Жребий Иафета. Рюрик

Гоча Пасиешвили

Жребий Иафета. Рюрик

Книга1

Пролог

Новгород Великий, год 6367 от сотворения мира (859 год от Р.Х.)

Старый князь проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Запах был знакомым — дёготь, старая кожа и чеснок. Гостомысл не открыл глаз. Он лежал на медвежьей шкуре, слушая, как за стенами терема воет осенний ветер с Ильмень-озера. Дыхание приблизилось, коснулось щеки, и грубый голос прошептал:

— Вставай, княже. Мёртвые не спят в такой час.

Гостомысл открыл глаза. Над ним склонялся Хольги — его старый кузнец, а ныне хранитель ключей от городских ворот. Лицо Хольги было серым, как пепел.

— Кто умер? — спросил Гостомысл. Голос прозвучал хрипло — он пил медовуху до третьего петуха.

— Твой сын, — Хольги провел рукой по лицу, — Святослав. Нашли его на дворе под орешником. Шея сломана.

Гостомысл сел. Мир качнулся, но не от хмеля.

— Убит?

— Упал, говорят. Пьян был.

— Все мы пьяны, — сказал Гостомысл. — Но сыновья мои падают только тогда, когда их толкают. Кто толкнул?

Хольги молчал. Старый князь понял всё. Не спрашивай — узнаешь. А догадка хуже смерти.

— Позови других сыновей, — велел Гостомысл. — Всех. Пусть придут в гридницу. И пусть приведут своих людей.

— Сейчас? Солнце ещё не взошло.

— Сейчас, — сказал Гостомысл. — Пока они не убили друг друга.

Хольги ушёл. Гостомысл остался один в темноте. Только красный угол с глиняными идолами чуть светился — там дотлевали угли. Перун, Велес, Макошь глядели деревянными лицами, и лица их были одинаково равнодушны.

Вот вам и боги, — подумал Гостомысл. Никто не свернул сыну шею. Это сделали люди. Свои.

Он подошёл к окну, отодрал мокрую бычью пузырину и выглянул наружу. Новгород спал. С высоты княжеского терема было видно, как Волхов блестит под луной, разделяя город на две половины. Земля новгородская была богата, но скупа на радость. Озеро Ильмень, реки — Волхов, Мста, Ловать — всё вело к морю или к Днепру, к Царьграду.

За спиной скрипнула дверь. Вернулся Хольги.

— Позвал, — сказал кузнец. — Придут.

— Добро, — Гостомысл не обернулся. — Хольги, сколько лет ты служишь моему роду?

— Тридцать, княже. С той поры, как ты привёл меня из Ладоги.

— Ты помнишь, как мы изгнали варягов?

— Помню. Это была большая война.

— Мы выгнали их, потому что они брали слишком много, — Гостомысл повернулся. — Что делается на торгу?

— Тише, чем обычно. Кривичи задержали обоз с воском. Варяги в Ладоге подняли цену на меха. Хазары на Дону перехватили три ладьи.

— А Добрыня?

— Твой средний сын торгует как обычно. Говорят, нажил состояние на перепродаже мечей.

— Нажил, — печально заметил Гостомысл. — Он всегда умел торговать. Умел бы ещё мирить братьев — цены бы ему не было.

Гостомысл подумал и о дочери — Белославе. Единственной, кто унаследовал его ум, а не горячность сыновей. Два года назад он отдал её за море, за конунга Рюрика, в надежде на прочный союз. Но вести оттуда приходили скудные: то ли жива, то ли нет, то ли родила, то ли нет. Наконец сообщили, что скончалась при родах. «Проклятое заморье, — подумал старый князь. — Забирает детей и не возвращает даже костей».

Он вздохнул. Добрыня — хитрый, скользкий. Крут — прямой, как дуб. А Святослав был его надеждой. Умный, смелый, не жадный. И вот лежит под орешником со сломанной шеей.

— Иди, — сказал Гостомысл. — Встречай гостей.

Гридница наполнилась. Гостомысл сидел на возвышении, опираясь на посох из моржовой кости. Правую руку ему заменял деревянный протез с железным крюком.

Перед ним стояли трое.

Старший, Крут — широкоплечий, с длинными русыми усами. Он командовал ополчением и ненавидел младших братьев лютой ненавистью. Его люди— стояли у левой стены.

Средний, Добрыня — тонкий, с глазами, которые всегда смотрели в сторону. Хитрец, торговец. Его наёмники держались у правой стены.

Младший, Святослав, лежал на лавке у двери, накрытый холстом. Мёртвый. Никто не смотрел в его сторону, но все чувствовали его присутствие.

— Кто? — спросил Гостомысл тихо. — Кто убил?

Тишина. Только треск лучины.

— Он упал сам, — сказал наконец Крут. — Пьяный упал.

— Он не пил вчера, — возразил Добрыня. — Я видел. Он пил воду.

Крут медленно повернул голову к брату.

— Ты обвиняешь меня?

— Я говорю, что видел.

— Ты всегда видишь то, чего нет, — Крут сплюнул на пол. — Потому что твои глаза проданы варягам.

— А твои руки проданы древлянам, — ответил Добрыня. — Тебе мало было дани? Ты хотел ещё. И Святослав стоял на пути.

Крут сделал шаг вперёд. Его люди схватились за мечи. Люди Добрыни — тоже.

— Стоять, — сказал Гостомысл.

Голос его был негромок, но в нём было что-то такое, от чего железо стынет в ножнах. Братья замерли.

— Вы оба убьёте друг друга, — продолжал старый князь. — А потом придут варяги и перережут оставшихся. Вы этого хотите?

— Варяги не придут, — отрезал Крут. — Мы выгнали их в прошлом году.

— Они вернутся, — сказал Добрыня. — Им нужна наша дань. Им нужна наша земля. Они уже шлют драккары к Ладоге.

— Откуда ты знаешь?

— Я плачу им дань, чтобы они не грабили мои обозы, — заметил Добрыня. — А твои обозы, брат, они грабят. Потому что ты глуп.

Крут бросился вперёд, сбил Добрыню с ног и сжал горло. Люди его обнажили мечи. Люди Добрыни — тоже.

— Хватит! — крикнул Гостомысл.

Никто не услышал. Старый князь поднялся, сошёл с возвышения, прошёл сквозь толпу воинов — они расступались перед ним, как волны перед камнем — и оказался рядом с дерущимися братьями. Крюком правой руки он ударил Крута в плечо — не сильно, но точно. Крут взвыл и откатился.

— Ты что, отец?!

— Я — князь, — сказал Гостомысл. — А вы — щенки. Святослав мёртв. И если вы не остановитесь, через год мертвы будете вы оба.

Он оглядел зал. Воины опустили мечи.

— Послушайте меня, — сказал Гостомысл. — Я стар. Я помню, как наши отцы изгнали варягов. И что вышло? Род на род. Кровь за кровь. А хазары тем временем берут дань с полян и северян.

Он помолчал, переводя дух.

— Вы думаете, я не знаю, что делается в моей земле? Знаю. Леса вырублены, зверь ушёл. Кривичи подняли плату за волок. И никто не защитит. Потому что нет порядка. Нет князя, которого все боятся и слушаются.

— Ты предлагаешь вернуть варягов? — спросил Добрыня, потирая разбитую губу.

— Я предлагаю подумать, — ответил Гостомысл. — Собрать совет. Позвать старейшин от всех племён. И решить, как жить дальше.

— Решить? — Крут засмеялся. — Они не умеют решать. Они умеют только резать.

— Тогда будем резать вместе, — сказал Гостомысл. — Или поодиночке. Выбирай.

В гриднице стало тихо. Слышно было, как за стенами ветер гонит первые снежинки.

Ночью Гостомыслу не спалось. Он сидел у окна, глядя на чёрную воду Волхова. Река текла быстро, темная, глубокая. По ней ходили драккары из варяг в греки — через Ладогу, Новгород, Смоленск, вниз по Днепру, в Царьград. Этим путём кормились все, но путь был длинный и опасный.

Гостомысл посмотрел на идолов в углу. Перун молчал. Велес молчал. Макошь молчала.

— Вы есть? — спросил старый князь вслух.

Ответа не было. Только ветер завыл тоньше, жалобнее, будто кто-то умер, а хоронить некому.

Он встал, накинул шубу и вышел на крыльцо. Ночь была холодной, звёздной. Над городом висела луна — огромная, жёлтая, как глаз мёртвого волка. Он долго думал. Если он не примет меры сейчас, все его начинания и достижения пойдут прахом.

— Эй, Хольги! — крикнул Гостомысл.

Кузнец вынырнул из темноты.

— Здесь, княже.

— Напиши грамоту. За море, варягам. Напиши так: земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами.

— Кому писать? — спросил Хольги. — Какому конунгу?

— Тому, кто умнее других. И жесточе. Пиши Рюрику. Лишь бы порядок навёл.

Хольги поклонился и ушёл. Гостомысл остался на крыльце один. Он не знал, что через три года умрёт, так и не увидев варягов. Но знал, что его сыновья перережут друг друга, если он умрет раньше. И начнется смутное время.

С этой мыслью он вернулся в терем, лёг на лавку и закрыл глаза. Уснул он не сразу. Но под утро сон всё же пришёл — тяжёлый, без снов, как смерть.

1. Добрыня

Новгород Великий, год 6370 от сотворения мира (862 год от Р.Х.)

Добрыня узнал о смерти отца на торгу.

В тот час он сторговал три бочки воска у купца из Ладоги и уже собирался ударить по рукам, когда мимо пробежал мальчишка-отрок, босой, в разодранной рубахе, и закричал: «Ярл помер! Старый ярл помер!»

Торг замер, а потом загудел, как потревоженный улей. Добрыня не слышал ничего — только стук собственного сердца. Он оставил воск, купца, мальчишку — всё. Побежал к терему, падая в грязи и поднимаясь снова.

У терема уже толпились люди. Кто-то плакал, кто-то молча смотрел на дверь. Добрыня прорвался сквозь толпу, взбежал по ступеням. В гриднице пахло ладаном и смертью. Отец лежал на лавке, накрытый парчой, которую берегли для великих праздников. Лицо его было белым, как снег, и спокойным.

— Когда? — спросил Добрыня у Тормода, который стоял у изголовья со свечой.

— Сегодня на заре. Проснулся, велел подать завтрак, съел ложку каши и замер. Без мучений.

Добрыня посмотрел на другую сторону лавки. Там стоял Крут. Старший брат был красен и тяжело дышал. Глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости.

— Отец ничего не сказал перед смертью? — спросил Крут у Тормода. — О наследстве?

— Ничего, — ответил Тормод. — Умер, как свеча догорела.

Братья переглянулись. Третьего уже не было. Остались двое волчат. И город, который они должны были поделить.

—Права была Астрид, смута наступает —подумал Добрыня. —Четыре года назад отец сам сосватал ему эту рыжеволосую варяжку.

—Дочь ярла Хальвдана из Бирки, — сказал тогда Гостомысл. — Хальвдан — богатый купец, воин, друг самого Торкеля. Это даст нам серебро и связи за морем».

Свадьбу играли в Новгороде, с варяжскими гостями и медовухой. Астрид оказалась не красивой, но хозяйственной и с характером — не молчала в тереме, лезла в торговые расчёты, родила дочь Герду. Но любви не было.

Сорок дней пировали на поминках. Сорок дней лилась медовуха, резали быков и баранов. Сорок дней Добрыня и Крут сидели за одним столом, улыбались друг другу и считали, сколько воинов у каждого за спиной.

На сорок первый день Крут объявил себя князем Новгородским.

— Я старший, — сказал он на вече. — Мне по праву отцовский стол.

— Тебе по праву тупой меч, — ответил Добрыня. — Отец не оставил завещания. Решать будем все вместе.

— И что выйдет? — Крут повысил голос. — Усобицы! Кровь! Кто убил Святослава, Добрыня? Может, ты знаешь?

Добрыня побледнел, но промолчал. Он знал, что говорить сейчас — значит начать резню.

— Я предлагаю подождать, — сказал он. — Отец послал грамоту за море. Если варяги придут — они рассудят.

— Варяги? — Крут засмеялся, и его люди подхватили смех. — Ты предатель, брат. Ты продашь город за серебро.

— А ты продашь его за кровь, — ответил Добрыня. — Давай так: до прихода варяг никто не садится на отцовское место. А когда придут — пусть решат.

Вече зашумело. В итоге порешили: ждать.

Крут ушёл, злой, на свою половину города. Добрыня ушёл к себе, в терем у Торгового конца. Дома его ждала Астрид. Жена сидела у окна, глядя на Волхов, и машинально гладила по голове маленькую Герду, которая возилась с деревянной лошадкой. Добрыня с порога бросил:

— Крут объявил себя князем.

Астрид не обернулась.

— А ты что?

— Я предложил ждать варягов.

— Умно, — она наконец повернулась. В её зелёных глазах не было страха, только холодный расчёт. — Варяг рассудит. А ты пока не лезь под меч. Добрыня хотел возразить, но посмотрел на дочь и промолчал.

Варяги пришли на сорок пятый день.

Добрыня стоял на пристани и смотрел, как из утреннего тумана выплывают драккары.

Позади него, за деревянными стенами детинца, просыпался Новгород. Город стоял на холмах над Волховом, растянувшись по обеим берегам реки, и сейчас, в раннем утреннем свете, казался неприступной твердыней. Бревенчатые стены с частыми башнями тянулись вдоль берега, кое-где поросшие мхом, кое-где — с пятнами свежей смолы, заливавшей недавние починки. Над стенами поднимались крыши теремов — княжеского, боярских, купеческих. Кое-где уже вился дым — женщины топили печи, начинали варить кашу.

На Торговой стороне, где река делала плавный изгиб, шумел торг. Ещё только светало, а возчики уже стягивали телеги к причалам, рыбаки вытаскивали сети, купцы отпирали лари с товаром. Пахло рыбой, дёгтем, мокрым деревом и чем-то сладковатым — мёдом или воском. Между лавками сновали мальчишки-отроки, разнося горячие лепёшки; бабы торговали квасом и капустой. Где-то залаяла собака, кто-то закричал на лошадь — обычный утренний гам, без которого Новгород немыслим.

За рекой, на Софийской стороне, поднимались к небу островерхие кровли капищ — Перунов холм, где жрецы ещё вчера жгли жертвенный огонь, и сегодня дым стлался по земле, смешиваясь с туманом. Там жили старейшины, знать, те, кто помнил ещё дедов Гостомысла. Они не любили варягов, но умели молчать, когда это было выгодно.

Новгород был богат. Не золотом и мрамором, как Царьград, а лесом, мехом, воском, мёдом — тем, что ценилось на чужих торгах. Через него шёл путь из варяг в греки, и каждый купец, каждая ладья платили пошлину, кормили князя и его дружину. Новгород был горд. Никто не указ здесь, никто не смел диктовать свою волю — ни хазары, ни варяги, ни свои же князья. Здесь собиралось вече, и крик толпы порой решал судьбу города.

Но сейчас Новгород притих, наблюдая за чужой ладьёй. Люди высыпали на стены, на причалы, на крыши — глазели, крестились, спорили. Кто-то узнавал Рюрика, кто-то боялся, кто-то надеялся. Добрыня не знал, чего ждать от этого конунга. Но он знал одно: Новгород больше не может оставаться без твёрдой руки. И если Рюрик окажется той рукой — пусть будет так.

Он поправил пояс, глубоко вздохнул и пошёл встречать гостя.

Сначала он услышал их — мерный скрип вёсел, негромкие команды на чужом языке, звон железа. Потом увидел.

Их было три. Узкие, длинные, с высоко задранными носами, на которых были вырезаны головы драконов. Борта ладей пахли свежей сосной и смолой, но кое-где темнела старая, запёкшаяся кровь.

Драккары шли ровным строем, как клинья журавлей. Гребцы работали вёслами в такт. Добрыня торговал с варягами десять лет и знал: обычно они подходят шумно, с криками. Но эти молчали. Как волки.

Первый драккар ткнулся носом в настил. С него сошёл человек, которого Добрыня не узнал, но сразу понял: вот он.

Роста выше среднего, плечист, но не грузен. Борода русая, короткая, аккуратная. Глаза серые, холодные, как лёд на Волхове в декабре. Одет в простую волчью шубу, под которой угадывалась кольчуга. На поясе — меч в простых ножнах, без золота, без камней, но рукоять обмотана старой кожей, потёртой от многих сражений.

Он шагнул на пристань, и за ним — один за другим, без суеты — стали сходить его люди. Три десятка воинов. Они выгружались молча, осматривали берег, держа руки на рукоятях мечей. Искали слабые места.

Одеты они были по-разному, но всех объединяло железо. Кольчуги, кожаные куртки с железными пластинами, шлемы — не рогатые, а простые, конические, с наносниками. Оружие: мечи, топоры, копья. У некоторых за спиной луки и колчаны со стрелами.

У этих варягов не было лиц — были морды. Обветренные, в шрамах, с прищуренными глазами. Ни улыбки, ни злобы — просто ожидание. Как у псов перед травлей.

Один из них, рыжий великан, нёс на плече топор, который мог бы разрубить лошадь пополам. На шее висело ожерелье из медвежьих клыков.

— Добрыня? — спросил варяг с серыми глазами по-славянски, с сильным акцентом, но чисто.

— Я, — ответил Добрыня. Голос не дрогнул.

— Давно не виделись, — сказал он. — Я пришёл по зову вашего князя. Где он?

— Умер. Сорок дней назад.

Рюрик не изменился в лице. Только чуть прищурился.

— Жаль, — сказал он. — Он был мудрым человеком. Кто теперь княжит?

— Никто, — ответил Добрыня. — Пока никто. Есть двое — мой брат Крут и я. И город не знает, кого выбрать.

— А хочешь, я выберу за вас? — Рюрик улыбнулся недоброй улыбкой.

— Ты пришёл по грамоте, — сказал Добрыня. — В грамоте сказано: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Это писал мой отец.

Рюрик медленно оглядел пристань, стены, воинов Крута в отдалении. Он оценивал.

— Я вижу, — сказал он. — Порядка действительно нет. — Он посмотрел на Добрыню. — Что ты хочешь за свою поддержку?

— Чтобы мой брат не стал князем. И чтобы я остался при торговле.

— А если я стану князем, что тогда будет с твоей торговлей?

— Тогда она расцветёт, — сказал Добрыня. — Потому что варяги умеют торговать не хуже, чем воевать.

— Ты прав, — Рюрик кивнул. — Воевать мы умеем. Но торговать — лучше. Торговля приносит серебро. Война — только могилы.

Он повернулся к своим людям и что-то сказал на их языке. Рыжий великан кивнул, и отряд начал выгружать с ладей тяжёлые сундуки. Засверкало серебро.

— Это задаток, — сказал Рюрик. — За право войти в город с миром. Если я останусь — заплачу больше.

— Ты уверен, что сможешь править? — спросил Добрыня. — Крут не любит чужаков.

— Крут любит только себя, — ответил Рюрик. — Я таких знаю. С ними можно договориться. Или убить. Я предпочитаю договариваться. Но если не получится — у меня есть три десятка псов, которые не знают слова «страх».

Он подошёл ближе. Добрыня почувствовал запах железа, пота и мха.

— Веди меня к твоему брату, Добрыня, — сказал Рюрик. — И не бойся. Я не кусаюсь. Если за мной приходят с миром.

Эх, не было в живых сестры Белославы. Умная, смелая, с огнём в груди. Её отдали за Рюрика два года назад — отец хотел мира с варягами. Добрыня тогда не возражал: выгодный торг. Но теперь, когда отца не стало, а Рюрик стоял на пристани с тремя драккарами, Добрыня вдруг остро пожалел, что сестры нет рядом. Она бы усмирила и Крута, и самого конунга. А может, и вовсе не дала бы варягам переступить порог.

2. Крут

Новгород Великий, зима 862 года

Крут пил три дня.

Не потому, что горевал об отце, и не потому, что боялся варягов. Он пил, потому что его унизили. При всех. На его земле.

Добрыня, младший братец, продажный торгаш, привёл чужого конунга и посадил его на место, которое принадлежало Круту по праву.

На третий день Крут проснулся в своей гриднице. Голова раскалывалась. Рядом сидел воевода Ратибор — старый вояка с лицом, изрезанным шрамами, и единственным глазом.

— Очухался, княже? — спросил он.

— Не называй меня так, — прохрипел Крут. — Я теперь не князь. Князь — варяг.

— Пока он князь, — сказал Ратибор. — А завтра — кто знает?

Крут сел, перетерпел боль.

— Говори.

— Твои люди ждут. Две сотни. Все верные.

— А у варяга?

— Три десятка его собственных псов. Плюс переметнувшиеся из ополчения. Думаю, всего полсотни.

— А у Добрыни?

— Его наёмники. Они за серебро. Если перебьём варягов, они перейдут к нам.

Крут посмотрел в окно. За мутной слюдяной пластиной валил снег.

— Что говорят люди?

— Молчат. Ждут. Кто победит — того и будут славить.

— А боги?

Ратибор усмехнулся.

— Боги молчат всегда.

Крут встал, заставив ноги держать прямо.

— Позови волхва, — сказал он. — Того, что живёт у Старой Ладоги. Говорят, он знает слова, которые делают человека неуязвимым для железа.

Ратибор посмотрел с сомнением, но ушёл.

Волхва звали Велемудр. Он пришёл на закате. Старый, седая борода до пояса, глаза чёрные, глубокие. Одет в белую льняную рубаху, босой, несмотря на мороз. От него пахло дымом и сушёными грибами.

— Знаю, зачем позвал, — сказал он, не здороваясь. — Хочешь силу на чужака.

— Хочу вернуть своё, — ответил Крут.

— Старший — не значит лучший, — волхв покачал головой. — Гостомысл знал: ты не удержишь город. Слишком горяч. Слишком прям.

— Ты пришёл поучать меня?

— Я пришёл сказать правду. Убьёшь Рюрика — придёт другой. У него за морем родичи. Сожгут Новгород дотла. Ты этого хочешь?

— Я хочу, чтобы никто не указывал мне.

— Право даёт не кровь, — волхв прищурился. — Право даёт сила заставить людей идти за тобой, даже когда ты неправ.

— У меня есть двести воинов.

— А у Рюрика — правда, — сказал Велемудр. — Он пришёл по приглашению. Люди устали от усобиц. Они хотят порядка. Ты можешь дать им порядок?

Крут промолчал. Не мог.

— Тогда не бери грех на душу, — волхв встал. — Перун не станет помогать тому, кто ведёт свой народ к гибели.

Он развернулся и вышел.

Ночью к Круту пришёл гонец от Добрыни. Грамота гласила:

«Брат. Не делай глупостей. Рюрик силён, но не жесток. Он дал тебе твою половину города. Если поднимешь мятеж — он убьёт тебя. Ты убил Святослава. Я знаю. Рюрик знает. Все знают. Сиди тихо. Торгуй. Живи. Это не твоё».

Крут перечитал грамоту трижды, потом сунул в печь. Береста вспыхнула, и через минуту остался только пепел.

— Трус, — сказал он вслух. — Торгаш. Предатель.

Но в глубине души знал: брат прав. И всё же главная ненависть Крута к Рюрику была не из-за княжения. Белослава. Единственная, кого он любил по-настоящему — не как брат, а как защитник. Когда её увезли за море, он поклялся: если Рюрик обидит её, он перережет ему горло. А через год пришла весть: Белослава умерла в родах. Ребёнок тоже не выжил. Рюрик прислал серебро на помин — много серебра, целый сундук. Крут вышвырнул его в Волхов. «Не серебром, — прошептал он тогда, — не серебром измеряется жизнь сестры».

Утром Крут приказал Ратибору распустить воинов.

— Ты сдаёшься? — не поверил воевода.

— Я выжидаю, — ответил Крут. — Волк не бьёт лбом о стену. Он ждёт, когда стена рухнет сама.

Он пошёл к терему, где теперь сидел Рюрик. Когда поднялся на крыльцо, дверь открылась. На пороге стоял рыжий варяг.

— Князь ждёт тебя, — сказал он. — Проходи.

Крут вошёл в гридницу. Рюрик сидел на месте отца.

— Садись, Крут, — сказал он. — Поговорим.

Крут сел напротив.

— Ты не напал, — сказал Рюрик. — Это умно.

— Я не дурак.

— Дурак, — возразил он. — Но умный дурак. Такие живут дольше. — Он помолчал. — Я знаю про Святослава. Я не скажу на вече при одном условии.

— Каком?

— Ты станешь моим человеком. Будешь делать то, что я скажу. Будешь платить мне дань не потому, что я сильнее, а потому, что я прав.

— А если не соглашусь?

— Тогда ты выйдешь отсюда, соберёшь своих воинов, нападёшь на меня, проиграешь, и твоя голова украсит частокол у пристани. Выбирай.

Крут смотрел на него. Тот не моргал.

— Я согласен, — сказал Крут.

— Клянись.

— Чем?

— Перуном, — сказал Рюрик. — И своей головой.

Крут встал, положил руку на меч Рюрика и произнёс слова клятвы.

Рюрик кивнул.

— Теперь ты мой, — сказал он. — Иди. Завтра начнём строить новый порядок.

Крут вышел. На крыльце его догнал рыжий варяг.

— Ты хорошо сделал, — сказал он. — Князь ценит верных людей.

— Я не верный, — ответил Крут. — Я живой.

Варяг засмеялся, хлопнул его по плечу.