому канону и христиане и иудеи являются людьми Писания (ахль аль-китаб), то есть теми, кому Священное Писание было даровано раньше, чем мусульманам, однако так получилось, что люди Писания, в отличие от мусульман, в своё время не совсем правильно его прочли.

Кроме того, очевидно, что многие пророки присутствуют одновременно как в христианстве, так и в исламе, например Ной / Нух, Авраам / Ибрахим, Моисей / Муса и даже сам Иисус / Иса, принёсший людям Евангелие / Инджиль. Собственно, пророк Мухаммад (Мухаммад ибн Абд Аллах) является потомком библейского Исмаила ибн Ибрахима (Измаила, сына Авраама). Иисус Христос и его деяния также упоминаются в Коране — а значит, те места, которые имели отношение к жизни и смерти Иисуса Христа, в определённой мере священны и для мусульман.

Подтверждением беспрепятственного посещения людьми Писания святынь исламского пророка Исы являются многочисленные факты католического паломничества в Святую землю в течение именно XI века.

Например, в 1064 году огромную группу паломников водил в Иерусалим архиепископ Майнца: «В этом походе участвовало до семи тысяч христиан; значительной их части довелось добраться до цели, и патриарх Иерусалима торжественно встретил пилигримов, почтив их звуками литавр»64. В 1081—1082 годах Святой город посетил архиепископ Амальфи, причём патриарх иерусалимский преподнёс амальфийцу в дар Перламутровый крест. Сейчас этот крест высотой в человеческий рост можно видеть в соборе Святого Андрея в Амальфи (Duomo di Amalfi). Очевидно, что в небольшой итальянский городок драгоценный подарок из Иерусалима был доставлен не распиленным на части и спрятанным в желудках паломников.

Не пренебрегали духовным путешествием к святым местам и более известные католики: пилигримом был герцог Роберт I Нормандский, он же Роберт Великолепный, отец Вильгельма Завоевателя, скончавшийся в Никее на обратном пути из Иерусалима в 1035 году.

Фульк Чёрный, граф Анжу, ходил в Иерусалим трижды65.

Пилигримами были Фридрих, граф Вердена, Беранже, граф Барселоны, уже упоминавшийся Роберт, граф Фландрии, который на обратном пути заключил с императором Алексеем Комнином сделку на поставку византийцам 500 франкских наёмников.

Один из предводителей крестоносцев, граф Тулузский Раймунд де Сен-Жиль, до своего участия в крестовом походе как минимум единожды посетил Иерусалим в качестве паломника в 1071 году. Впрочем, в этом путешествии граф по неизвестной причине лишился глаза66.

С христианскими же паломниками было связано происшествие, которое послужило отправной точкой для появления в Меццоджорно (Южная Италия) знаменитых братьев Отвиль.

Согласно легенде, в 1003 или 1005 году, возвращаясь домой из путешествия к святым местам, в городе Салерно остановились 40 нормандских пилигримов. И так получилось, что как раз в этот день приплыли в Салерно сарацинские пираты, которые потребовали от горожан крупный выкуп. А пока местный князь Гуаймарио III занимался сбором необходимой суммы, сарацины высадились на берег возле Салерно и, ни о чём не беспокоясь, начали «предаваться увеселениям, чревоугодию и разврату». Однако нормандские паломники, возмущённые вторжением неверных в приютивший их город, внезапно напали на сарацинов, многих убили, а остальных заставили убегать на своих кораблях так быстро, что вся пиратская добыча осталась здесь же, на берегу.

Впечатлённый происшедшим, князь Гуаймарио предложил пилигримам остаться, обещая им всеобщие почёт и уважение, а также достойный и стабильный заработок. Но паломники решили вернуться домой, обещав рассказать о предложении Гуаймарио у себя в Нормандии.

Слово пилигримское они сдержали: спустя время в Салерно прибыли 300 нормандцев, в числе которых были трое братьев Отвиль67.

Однако вернёмся к теме Первого крестового похода. Теперь мы можем утверждать следующее:

• причиной этого похода не была просьба императора Византии;

• причиной этого похода не было безземелье крестоносцев;

• причиной этого похода не было отсутствие возможности совершить паломничество к Святым местам;

• причина этого похода нам неизвестна.

Из этого, по сути, вытекает весьма неудобный для общепринятой истории вопрос: что же в действительности было причиной Первого крестового похода?

Впрочем, при ближайшем рассмотрении деталей, составляющих общую картину, не сложно обнаружить первую из подсказок к решению этой загадки.

Если обратить внимание на подготовку обоих Первых крестовых походов, то можно заметить в их организации достаточно выразительную черту — иррациональность поступков участников похода.

«Мартовские» крестоносцы иррационально отказались от настоящих и будущих урожаев, обрекая себя и свои семьи на голодную смерть, — а ведь они могли бы дождаться августа и выступить в поход с другими крестоносцами, будучи сытыми, а жён и детей оставив дома в благополучии. «Августовские» крестоносцы иррационально продавали всё, что у них имелось, лишь бы получить возможность участвовать в походе, — как будто это была какая-то финансовая пирамида.

Именно иррациональность поступков жертвы (особенно если это связано с её имуществом) считается существенным отличительным признаком применения различных мошеннических схем68. Другими словами, действия крестоносцев Первого крестового похода изначально выглядели так, как если бы кто-то воспользовался их «когнитивной, поведенческой и эмоциональной незащищённостью»69 в своих интересах и принудил их массово выступить с оружием в руках в сторону Иерусалима.

Причём крестоносцев принуждали к этому выступлению две различные заинтересованные силы. Одна из этих сил задействовала папу Урбана II — так сказать, «лицензионного» влиятеля на католиков; другая же для достижения аналогичных целей воспользовалась «контрафактным» влиятелем, «пророком» Петром Амьенским, известным византийцам как Кукупетрос, а всем остальным — как Пётр Пустынник70.

Обе заинтересованные силы, манипулирующие десятками тысяч крестоносцев в собственных интересах, имели перед собой, судя по всему, одну и ту же цель. Конечно же, эта главная цель крестоносцев благодаря усилиям специалистов и прочих исследователей нам вроде бы отлично известна — город Иерусалим. Однако, как сказал один торопливый молодой человек, не всё так однозначно. Первый крестовый поход действительно закончился после захвата крестоносцами Иерусалима. И тем не менее имеются веские сомнения в том, что именно Иерусалим являлся изначальной целью Первого крестового похода.

Если в организацию какого-либо предприятия вкладываются значительные усилия и средства, то в результате это предприятие должно принести пользу (хотя и не обязательно принесёт). Была ли какая-либо польза от Крестового похода 1096—1099 годов, если рассматривать этот вопрос с общепринятой точки зрения?

По общепринятой точке зрения, во-первых, папа римский Урбан II организовывал этот поход для помощи византийцам в борьбе с сельджуками — с расчётом на то, что византийцы в знак благодарности перейдут в католичество. В итоге крестоносцы дошли до Иерусалима, однако православные византийцы католиками не стали. Более того, в Иерусалиме ни мусульмане, ни иудеи, ни даже православные жители не стали католиками, так как крестоносцы вырезали их сразу после захвата города. Это значит, что если целью Первого крестового похода было обратить в католичество православных и неверных, то цель не была достигнута.

Во-вторых, согласно общепринятым утверждениям, крестоносцы шли в Утремер, чтобы получить там землю. В итоге, получая землю в Утремере, крестоносцы теряли её у себя дома, причём оставленные земли обычно доставались жадным соседям крестоносцев, а не явным или тайным организаторам похода.

В-третьих, что касается собственно святых мест, то паломники как раньше к ним ходили, так и после захвата Иерусалима крестоносцами продолжали к ним ходить. Правда, крестоносцы изгнали из Иерусалима православного патриарха и захватили в Утремере все православные храмы, что являлось для католиков, наверное, единственной пользой от Первого крестового похода. Однако такая польза не объясняет, зачем надо было форсировать события и гнать на убой «ранневесенних» крестоносцев, которые были такими же католиками, как и их «позднелетние» собратья.

Таким образом, реальной пользы от Первого крестового похода не было получено — с общепринятой точки зрения на это предприятие. Тогда получается, что огромные организационные расходы на вовлечение многих тысяч мужчин-католиков в вооружённое вторжение в Утремер были истрачены какими-то двумя неизвестными благотворителями в каком-то необычном соревновании между ними. Иначе как объяснить масштабные инвестиции в совершенно бесполезные «Гонки крестоносцев — 1096»?

Имеется, кстати, ещё один нюанс, который недостаточно очевиден, но вполне просматривается в ретроспективе.

Шестнадцатого сентября 1893 года в США состоялись самые большие из так называемых Земельных гонок (Land run): тогда около 100 тысяч человек претендовало на 40 тысяч участков площадью по 65 гектаров каждый, которые были расположены на бывшей территории племени чероки, незадолго до этого выкупленной правительством у индейцев. Соискатель, который в течение светового дня первым занял бы участок на этой территории, безвозмездно получил бы его в свою собственность согласно федеральному закону США от 20 мая 1862 года (известному как Homestead Act).

Задолго до старта желающие начали собираться на границах распределяемой земли, образуя по периметру многочисленные палаточные лагеря. Для охраны этого периметра были присланы войска, однако некоторые смельчаки и наглецы умудрялись просочиться сквозь армейские заслоны и столбили лучшие наделы ещё до начала соревнований.

После старта гонок огромная стотысячная толпа переселенцев, кто на коне, кто на конной повозке, а некоторые и вовсе пешком, наперегонки бросилась к своей мечте — 65 гектарам ничейной пустоши.

Земельная гонка 1893 года, по сути, являлась апофеозом американского феномена Дикого Запада.

Переселенцы, которые принимали участие в подобных Земельных гонках, имели определённый социальный портрет: как правило, они занимали прослойку от вершин самого дна до низов среднего класса. В многочисленных голливудских вестернах запечатлены классические образы американских первопроходцев, пионеров Дикого Запада. Поведение этих переселенцев можно сравнить со стереотипом поведения крестоносцев: они также жаждали стать землевладельцами, осознавали опасность своего предприятия и готовы были рисковать жизнью ради достижения своей цели. Только американским переселенцам конца XIX века отмашку на старт давал президент США, а «младшим сыновьям» раннего Средневековья — папа римский.

Однако представьте, что 16 сентября 1893 года в гонках на черокском пустыре кроме прочих переселенцев приняли бы участие, например, владелец пароходной компании, а рядом с ним хлестал бы своего коня собственник металлургического комбината, обгоняя на ходу повозку издателя крупной газеты. Представили? Каким бы словом можно обозначить подобную картину?

Это слово — парадокс.

Происходившее вроде бы вполне понятно: состоятельные люди желали получить землю бесплатно. Однако в действительности ничего подобного не произошло, так как черокская земля тем состоятельным людям, очевидно, и даром была не нужна. Примерно такой же парадокс мы можем наблюдать при изучении Первого крестового похода: самыми знаменитыми его участниками были люди, которые на самом деле не испытывали потребности ни в дополнительной земле, ни в дополнительных приключениях.

Если провести аналогию между движением западноевропейских крестоносцев в Святую землю и движением американских переселенцев на Дикий Запад, то получится, что на Дикий Запад сквозь стрелы индейцев и пули бандитов стройными рядами шли, образно говоря, владельцы заводов, газет и пароходов.

И, таким образом, у нас назревает ещё один вопрос к общепринятой трактовке Первого крестового похода: почему в движении, которое должно было привлечь в первую очередь младших сыновей, основное участие принимали их старшие братья?

Действительно, если пристально рассмотреть список участников Первого крестового похода, то можно убедиться, что на самом деле крестоносцами были не неудачники западноевропейского феодального общества, а самая что ни есть его элита.

Вот, к примеру, Роберт III Куртгёз — старший (не младший!) сын Вильгельма I Завоевателя, короля Англии и герцога Нормандии, — уж ему-то зачем было отправляться за четыре тысячи километров в Палестину? Может быть, для принца Роберта жизненно необходимо было, так сказать, отжать землицы у тамошних обитателей? Перестали интересовать земли валлийцев, шотландцев, ирландцев и прочих ближних соседей? Захотелось экзотики? Или его удручали английские глеевые почвы в сравнении с ближневосточными песчаниками?

Сын короля Португалии, сын короля Норвегии, сын короля Дании — их участие в Первом крестовом походе вызывает аналогичные вопросы. Вообще, Первый крестовый поход (точнее, второй Первый крестовый поход — августовский 1096 года), по сути, был настоящей сходкой западноевропейских мажоров того времени. И поманили этих мажоров очевидно не сомнительной перспективой «нарезать» себе ломоть землицы где-нибудь под Иерусалимом.

В общем, если очевидны огромные инвестиции неких двух сил в организацию военных походов из Западной Европы на Ближний Восток в 1096 году, а признанные историками декларированные цели этих походов ничтожны, то какова действительная цель этих инвестиций?

На самом деле первые хронисты Первого крестового похода давали подсказку, по какому азимуту следует искать выгоду от предприятия. Например, в «Деяниях франков», которые были составлены неизвестным крестоносцем вскоре после завершения крестового похода, можно прочитать следующее:

«Vir itaque prudens Boamundus remansit cum imperatore, ut cum eo consilium acciperet, quomodo mandarent mercatum gentibus, quae erant ultra Niceam civitatem»71.

Этот текст общепринято переводить так72:

«Боэмунд также остался с императором, чтобы посоветоваться с ним о том, как снабжать продовольствием людей, которые уже ушли за Никею73».

Однако при этом общепринятым историкам почему-то не показалось странным, что в одном месте хроники византийский император вместе с предводителем крестоносцев обсуждает снабжение армии, которая в это время якобы уже находится за Никеей, а далее по тексту описывается, как эта же самая армия подходит к Никее и начинает её осаждать.

Разве это типично для составителей хроник — внезапно потеряться между прошлым и будущим?

На самом деле ничего странного в этом эпизоде нет, если вспомнить, что латинские слова бывают многозначными, как и слова других языков. Например, mercatum — это не только «снабжать продовольствием», но и «торговать»; а gens — это не только «люди», но и «народ». Если принять именно эти значения, то фраза из «Деяний франков» обретает иное звучание: в то время, когда крестоносцы готовятся к осаде первого на их пути мусульманского города, один из их предводителей обсуждает с императором Византии организацию торговли с народами, живущими за Никеей: mandarent mercatum gentibus, quae erant ultra Niceam civitatem.

То есть для императора и крестоносца уже в начале войны имеют значение вопросы дальнейшего экономического взаимодействия с нехристианами, против которых они воюют. В таком случае не только этот отрывок из хроники перестаёт выглядеть абсурдным, но и весь Первый крестовый поход внезапно обретает смысл: становится понятным, что главной целью Первого крестового похода был отнюдь не Иерусалим, а Египет.

Точнее, настоящей целью крестоносцев была местность в Египте, через которую проходила fossa Traiana — древний канал, соединявший дельту Нила с Красным морем.

Именно об этом говорится ещё в одной хронике — «Истории франков, захвативших Иерусалим» авторства Раймунда Ажильского. Капеллан графа Сен-Жиль в своей рукописи рассказывает историю о том, что когда крестоносцы дошли до палестинского города Рамлы, между ними возникли разногласия. Часть рыцарей призывала продолжать движение на юг:

«Пойдём теперь не в Иерусалим, а в Египет и Вавилон74; и если милостью Божией мы победим египетского царя, то получим не только Иерусалим, но и Александрию, и Вавилон и обретём многие царства. Но если мы пойдём в Иерусалим и, не найдя достаточного количества воды, откажемся от осады, то после этого мы не добьёмся ни первого, ни второго».

Другая же часть рыцарей считала целесообразным от Рамлы повернуть на восток, то есть к Иерусалиму:

«Едва ли у нас имеется тысяча пятьсот конных воинов, да и вооружённых пехотинцев немного, чтобы хвалиться идти в чужие далёкие края, где мы не сможем ни получить помощи от наших людей, ни, если возьмём какой-нибудь город, поставить в нём гарнизон, и даже не сможем вернуться оттуда в случае чего. Поэтому ничего подобного: будем идти своим путём, а в осаде, жажде, голоде и прочем пусть Господь позаботится о слугах своих»75.

Вожделенный для католиков Иерусалим находился от Рамлы всего в 30 километрах, а до Траянова канала предстояли ещё сотни километров пути, на котором имелось множество укреплённых городов — в общем, полевые командиры оставшихся от изначального количества полторы тысячи рыцарей решили направить их на взятие Гроба Господнего. С учётом того, как трудно Иерусалим дался крестоносцам76, принятое решение оказалось наиболее правильным.

Однако после завершения именно в Иерусалиме Первого крестового похода общепринятые историки получили основание утверждать, что главной и единственной целью похода был именно этот город77.

Разумеется, желание пробиваться огнём и мечом тысячи километров сквозь сонмы вражеских воинов, чтобы добраться до святыни, которую в это же самое время без особых трудов можно было посещать в качестве паломников, — это достаточно правдоподобное обоснование для Первого крестового похода.

А вот рассматривать использование оружия крестоносцев для восстановления европейского контроля над Суэцким перешейком общепринятым историкам почему-то и в голову не приходило.