Личный груз

― Вы это серьёзно? Чтобы я мужчина и офицер так унижался перед какой-то… бабой?

Генерал холодно ответил:

― Был бы ты мужчина и офицер, сейчас бы здесь не стоял, ― и уже совсем другим тоном обратился ко мне: ― У вас, Елена Ивановна, на сколько дней командировка оформлена?

Я встряхнулась немного, а то сидела, замерев, как мышь под метлой. Удивилась: откуда он моё имя знает? Ах, да, я же удостоверение показывала. Надо же, запомнил. Я встала и ответила.

― На пять дней, товарищ генерал-майор.

Он кивнул.

― Садитесь, чего вы вскочили? Вам можно. Вам разрешаю. Очень хорошо. Майор, слушай приказ. На эти пять дней поступаешь в полное распоряжение следователя. Выполняешь малейшие её пожелания, распоряжения и указания. Перед окончанием командировки, ― он сделал запись на перекидном календаре, ― я жду вас, Елена Ивановна, в этом кабинете с докладом о том, как вёл себя майор, и насколько его помощь была результативной. А ты, ― он посмотрел на оперативника, ― имей в виду, что от слов следователя твоя судьба зависит. Следователя возишь на личном транспорте и кормишь за свой счёт. Исполнять. Свободен.

Майор совсем с лица спал. Буркнул: «Так точно», ― и вышел.

Потом генерал и меня отпустил, но перед тем сказал:

― Вот так при вас его отругать ― это, к сожалению, всё, чем я ваши слёзы пока возместить могу. Отпустило вас хоть немного?

Я кивнула.

― Да. Спасибо вам.

Он встал.

― Не надо «спасибо». Извините, что в моём управлении с таким безобразием столкнулись. Если вдруг он даже посмотрит косо, вы не стесняйтесь. Сразу докладывайте, ― я снова кивнула. ― Можете идти.

Я ещё раз поблагодарила и ушла. Майор ждал в коридоре. На меня не глядел. Мрачно проговорил:

― Готов приступить к исполнению поручения.

Все последующие пять дней он действительно утром ждал меня у гостиницы, возил, куда надо, а вечером доставлял обратно. Должна сказать, что без него я вряд ли справилась бы так быстро. Он нагло с полпинка распахивал двери таких кабинетов, к которым я одна даже подойти не рискнула бы. А когда возникла необходимость допросить каких-то руководителей или бухгалтеров различных крупных фирм, или сотрудников налоговых инспекций, один вид майора в форме и его презрительный взгляд на окружающих с высоты двухметрового роста делал всех покладистыми и разговорчивыми. В общем, должна отметить, что решение генерала приставить ко мне в сопровождение майора очень меня выручило.

Всё, что было необходимо сделать, я сделала. Кого надо ― допросила, документов изъяла два баула. Выяснила, что фирма, у которой моя подозреваемая купила диск с видеозаписью, наушники и пустую коробочку, благополучно закрылась. И концов я не найду, за пять дней уж точно. Но для меня это было не так уж и важно. Главное, я теперь точно знала, что моя подследственная была обманута. И не она одна. В Московском управлении в следствии было возбуждено аналогичное дело. Местные следователи и оперативники (нормальные, а не такие, как майор) активно искали мошенников.

Выполнять распоряжение генерала о том, чтобы обедать за счёт сопровождающего, я не стала. Завтракала и ужинала в гостинице, а обеды просто пропускала, занимала их работой. Не хотела я есть за его счёт. Хватит того, что на машине возил и видом своим всех пугал.

С точки зрения расследования командировка удалась. Перед отъездом я зашла к генералу. Доложить о проделанной работе, о поведении майора, попрощаться и поблагодарить. Он в ответ отмахнулся.

― Не за что меня благодарить. Это вам спасибо. Ваш рапорт последней каплей стал, теперь я этого молодчика гарантированно из своего управления уберу.

На вокзал меня отвёз тот же майор. Все эти пять дней он со мной не разговаривал: не отвечал на мои приветствия по утрам, когда приезжал к гостинице, не прощался вечером, доставляя обратно. Подчёркнуто вежливо разговаривал в моём присутствии с женщинами, если представлялась возможность. Наверно, надеялся уязвить.

В первый день я недоумевала и досадовала, ждала, что, может, всё-таки извинится. Во второй старалась не обращать внимания, а к концу третьего дня уже посмеивалась про себя. Общались мы так: я сообщала, какую организацию мне необходимо посетить, что изъять и кого допросить ― он исполнял. Молча. Вот и до вокзала довёз, дождался, пока я с вещами выгружусь, дверь захлопнул и газанул с места. Только покрышки взвизгнули.

Он не извинился даже формально. Была бы его воля, он в мою сторону, наверно, даже не плюнул бы. А я принимала его присутствие как полезную необходимость ― и только.

Мне не довелось узнать, почему он ни с того ни с сего на меня набросился, какая вожжа ему под хвост попала? Случилось с ним что-то или он просто «по жизни» моральный урод? Откуда взялась такая немотивированная агрессия в отношении меня ― женщины, которую он увидел впервые? В общем-то, меня эти вопросы не интересовали. Пусть живёт со своими тараканами. Мне-то что.

Но как же славно было вернуться к себе в управление! Просто дом родной. Стоило появиться на работе, как начальник следствия тут же зашёл к нам с «напарницей». Так мы в шутку называли друг друга с соседкой по кабинету. Он вообще любил заходить в кабинеты к следователям, а в наш ― чаще других, потому что только у нас была кофеварка, а начальник наш был завзятый кофеман.

Девочка, с которой я делила кабинет, обожала цветы, и они превращали казённое помещение в островок почти релаксации. Она даже небольшой аквариум с какими-то экзотическими рыбками притащила из дома. Красота и уют, одним словом.

Вот так почти в домашней обстановке за чашкой кофе я и доложила о результатах командировки, а за одно и об инциденте. Начальник слушал внимательно, не перебивая, и пил горячий кофе маленькими глоточками, поглядывая на меня с лёгким прищуром. А когда я закончила, он неторопливо поставил чашку на стол и сказал:

― Знаю. Мне начальник оперативного управления звонил. Рассказал в двух словах. Тебя хвалил. Молодец, что не растерялась, не раскисла. Он просил передать, что майора уволили по статье за несоответствие, халатность и нарушение служебной субординации. Там помимо тебя ещё много всякого накопилось. Обещал, что проследит, чтобы дело без волокиты в суд передали. Никакие связи этому молодчику не помогли. А что с москвичами работать трудно ― это правда, так что наплюй и не вспоминай.

Должна сказать, что никакого особенного удовлетворения от такой новости я не почувствовала. Ну, да. Обидчика моего наказали. Но это не стёрло воспоминаний о пережитом унижении.

Спустя месяц после моего возвращения, на моё имя пришёл рапорт из Москвы, подписанный генерал-майором, в котором он уведомлял меня о том, что «в ходе командировки следователя отдельное поручение по уголовному делу № … Московским Оперативным Управлением исполнено».

Дело, возбуждённое по факту мошенничества с использованием поддельной медицинской аппаратуры, мы передали в Москву, а в отношении хозяйки медицинского кабинета уголовное преследование прекратили, потому что доказать, что она была в сговоре с мошенниками не удалось.

Вот такой получилась моя первая служебная командировка. Можно сказать: боевое крещение.

Кто тут следователь Фед?

Случилась эта история зимой в середине нулевых. Я тогда в наркоконтроле работала. Во время моего дежурства задержали сбытчицу героина. Тогда жизнь была намного проще. Проверочные закупки проводили без затей: «закупщик» барыге передавал деньги, а тот в ответ – свёрточек с веществом. И никаких заморочек с интернетом, никаких безналичных переводов. Всё элементарно, Ватсон! Не то, что сегодня…

Возбудила я дело в отношении этой девушки (назовём её Надя), отработала всё, что положено, и на следующий день – 12 января запланировала предъявить «летучку» – первоначальное обвинение, и жуличку арестовать. Ходатайство об этом я с самого утра в суд отвезла. Мне и время конкретное уже назначили – после обеда ближе к вечеру.

У нас в наркоконтроле конвой был собственный, что очень облегчало работу следователям. Утром привезли ко мне подследственную, адвокат уже ждала, и мы все дружно начали работать. Всё шло спокойно до моего сообщения об аресте. И вот тут Надя заявляет:

– А меня не примут в СИЗО, – и смотрит победительницей. – Избирайте мне подписку о невыезде, я, честное слово, скрываться не буду.

Ну, да! Я прямо сразу и поверила! Смотрю на адвоката – дескать, помогай! Она мой посыл поняла правильно и начала объяснять, почему ареста не избежать.

Надюшка скривилась и перебила:

– Я всё это и без вас знаю, не первый раз привлекаюсь. И пока всё тип-топ было. Ничего крупнее условки! А в тюрьму я не хочу, да и не возьмут меня туда. Я беременная немножко. Месяца два наверно. А вот ночью живот прихватило. Думала, что траванулась, а там кровищи, как с гусыни. Выкидыш, наверно. А с кровотечением в СИЗО не возьмут, я точно знаю.

Ой-ёй! Не стала девушку разочаровывать и рассказывать, что со справочкой от врача очень даже возьмут, никуда не денутся. Тем более, что девушка врёт, скорее всего, но вооружиться для суда заключением от врача о возможности содержания под стражей надо.

– Чего ж ты молчала? – спрашиваю. – Мы больше часа беседуем, а ты только сейчас об этом вспомнила! Раз такое дело, повезу тебя к гинекологу. Пусть врач разъяснит нам, нуждаешься ты в лечении или нет.

Пошла руководству докладывать: мол, так и так, надо жуличку срочно в гинекологию свозить до ареста. Начальник со мной согласился и разрешил взять спецмашину для перевозки задержанных. Для этой цели в одной из хозяйственных «буханок» внутри клетку приварили.

Приехали в женскую консультацию. Я сразу к заведующей. Объяснила что у нас и как. Она прониклась нашей проблемой и вызвалась сама сделать осмотр немедленно. Единственная заминка – конвой. С одной стороны мужчине на столь интимном осмотре делать нечего! А с другой – они её от себя отстегнуть не имеют права. И что делать?

Я решила, что пристегну Надю к себе и буду вместо конвоира присутствовать при осмотре. Отвернусь к стеночке. Кому это вообще интересно, кроме профильного специалиста? Так ведь?

Но тут врач в позу встала:

– Существует врачебная тайна и врачебная этика…бла-бла-бла… кабинет на втором этаже, окна заперты и даже заклеены по причине холодов, дверь будет заперта. Осмотр или проведу как положено: один на один – или вовсе осматривать не буду!

Ещё и пристыдить меня пыталась, что, дескать, как это я женщина и не войду в положение другой женщины. Это же аморально! Хотя я, честное слово, до сих пор не понимаю, в чём заключалась моя аморальность в той ситуации. Ладно! Время-то идёт! Чтобы больше не препираться, согласилась. Верхнюю одежду Надину мы с адвокатессой между собой поделили. А ещё я жуличкины джинсы прихватила, когда она перед осмотром раздеваться начала. На всякий случай. Врач осуждающе головой покачала, губы поджала, но промолчала. И вот оставила я их одних, дверной замок за моей спиной щёлкнул.

А я конвоиру, к которому Надя прикована была, говорю:

– Давай перестрахуемся! Встань на улице под окном этого кабинета. Мало ли! Деваха сама сказала, что опытная и в тюрьму не хочет. Лучше перебдеть.

Он убежал, а мы с адвокатессой перед запертой дверью остались. Отошли в сторонку, сели на диванчик. Ждём. Через несколько минут у меня сотовый в сумке запиликал. Конвоир с улицы звонит.

– Ты как в воду глядела! Она из окна сиганула в одной блузке и трусах. Там под окнами сугроб большой намело. Когда я подбежал, она в нём барахталась, вылезти пыталась. Хорошо, я вовремя успел. Похоже, попрыгунья ногу сломала. Лодыжка уже распухла и синяя вся. Легко отделалась, могла ведь и шею свернуть. Шмотки её тащите, простудится же дура голозадая!

Меня с диванчика как подбросило! Бегу к кабинету, а дверь мне на встречу уже распахивается. На пороге врачиха стоит, за голову держится. Причёска на бок сворочена, по щекам чёрные от туши ручьи слёз текут. Говорит:

– Только отвернулась перчатки надеть, а она меня стулом – и в окно! Я даже не поняла ничего.

Женщину жалко, но допросить придётся, не то хитроумная Надя возьмёт в суде и скажет, что я её пытками заставила дать признательные показания, и ногу для наглядности продемонстрирует. Поэтому пусть врач в подробностях расскажет, как и почему от неё шустрая деваха в окно со второго этажа в одних трусах метнулась.

К счастью, заведующая консультацией особо не пострадала. Испугалась – да. Растерялась. Не смогла девчонку от прыжка удержать, но отделалась простой шишкой.

Я осталась врачиху допрашивать, а Надюшкины шмотки адвокатессе доверила в машину отнести, она пообещала, что подзащитной своей таблеточку пенталгина даст, чтобы боль притупить.

Вам может показаться жестоким, что мы не бросились первым делом жуличку к хирургу доставлять. Ну, простите! Я разорваться не могла. Выпускать подследственную из поля зрения я больше не собиралась, а без показаний врачихи из консультации уйти не могла. Потому что пока мы будем Надиной травмой заниматься, врачиха возьмёт и уйдёт домой нервы и шишку на голове лечить. Ищи её! Нет уж! Сначала дело, остальное – потом.

Теперь, после попытки побега, Надюшка от СИЗО точно не отпрыгнет. Невесёлый каламбур получился.

В суд привезли мы нашу жуличку с загипсованной ногой.

Но всё это присказка. Сказка сейчас начнётся.

Дело было, напомню, 12-го января. «К чему это уточнение? — спросите вы. – Какая разница?» Я вам отвечу: большая разница, потому что 12 января – день работника прокуратуры. А знаете, сколько судей до получения мантии трудились в прокуратуре? Много.

Я потому и запомнила дату с такой точностью, что именно в этот замечательный праздник повезло нам с Надей приехать очень сильно после обеда в суд для избрания меры пресечения в виде заключения под стражу.

Посадила я её с конвоирами и адвокатессой на лавочку около судейского кабинета и пошла к дежурному судье, доложить о прибытии.

Надо вам сказать, что далеко не в каждый судейский кабинет простой следователь может просто войти, даже если очень вежливо постучит и порог переступит с поклонами. Не пустят. Особенно, если ты приехал в суд не своего района, и тебя тут первый раз видят.

Надя наша жила и «работала» в самой отдалённой части нашего большого города. Поэтому я не к судье пошла, а к его секретарю. Я уже говорила, что документы на арест привезла с утра, и что время мне было назначено конкретное. Потому-то меня и выбили из колеи все эти Надюшкины выкрутасы с прыжками из окна и необходимостью ехать в травмпункт. Я очень боялась опоздать. Но мы успели тютелька в тютельку, и я рассчитывала, что теперь волнения позади, сейчас быстренько Надюшку арестуют, и можно будет спокойно выдохнуть и вернуться в Управление.

Секретарь мне сказала:

– Вам повезло. Прокурор как раз здесь. Только они с судьёй ещё в процессе. Ждите.

Я вернулась к своим. Села рядом с Надей и адвокатессой. Конвой рядом к стенке притулился. Ждём. Десять минут ждём. Полчаса. Сорок минут.

Надюшка ныть начала, что нога болит. Адвокатесса хихикает, что не выйдет ничего с арестом, потому что она, кажется, догадывается, в каком именно «процессе» прокурор и судья. Конвойные тихонько о чём-то переговариваются и тоже хихикают. А мне вообще-то не до смеха. Время уже к шести близится, скоро нас из суда просто выгонят, потому что рабочий день закончится, а у меня срок задержания истекает!

Рассердилась я, словами не высказать, как! И пошла к председателю суда. Вот просто пошла – и всё. Секретаршу в приёмной проигнорировала, будто она стул. Дверь в председательский кабинет чуть не пинком распахнула.

А там застолье. Шум, смех, посуда звенит. С моим появлением пауза повисла, и тихо стало. Вся компания на меня дружно уставилась. И я на них уставилась. Наверно очень злым взглядом, потому что все присутствующие замерли, как кролики перед удавом. Я воздуху набрала и дрожащим от злости голосом говорю:

– Поздравляю вас, коллеги, с профессиональным праздником! Однако у меня срок задержания сбытчицы истекает. Ходатайство моё должно было быть рассмотрено ещё час назад. Спасите, помогите! А то беда будет.

Во главе стола женщина сидела весьма высокомерного вида. Она чуть встряхнулась и неожиданно спокойно сказала:

– Идите в третий зал. Процесс начнётся через пять минут.

– Спасибо, – говорю. – Извините за беспокойство, и ещё раз с праздником.

Вышла и бегом за нашими, потому что третий зал – это вот тут, около кабинета председателя, а мы ждали около зала дежурного судьи – вообще на другом этаже. Вы спросите: «А чего не позвонила-то? Сотовый же в кармане!» Да потому, что мне казалось, что если я не буду двигаться, то никто и не пошевелится. Тело требовало движения. Я про телефон даже не вспомнила.

Конвоиры мои Надюшку на руки подхватили и вихрем по коридору, да по лестнице в нужную комнату. В клетку решили не заводить – никуда она в «браслетах», да с гипсом не убежит.

И вот мы уже в зале судебных заседаний. Опять ждём.

Не через пять минут, чуть дольше, но, наконец, зашёл и сел на своё место местный прокурорский, а ещё через минуту отворилась боковая дверь около председательского стола, секретарь громко провозгласила:

– Прошу всех встать!

Мы встали. На пороге появился судья.

Начал заходить.

Медленно-медленно. Осторожно. Ощупью. По стеночке. Нёс себя, как хрустальную вазу. Он три шага до своего кресла полз дольше, чем мы Надю с этажа на этаж перемещали. Но дошёл. Молодец. Оглядел нас мутным взором, рукой махнул, буркнул:

– Пр-ршу с-сдится!

И в кресло рухнул. Посидел. Нащупал на столе бумаги и заговорил. Было видно, как человек старательно двигает губами, но язык подводит, а подлые слова за зубы цепляются и во рту норовят остаться. И получается у него примерно вот так:

– Н-н-нч-ч-н…м-мм…Н-начнаеммм р-р-рас-с-смтрнье хдатств-ва следватля фед… следватля фед…

Он поднял голову. На лице недоумение. Выпятил нижнюю губу, нахмурился, снова посмотрел в бумагу и решительно спросил:

– А хто тут следвтль Фед?

Я встала. Представилась.

Судья страшно удивился:

– Да-а? Пчму? А где же следвтль Фед? Вот тут написано «Фед»! – он для наглядности ещё и пальцем в бумагу потыкал.

Конвоиры за моей спиной похрюкивать начали. Адвокатесса рукой лицо прикрыла и просто ржёт. Прокурор сдержанно улыбается. Даже Надюшке весело. Только мне не смешно. Ни капельки!

Говорю:

– Там написано: «следователь Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков».

– Правда? – удивление у судьи искреннее, как у ребёнка. Он рассматривал моё ходатайство, то приближая его к лицу, то отдаляя.

Наконец, ему надоело, он перевёл взгляд на нас. Его лицо начало вытягиваться, как в замедленной съёмке: брови поползли вверх, а кончики губ – вниз:

– А-аа эт-т шшто? – плохо сфокусированный взгляд задержался на Надюшкином свеженьком гипсе.

Та обрадовалась, давай тараторить:

– Это я ногу сломала, ваша честь. Прошу меня в тюрьму не отправлять, я же на одной ноге никуда не убегу.

Судья голову рукой подпёр, чтобы она на стол не брякнулась, меня взглядом нашёл:

– А следвтль ш-што скажет?

Я опять встала:

– Девушка обвиняется в совершении тяжкого преступления. А ногу она повредила во время попытки побега от конвоя.

Судья падающую голову уже двумя руками держит, напрягается, в столешницу взглядом упёрся.

–Пркурр?

– Поддержваю следоватля. Пршу хдатайство удовлетворить, – прокурор проговорил свою реплику почти без запинки.

Судья тяжело вздохнул, губы подковой скривил:

– Жулик? М-мм… Пдсл… Пдслед-ствен-ной слово…

Надюшка поднялась на одной ноге, ту, что в гипсе вперёд вытянула:

– Так говорю же, ваша честь, куда мне на одной-то ноге скакать? Прошу подписку избрать.

Судья сидел с закрытыми глазами и держался за голову, как за спасательный круг. Надюшку выслушал, кивнул так низко, я думала, что лбом об стол ударится. Но он вовремя голову обратно вздёрнул:

– Зщ-щ-щита…

Адвокатесса встала, кусая губы, чтоб смех сдержать:

– Поддерживаю позицию подзащитной. Прошу учесть наличие травмы и в удовлетворении ходатайства отказать.

Судья с трудом раскрыл глаза:

– Пнятно! Жулик… кгхм… подсл…пд-следствн-ную и дргих уч-часникв суд выслушл. Для пр-рнятья ршенья суд удл-ля-ается… – он хотел встать с кресла, но стоило бедняге выпрямиться, как его повело в сторону, и он – плюх обратно. Посмотрел на нас и сообщил: – Суд взврщается. Ну-у… вы пняли. Всех зкрыть. Ршшенье у скретря, пчать в ка-анцлярии…

Он перевёл мутный взгляд на прокурора и махнул ему рукой:

– Пшли обртна. Пмги…

Прокурор на неверных, подгибающихся и заплетающихся ногах, расставив руки в стороны для равновесия, качаясь, дошёл до судейского стола, помог председательствующему выбраться из кресла, и они, поддерживая друг друга, побрели к двери кабинета, из которой явился судья.

Секретарь вынесла решение об аресте минут через десять.

Забрала я у неё документ, поставила печать в канцелярии, и повезли конвоиры шуструю жуличку в СИЗО.

Подробности её ареста разлетелись по Управлению молниеносно! Меня ещё долго приветствовали словами: «Кто тут следователь Фед?»

Арбузы из Астрахани

В тот день я дежурила, поэтому домой не торопилась. Соседка по кабинету ушла, а я сидела у компьютера и писала обвинительное заключение. Работа несложная, скорее, муторная.

Вдруг дверь кабинета открывается и входит Миша Сычёв – уже два дня, как начальник отдела дознания, а вообще-то он из следователей.

Заходит и прямо с порога радостно восклицает:

– Ленок, сделай мне подарок!

У меня брови наверх полезли.

– И тебе привет, – говорю.– С чего бы это?

– А у меня сегодня день рождения! – сообщает он и улыбается.

– Поздравляю, конечно! – я подпёрла челюсть кулаком. – Чувствую, однако, что это «ж-ж-ж» — неспроста! Говори уже прямо: чего тебе надобно, старче?

– Ленок! Вот честное слово, тебе это ничего не будет стоить! Ты же сегодня дежуришь?

Я кивнула. Михаил воодушевился ещё больше.

– Вот! И я сегодня дежурю! Сделай мне подарок – подежурь за меня! А то я уже высшему руководству управления поляну пообещал, а тут опера сообщили, что работа для дознания будет. Ты же знаешь, что у меня в отделе, кроме начальника, пока никого. Выручай!

Это была чистая правда. Отдел дознания только-только организовали. Начальником предложили стать следователю, а вот в дознаватели к нему другие следаки переходить не хотели. Это у Мишки – должностной рост, а у остальных получалось понижение и лишение всяких дополнительных «плюшек»: в дознании отсутствовали льготная выслуга и юридический стаж.

Так вот, смотрю я на него во все глаза. Удивляюсь:

– Вот это у тебя запросики! А моё руководство в курсе твоих желаний?

Сычёв сел за стол напротив.

– Само собой! Таможня дала «добро».

– Надо же, – говорю, – как легко быть добрым за чужой счёт. Ты что же, точно знаешь, что опера сегодня ночью спят?

У моего собеседника вид сделался загадочный, он понизил голос.

– Наоборот, – говорит, – я точно знаю, что сегодня первый отдел работает! Говорят, есть сведения, что из Астрахани в фурах с арбузами везут большую партию герыча! Инфа стопудовая! Первый отдел, кстати, собирается «старшим братьям» дорогу перебежать. Соображаешь?

Ничего я не «соображала» и покачала головой в полном недоумении. Сычёв закатил глаза и сделал такое лицо, будто тупее меня только валенок.

– Фээсбэшникам! Теперь поняла?

Я кивнула.

– Теперь поняла. И что?

– Осознала, насколько всё серьёзно? Согласна выручить? Это ж потом тебе дело по крупной перевозке останется! Прикинь, как классно для показателей.

Я усмехнулась:

– Сразу видно, что ты теперь начальник – показателями мыслить начал. И к чему такой подкат издалека, если ты уже всё с начальством решил?

И вздохнула:

– Вот и выходит, что ты, как пел Высоцкий: «врун, болтун и хохотун». Куда уж мне начальству возражать. Считай, что уговорил.