Жребий Иафета. Рюрик

— Это одно и то же, — сказал он. — В этом мире.

Крут пошёл прочь. Снег падал на лицо, таял и стекал по щекам, как слёзы. Но он не плакал. Он — Крут, сын Гостомысла. Он не плачет. Он ждёт.

3. Рюрик

Новгород Великий, зима 862 года

Рюрик сидел в гриднице Гостомысла, которая теперь стала его собственной, и смотрел на карту, найденную в сундуке покойного князя. Карта была старой, на пергаменте, края обгорели. На ней изображался мир — тот самый, что разделили после потопа сыновья Ноя. Гостомысл верил, что землю нужно делить по жребию, а не по мечу. Он ошибался. Землю делят сильные.

Рюрик думал о том, как оказался здесь. Гостомысл прислал грамоту, и Рюрик прочитал её трижды, прежде чем решиться: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет». Старый князь признавал своё бессилие и звал того, кто сильнее. Но Рюрик пришёл не из жалости к славянам. Он пришёл потому, что его собственный дом за морем был тесен.

Там, в Скандинавии, конунги резали друг друга за клочок земли размером с овчину. Земля была бедна, а амбиции богаты. На востоке, говорили купцы, лежали земли без царя. Богатые леса, полные пушнины. Реки, полные рыбы. Люди, которые не умели объединиться даже против общего врага. Хазары брали с них дань, печенеги жгли их веси, а они терпели, потому что не было над ними руки, которая сжала бы их в кулак. Рюрик решил стать этой рукой.

Когда его драккары вошли в устье Волхова, он смотрел на берега и видел будущее. Здесь будет город. Не Новгород — тот уже есть, — другой, больше, сильнее. Он построит крепость на холме, обнесёт её стенами, и никто не посмеет прийти сюда с мечом, кроме него.

Но сначала нужно было взять то, что уже есть. Добрыня встретил его на пристани. Рюрик сразу понял, с кем имеет дело: торгаш до мозга костей. Он смотрел на Рюрика и оценивал — сколько тот стоит, какую выгоду принесёт. Такие люди полезны, пока ты силён. Как только почувствуют слабину — продадут первому, кто даст больше серебра.

Крут оказался другим. Рюрик видел его глаза, когда они стояли на площади. Крут ненавидел его так, как ненавидят только те, кто потерял то, что считал своим по праву. Но он не был дураком. Он понял, что сила на стороне Рюрика, и отступил. Отступил, но не сдался. Он будет ждать. И однажды, если Рюрик даст слабину, Крут вцепится ему в горло.

Рюрик не даст слабину.

Сейчас он водил пальцем по карте. На север — море, холод, льды. Там нечего брать. На запад — варяги, шведы, норманны. Там каждый дюйм полит кровью. На юг — Киев, Царьград, богатство. На восток — Волга, хазары, серебро. Вот куда он пойдёт. На юг и на восток. Но сначала нужно сделать Новгород своей крепостью.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Рюрик, не оборачиваясь.

Вошел Эйнар — его ближник, рыжий великан, который был с ним ещё в первом походе. Он нёс поднос с мясом и хлебом.

— Ты не ел весь день, конунг, — сказал он, ставя поднос.

— Не голоден.

— Воевать голодным нельзя.

Рюрик вспомнил. Эйнар всегда говорит о войне, даже когда речь о еде. Он хороший воин — преданный, сильный, не слишком умный. Именно таких Рюрик держал рядом. Умные опасны.

— Сядь, — сказал Рюрик. — Поговорим.

Эйнар сел на лавку.

— Что ты думаешь о Круте? — спросил Рюрик.

— Волк, — ответил Эйнар. — Волка нельзя приручить.

— А если отрубить ему голову?

— Тогда придёт другой волк. Стая не прощает убийства вожака.

— Ты мудрее, чем кажешься, — сказал Рюрик.

Эйнар улыбнулся широко, по-детски.

— Я просто видел много боёв, конунг. И знаю: врага лучше сделать другом, чем трупом. Друг может предать, но труп не поможет в битве.

— А если друг предаст?

— Тогда убьёшь. Но не раньше.

Рюрик кивнул. Крут пока нужен живым. Он знает лес, знает людей, знает тропы, по которым хазары приходят за данью. Он полезен. Но полезность — не вечна. Рюрик не сказал Эйнару всего. Не сказал, что три года назад взял в жёны Белославу, дочь Гостомысла. Старый князь сам привёз её за море — хрупкую, светловолосую, с глазами цвета северного неба. Рюрик тогда думал, что это лишь торговая сделка: Новгород в обмен на серебро. Но Белослава оказалась умнее любого купца. Она учила его славянскому языку, рассказывала о порогах на Днепре, о хазарских хитростях. А когда умерла в родах, унеся с собой и ребёнка, Рюрик впервые заплакал после смерти отца. Теперь, сидя в гриднице Гостомысла, он смотрел на те же стены, что видела она. И понимал: он здесь не только по зову, но и по праву. Он — муж дочери Гостомысла. Он — её голос среди живых.

Эйнар уже собрался уходить, когда в дверь снова постучали — настойчиво, трижды.

— Ещё кто-то? — Рюрик поднял бровь.

Эйнар распахнул дверь. На пороге стояли двое — оба в добротных кольчугах, с мечами на поясе, за плечами — меховые плащи, промёрзшие насквозь. За их спинами в дверном проёме виднелись ещё люди — десятка два воинов, сгрудившихся на крыльце.

— Конунг, — первый, постарше, с тёмной бородой и цепким взглядом, шагнул вперёд и склонил голову. — Мы пришли по твоему зову, но задержались в пути — шторм разметал наши драккары у берегов Эстланда.

Рюрик узнал его. Аскольд. Они ходили в походы вместе десять лет назад — Аскольд был смел, умён, но слишком жаден до власти. Рядом с ним стоял Дир — моложе, шире в плечах, с лицом, изрезанным первыми шрамами.

— Аскольд, — Рюрик не встал, но голос потеплел. — Дир. Я думал, вы остались за морем.

— Мы услышали, что ты взял Новгород, — сказал Аскольд, выпрямляясь. — Мы — твои бояре, конунг. Как и наши отцы служили твоему отцу. Мы пришли служить тебе.

Рюрик молчал, разглядывая их. За спинами Аскольда и Дира стояло два десятка варягов — обветренных, закованных в железо, с топорами на плечах. Хорошие воины. Опасные воины.

— Служить? — переспросил Рюрик. — Тогда раздевайтесь, грейтесь. Завтра мы выступаем к кривичам — собирать дань.

Аскольд и Дир переглянулись. Дир шагнул вперёд, но Аскольд остановил его жестом.

— Конунг, — сказал Аскольд, — мы пришли просить не об этом. Мы хотим отправиться в Царьград. Со своим родом, со своими людьми. Греки, говорят, нанимают варягов в свою гвардию. Мы послужим там, накопим серебра и славы, а потом вернёмся к тебе с полными руками.

В гриднице повисла тишина. Эйнар положил руку на топор. Рюрик не шевелился.

— В Царьград, — медленно повторил он. — Через земли полян, через днепровские пороги, мимо хазар и печенегов. Вы знаете, чем это грозит?

— Знаем, — ответил Аскольд. — Но мы — варяги. Море и реки — наш дом.

Рюрик смотрел на них долго, прищурившись. Он понимал: если он запретит, Аскольд и Дир уйдут всё равно — тайком, ночью, и тогда они станут врагами. А если отпустит — они могут не вернуться. Но по крайней мере сейчас он сохранит мир.

— Хорошо, — сказал Рюрик наконец. — Ступайте. Служите грекам. Но помните: вы мои бояре. Ваш род — мой род. Если я позову — вернётесь.

— Вернёмся, — кивнул Аскольд, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — может быть, обещание, а может быть, ложь.

Рюрик встал, подошёл к ним и положил руки на плечи обоим — сперва Аскольду, потом Диру. По обычаю предков, это означало благословение на дальний путь.

— Ступайте, — повторил он. — Да хранит вас Перун.

Он вышел за ними на крыльцо. Ночь была морозной, звёздной. На пристани, у ладей, уже ждали люди Аскольда и Дира — разводили костры, грелись, чинили снасти.

Аскольд обернулся у самой ладьи.

— Прощай, конунг, — сказал он. — Когда вернёмся, ты нас не узнаешь.

— Я узнаю, — ответил Рюрик. — Варяга всегда узнаю.

Ладьи отчалили, когда взошла луна. Рюрик стоял на берегу, пока паруса не растаяли в темноте. Эйнар подошёл сзади, хмурый.

— Ты отпустил их, конунг. Они не вернутся.

— Знаю, — сказал Рюрик, не оборачиваясь. — Но если бы я их задержал, они подняли бы мятеж. А мятеж в самом начале — хуже, чем потеря двух десятков воинов.

— Ты мудр, — буркнул Эйнар.

— Нет, — Рюрик покачал головой. — Я просто выбираю меньшее зло. А теперь — спать. Завтра идём к кривичам.

Он вернулся в гридницу, лёг на лавку, накрылся плащом.

— Аскольд, Дир, — прошептал он в темноту. — Когда-нибудь мы встретимся снова. Я вспомню этот вечер.

Перед сном он всегда думал об отце. Тот был сильным конунгом, но глупым. Он верил в верность. Его убили свои же — за столом, во время пира, когда он был пьян и безоружен. Рюрик не повторит его ошибок. Он не пьёт с теми, кому не доверяет. Он не спит с мечом дальше вытянутой руки. Он не верит никому, кроме себя.

С этой мыслью он заснул.

Утром Рюрика разбудил крик петуха. Он встал, умылся ледяной водой из ведра, натянул кольчугу, опоясался мечом. Вышел на крыльцо. Снег перестал, небо было чистым, солнце слепило глаза.

На дворе уже стояли его люди. Три десятка варягов в железных шлемах, с топорами и мечами. Они ждали.

— Сегодня, — сказал Рюрик, — идём к кривичам. Они должны нам дань за прошлый год. Если отдадут — хорошо. Если нет — мы возьмём сами.

— А если будут биться? — спросил кто-то из задних рядов.

— Тогда мы покажем им, что значит биться с русью.

Люди засмеялись. Они любили, когда он говорил такие вещи. Это делало их сильнее.

Рюрик посмотрел на город. Новгород просыпался — дым из труб, скрип снега под ногами, редкие прохожие, которые крестились при виде его воинов. Они боялись. Это хорошо. Страх — лучший порядок.

Он махнул рукой.

— Выступаем.

И они пошли — через снег, через лес, на юг, туда, где ждали их кривичи и новая дань. А впереди был Киев.

4. Добрыня

Новгород Великий, весна 863 года

Рюрик ушёл на юг в самом начале весны. С ним — три десятка его варягов и полсотни новгородских ополченцев, нанятых за деньги Добрыни. Крут остался в городе, сказав: «Я не пёс, чтобы бегать за чужим конунгом».

Добрыня остался тоже. Не потому, что боялся похода — он не был воином, его делом была торговля, — а потому, что в Новгороде без присмотра оставлять брата было опасно. Как волка в овчарне.

Астрид в последнее время стала часто говорить об отъезде.

— Я не хочу, чтобы Герда росла среди вечных ссор, — сказала она однажды вечером, когда Добрыня вернулся с очередного торга. — Здесь каждый день может вспыхнуть резня.

— Рюрик не допустит, — ответил Добрыня.

— Рюрик — варяг, ему нужна власть, а не дети. А я мать.

— Куда ты поедешь?

— К отцу, в Бирку. Там спокойно. Герда увидит море, выучит язык предков.

— А я?

— А ты приезжай, когда сможешь. Торговля не волк — в лес не убежит.

Добрыня вздохнул. Спорить с женой было бесполезно. Он отсчитал серебро на дорогу, но про себя решил: отъезд отложить, пока не утихомирится Крут.

Стояли тёплые дни. Волхов вскрылся ото льда, по нему пошли первые купеческие ладьи. Торг шёл бойко. Добрыня продавал воск, покупал серебро, договаривался с варяжскими купцами о новых поставках мечей. Всё было как обычно, но он чувствовал — что-то меняется.

В начале апреля к нему пришёл Тормод, старый кузнец. Он выглядел встревоженным.

— Добрыня, — сказал он, прикрыв дверь. — Твой брат вчера всю ночь принимал гостей.

— Крут всегда принимает гостей. Он любит медовуху.

— Не тех гостей. К нему приходили старейшины с Торговой стороны. И двое из Софийской. И ещё какой-то человек в чёрном, лица я не разглядел.

Добрыня отложил бересту.

— Ты уверен?

— У меня глаза старые, но зоркие. Они сидели до полуночи. А когда уходили, были трезвы. Значит, пили мало, а говорили много.

Добрыня кивнул. Крут не принял Рюрика. Он присягнул ему под угрозой смерти, но в душе остался врагом. И теперь, когда варяг ушёл на юг, у брата появилась возможность. Тридцать варягов Рюрика ушли с ним. В Новгороде осталась только охрана Добрыни — два десятка наёмников. И три сотни ополченцев Крута. Если Крут ударит, Добрыня не удержится.

Он решил действовать первым. Не мечом — серебром.

На следующий день Добрыня пригласил к себе на обед самых влиятельных старейшин Торговой стороны — тех, кто торговал с варягами и получал от этого прибыль. Он накрыл стол: рыба, мясо, мёд, даже вино из Царьграда, которое берёг для особых случаев.

— Господа, — сказал он, когда они насытились. — Вы знаете, что Рюрик ушёл на юг. Вы знаете, что мой брат Крут остался в городе. И вы знаете, что он не любит варягов.

Старейшины закивали. Толстый купец Жирослав спросил:

— К чему ты клонишь?

— К тому, — сказал Добрыня, — что если Крут возьмёт власть, он перекроет путь по Волхову. Он ненавидит варягов, а значит, перестанет торговать с ними. Кто тогда будет покупать наш воск? Кто продаст нам олово и мечи?

— А что предлагаешь ты? — спросил седой Микула с хитрыми глазами.

— Поддерживать Рюрика. Пока он сидит в Новгороде, путь на запад открыт. Варяги платят серебром. Мы богатеем. Крут — воин, он не понимает в торговле. Он хочет только власти. А мы хотим прибыли.

— А если Рюрик не вернётся из похода?

— Вернётся, — сказал Добрыня. — Я знаю таких людей. Они не проигрывают.

Старейшины переглянулись. Микула поднял кубок.

— За Рюрика, — сказал он. — И за твоё серебро, Добрыня.

Добрыня улыбнулся. Не потому, что был рад, а потому, что понял: теперь они его. Пока он платит — они его.

Ночью ему не спалось. Он вышел на крыльцо, взглянул на Волхов. Река блестела под луной, чёрная, глубокая. На той стороне, в детинце, горели костры — это Крут с дружиной пировал. Добрыня слышал их песни — грубые, разухабистые песни о битвах и крови.

Они поют о том, чего я не умею, — подумал он. — Они умеют умирать. А я умею жить. Кто из нас прав?

Добрыня вдруг вспомнил Белославу. Сестра всегда смеялась над его страхом перед кровью. «Ты торгуешь мясом, но боишься зарезать курицу», — говорила она. И была права. Если бы Белослава осталась в Новгороде, она бы уже давно заставила Крута и Рюрика сесть за один стол. Но её нет. А он, Добрыня, должен выбирать: серебро или кровь. Он выбрал серебро. И теперь будет жить с этим. Он не знал ответа. Но знал другое: когда Рюрик вернётся, Крут не посмеет поднять голову. А если посмеет — Добрыня поможет варягу утопить его в крови. Не потому, что он жесток. А потому, что он хочет жить. И торговать.

А наутро в дверь постучали. Вошёл человек, которого Добрыня не ждал. Старый, очень старый, в белой льняной рубахе, босой, несмотря на утренний холод. Борода седая до пояса, глаза чёрные, глубокие. Велемудр, тот самый волхв, который отказал Круту.

— Ты? — Добрыня сел на лавке. — Зачем пожаловал?

— Сон мне приснился, Добрыня, — сказал волхв. — Сон о тебе и о твоём роде.

— Я не верю в сны. Я верю в серебро.

— Серебро не спасёт тебя, когда придёт Четвёртый.

Добрыня нахмурился.

— Какой Четвёртый? Братьев у меня трое, один мёртв. Осталось двое.

— Я говорю не о братьях, — Велемудр сел напротив. — Слушай.

И он рассказал свой сон: о камне, о мече, о трёх фигурах — Рюрике в кольчуге, Добрыне с мешком серебра, Круте с топором. И о четвёртом, высоком, в белом плаще, который взял меч и сказал: «Я приду после всех. Я соберу землю. Я назову её своим именем».

— И что это значит? — спросил Добрыня.

— Ни ты, ни твой брат, ни даже Рюрик не возьмёте эту землю. Придёт другой. Тот, кого не звали.

— Когда?

— Не знаю. Может, через год. Может, через сто.

— Зачем ты мне это рассказал?

— Чтобы ты не думал, что серебро и мечи решают всё. Есть вещи выше. Судьба.

Велемудр встал и вышел, не попрощавшись. Добрыня остался сидеть, глядя на закрытую дверь. «Четвёртый. Русь. Которого не звали». Он не знал, что это значит, но почему-то ему стало холодно, хотя на дворе была весна.

5. Кривичи

Земля кривичей, град Смоленск, зима 862 года

Рюрик шёл по лесу третий день. Снег валил стеной, но варяги не жаловались — они привыкли к худшей погоде за морем. Здесь, в верховьях Днепра, зима была мягче, чем в Скандинавии, но сырость пробирала до костей.

— Конунг, — подал голос разведчик, возникший из снежной пелены. — Впереди дым. Много дымов. Смоленск.

— Вижу, — сказал Рюрик. — Приготовьте мечи. Но не обнажайте без приказа.

Всеслав, старейшина кривичей, стоял на стене и смотрел на заснеженный лес. Ему было семьдесят лет, но он помнил каждую зиму, каждую битву, каждую дань. Сейчас из леса выходил враг.

— Сколько их? — спросил он у сына Мстивоя.

— Сотня, может, больше. Идут с севера. Впереди — сам Рюрик.

Всеслав задумался. Он оглядел свои владения. Смоленск стоял на высоком берегу Днепра. Земля кривичей была холмистой, густо поросшей лесом, но пашни встречались часто. Кривичи — земледельцы. Рожь, лён, конопля — вот их богатство. И воск, конечно. Греки любили кривичский воск.

— Отец, — Мстивой дёрнул его за рукав. — Они у ворот.

— Вижу. Не суетись.

Всеслав посмотрел на свои силы. За стенами — две сотни дружинников и три сотни ополченцев. Пятьсот против сотни варягов. Хорошие шансы, если бы не одно но: свои пятьсот — это крестьяне с топорами и рогатинами, а варяги — железные псы, которые резали славян как нож масло.

— Не будем биться, — сказал Всеслав.

— Отец?! — Мстивой не поверил. — Они пришли за данью! За нашим серебром, мехами, воском!

— Я хочу, чтобы наши дети жили, — ответил Всеслав. — Серебро можно накопить снова. Сына — нет.

— Ты трусишь!

Всеслав медленно повернулся к сыну. Глаза его были холодны.

— Я прожил семьдесят зим. Я видел, как умирают храбрые и как живут трусы. Трусы живут дольше. Мы заплатим. Не потому, что слабы, а потому, что умны.

Мстивой хотел что-то сказать, но промолчал.

— Открой ворота, — велел Всеслав. — И приготовь дары. Меха, серебро, мёд. И хлеб-соль. Встретим конунга как гостя.

Рюрик вошёл в Смоленск без меча — оставил его у ворот в знак доверия. С ним были только Эйнар и двое телохранителей. Остальные варяги остались за стенами.

Всеслав встретил конунга на главной площади, у деревянного идола Перуна с золотыми губами — знаком богатства кривичей.

— Добро пожаловать, князь, — сказал Всеслав, кланяясь. — Тот, кто пришёл по зову Гостомысла, достоин уважения.

— Уважение не кормит, — ответил Рюрик. — Я пришёл за данью. Твой народ должен мне за прошлый год.

— Должен, — согласился Всеслав. — Но зачем тебе наша дань? Ты сидишь в Новгороде. Чего тебе не хватает?

— Порядка, — сказал Рюрик. — Порядок стоит денег. Я строю крепости, собираю войско, защищаю торговые пути. Твои купцы ходят по Днепру в Царьград. Кто их охраняет? Хазары? Печенеги? Нет. Я. Мои люди.

— Твои люди берут плату за то, что раньше было бесплатным.

— Раньше вы платили хазарам, — ответил Рюрик . — Или забыл?

Всеслав промолчал. Он не забыл.

— Вы, кривичи, — продолжал Рюрик, — народ терпеливый. Воск ваш, говорят, лучший на всём пути из варяг в греки. А ещё вы контролируете волок между Днепром и Западной Двиной. Это дорогого стоит.

— Ты хорошо осведомлён, — сказал Всеслав.

— Я плачу лазутчикам. Я назвал свою цену: две куницы с дыма.

— Это грабёж!

— Это цена мира, — повторил Рюрик. — Ты можешь отказаться. Тогда я возьму силой. И возьму не две куницы, а всё, что найду в твоём граде. И твою голову заодно. Выбирай.

Всеслав смотрел на варяга. Тот не моргал. Глаза серые, как зимнее небо. Ни страха, ни сомнения.

— Две куницы, — сказал наконец Всеслав. — Но ты поклянёшься, что не тронешь моих людей. И что не тронешь наши веси за Двиной.

— Поберегу, — кивнул Рюрик. — Клянусь Перуном и своим оружием.

— Этого мало, — вмешался Мстивой. — Клянись Велесом — он скотий бог, а дань наша — скот и меха.

Рюрик посмотрел на молодого кривича.

— Твой сын смел, старейшина. Горячие живут ярко, но умирают быстро. Научи его мудрости.

— Я научу, — буркнул Всеслав. — А ты клянись.

— Клянусь Велесом, — произнёс Рюрик. — И землёй, и небом, и водой. Доволен?

Мстивой хотел что-то добавить, но Всеслав шикнул на него.

— Доволен, — сказал старейшина. — Сегодня же соберём дань.

К вечеру дань была собрана. Меха — куница, белка, соболь — лежали в коробах. Серебряные монеты звенели в кожаных мешках. Воск пах мёдом и лесом.

Рюрик ходил между коробами, трогал меха, пробовал воск на зуб.

— Добро, — сказал он. — Кривичи не обманули.

— Мы никогда не обманываем плательщиков, — ответил Всеслав. — Только тех, кто не платит.

Они стояли у ворот, глядя, как варяги грузят добро на сани. Смеркалось.

— Что теперь будет с нами? — спросил Всеслав. — Хазары могут обидеться.

— Хазары далеко, — ответил Рюрик. — Я близко. Если придут — зови. Помогу.

— Поможешь? Или придёшь брать вдвое?

— Посмотрим по обстоятельствам. — Рюрик вскочил на коня. — Прощай, старейшина. Через год приду снова. Готовь дань.

— Приходи, — ответил Всеслав. — Будет дань.

Отряд двинулся на север, в Новгород. Смоленские ворота закрылись. Мстивой подошёл к отцу.

— Что теперь?

— Теперь — жить, — сказал Всеслав. — И ждать. Когда-нибудь этот Рюрик умрёт. Или его сыновья перессорятся. Тогда мы снова станем свободными.

— А если не умрёт?

— Тогда мы умрём, но будем помнить, что были свободными.

Старейшина повернулся и побрёл в терем, опираясь на посох. Варяги забрали почти всё. Но жизнь продолжалась.

6. Вяйне

Земля мери, городок Мерянск, весна 863 года

Вяйне, старейшина Мери, сидел на крыше своей избы и смотрел на лес. Ему было шестьдесят зим. Он видел, как приходили варяги и как уходили, как приходили хазары и как уходили. Все они хотели одного — пушнины, мёда, воска, серебра. Никто не хотел их самих.

Земля мери лежала между Волгой и Окой, к северу от мордовских лесов и к западу от вятичей. Это был край болот и ельников, глухих топей и редких сухих грив. Летом гнус — мошкара, комары, слепни — заедал скотину до смерти. Зимой мороз трещал такой, что птицы падали на лету. Меря не были богаты, но были свободны. Или были свободны, пока не пришёл Рюрик.

Их реки — мелкие, извилистые. По ним можно было ходить только на плоскодонных долблёных лодках, не на варяжских драккарах. Самая большая, Нерль, впадала в Волгу. По ней возили мёд и воск к булгарам, а оттуда привозили серебро и бусы.

Меря не строили крепостей из брёвен, как словене. Их городки — частокол да земляной вал. Внутри — десятка полтора изб, амбар, капище. Мерянск был самым большим: три десятка дворов, два амбара, священная берёза с лоскутками. Здесь Вяйне, старейшина, хранил кости предков и амулеты.

Его люди появились у них в начале весны. Пять варягов на ладье, с мечами и топорами. Они сказали: «Платите дань новгородскому князю». Вяйне спросил: «Какую дань?» Они ответили: «По белке с дыма». Вяйне сказал: «У нас нет белки, мы рыбу ловим». Они засмеялись. Один из них, рыжий и кривой, сказал: «Тогда давайте рыбу. Или мёд. Или шкуры. Или жизнь».

Вяйне дал им мёд. Десять бочек. Они ушли, но обещали вернуться через месяц. С того дня старейшина не спал спокойно.

Меря не были воинами. Их мужчины умели стрелять из лука, ставить силки, бить лося рогатиной. Но это была охота, не война. На войну нужна железная дисциплина, кольчуги, шлемы, мечи, которые не ломаются об кость. У мери были копья с костяными наконечниками, луки из берёзы, ножи из лосиной кости. Против варяжского железа они были как зайцы против волков.

Вяйне помнил, как тридцать лет назад хазары пришли с востока. У них были сабли и длинные копья. Меря выставили три сотни лучников. Хазары выставили всадников в железных чешуйчатых рубахах. Стрелы царапали их, как мухи слона. Хазары сожгли три деревни, увели скот, забрали десять девушек в рабство. С тех пор меря платили хазарам дань — по кунице с дыма. А теперь ещё и варяги, и новгородцы. И все хотели одного.