Выживший: Новая реальность

Павел Шумилкин

Выживший: Новая реальность

ПРОЛОГ

Два месяца тишины.

Не той оглушительной, звенящей тишины леса, где каждый шорох — угроза. Другой. Гулкой, наполненной отдаленными звуками жизни за бетоном: скрипом колёс тачки, приглушенными голосами за стеной, равномерным гулом генератора где-то на уровне пятого этажа. Тишина с натянутой, но прочной плёнкой безопасности поверх.

В их квартире — запах варёной крупы, дешёвого мыла и старой пыли, выбиваемой из казённых ковриков. И ещё — запах его кожи, смешанный с порохом и лесной сыростью, который не выветривался даже после душа.

Джек стоял у раковины, снимая с себя день. Не только рюкзак, не только разгрузку с пустыми магазинами. Снимал с себя маску. Ту самую, каменную, что держал на лице с утра, выходя за Врата, и нёс через весь Район до самого их порога. Мышцы челюсти наконец разжались, плечи опустились на сантиметр.

Он чувствовал её взгляд на своей спине. Знакомый, тёплый вес внимания. Не наблюдение часового. Просто... присутствие.

— Опять куртка, — сказал её голос с дивана, без упрёка.

Джек взглянул на рукав. Длинный, неровный разрез, края ткани темнее от въевшейся грязи и чего-то бурого. Он кивнул, не оборачиваясь.

— Сучок. Метровый. Зацепило, когда уползал.

— Молчун? — спросила Оливия. «Молчунами» они звали тихих и медленных зомби.

— Быстрый, — коротко бросил он, и услышал, как она замерла. Быстрые за стенами означали повышенный уровень угрозы. Значит, её смены на вышке станут напряжённее. — Один. Разобрался.

Он повернулся. Она сидела, поджав ноги, в её руках — та самая серая кофта, которую они нашли будто вечность назад. Она зашивала распоровшийся шов на локте. Движения были точными, привычными. Свет настольной лампы выхватывал контур её щеки, тень ресниц. И синяк под глазом, уже почти жёлтый, — отдача приклада на прошлой неделе, когда на секторе Б была тревога. Она её отбила. Протокол отработала безупречно.

Их глаза встретились. На долю секунды в его взгляде, прежде чем он сам успел это поймать, мелькнуло нечто кроме усталости. Что-то острое, почти болезненное. Нежность, которой он до сих пор не давал имени.

— Бензин, — сказал он, переводя взгляд на рюкзак, чтобы разрядить эту тишину, ставшую вдруг слишком плотной. — Две канистры. Чистый. Семена какие-то, в пакетах, ещё не съели. И... точка.

Она отложила кофту.

— Что же?

— Родник. В старом карьере. Километров сто на северо-восток. Вода чистая, течёт из скалы. — Он подошёл к столу, развернул потрёпанную карту. Его палец, с обломанным ногтем и свежим порезом, ткнул в точку. — Обозначил. Отправят группу обустраивать.

Шестая точка. Оазисы в радиусе выживания. Родник — это не просто вода. Это стратегический актив. Пятьдесят очков кредита на их счёт. Ещё два месяца спокойной жизни в этой коробке с видом на внутренний двор. Ещё два месяца, где единственной его миссией будет охранять её сон, а её долгом — ждать его возвращения.

Она встала и подошла к нему. Встала рядом, глядя на карту, её плечо почти касалось его плеча. Он чувствовал исходящее от неё тепло.

— Напарник? — тихо спросила она.

Джек закрыл глаза на мгновение. Перед ним встал образ: молодое, перекошенное страхом лицо новичка, которого ему прикрепили на эту вылазку. Пацан. Лет девятнадцать. Дрожащие руки. И тихий, захлёбывающийся хрип, когда из-за груды плит вынырнул тот самый Быстрый.

— Нет, — голос Джека был плоским, как поверхность стола. — Не спас.

Оливия ничего не сказала.

Потом был ужин. Каша. Разговоры о мелочах. О том, что на складе выдали новую партию носков. Что старик-сосед сверху снова кашляет по ночам. Что завтра у неё утренняя смена, а у него — разбор и отчёт в Комендатуре. Нормальные разговоры. Почти как в старой жизни. Если закрыть глаза на то, что за окном — тройное кольцо стен, а в груди у каждого — шрам от того ада, что за ними.

Они редко говорили о прошлом. О тех, кто остался за стенами «Района» или не добрался до него. Но иногда, в тишине, когда Джек чистил оружие, а Оливия штопала куртку, тени прошлого напоминали о себе.

Эрнеста, того самого, что предал их, судили в «Районе» не за предательство — за жестокость. Его методы отбора, его «игры» с людьми, которых он заставлял убивать друг друга ради пропуска, стоили десятков жизней. Приговор был быстрым и беспощадным. Выстрел в затылок. Тело выбросили за стены, на съедение «молчунам». Сержант лично подписал приказ.

Позже, в темноте, на их общей койке, она прижалась к нему спиной. Он обнял её, его ладонь легла на её живот, чувствуя под тонкой тканью рубашки тёплую, живую кожу и шрам от сломанного ребра. Он прижался губами к её шее, у виска, где пульсировала жилка. Это было ритуалом.

За окном, за тремя стенами, мир мёртвых длился уже два года. А здесь, в этой комнате, тихо, вопреки всему, теплилась жизнь.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЦЕНА ТИШИНЫ

Очередное утро. Лужа солнечного света расплывалась по линолеуму, старательно вымытом вчера Оливией. Джек лежал на спине и смотрел в потолок, слушая, как тишину комнаты прорезают знакомые звуки: скрип кровати за стеной у соседей, отдаленный гул генератора, прерывистый кашель сверху. Звуки жизни. Нервирующие, чужие, но уже ставшие частью его внутренней карты безопасной территории.

Оливии не было. На ее половине койки — вмятина и холодок.

Он встал. Тело отозвалось привычной, глухой ломотой в мышцах, особенно в правом плече. Он потянулся, услышав хруст в спине, и окинул взглядом их крепость.

Комната была маленькой, стандартной для «жилого сектора» Района. Две койки, сдвинутые вместе. Стол, на котором лежала карта, его блокнот для заметок и рамка. Рамка была самодельной, сколоченной из обломков паркета и куска стекла, найденного в развалинах магазина. В ней — та самая, выцветшая от времени и прикосновений фотография. Четыре лица, четыре улыбки, которые теперь казались масками из другой реальности. Оскар с хулиганским прищуром, Дженнифер, прижавшаяся к его плечу, Макс, показывающий кулак в кадр, и он сам, Джек, с беззаботным, глупым смехом, который он уже забыл, как издать. Призраки. Но он не мог их убрать в ящик. Они были его якорем, пусть и к затонувшему кораблю. Оливия никогда не спрашивала о фото. Она просто аккуратно протирала с него пыль, когда убиралась.

На подоконнике, в жестяной банке из-под тушенки, зеленел чахлый росток. Не цветок, а какое-то дикое растение с мясистыми листьями, которое Джек принес месяц назад, рискуя вывихнуть руку, карабкаясь по осыпающемуся склону. «Для воздуха», — буркнул он тогда. Оливия молча нашла банку, насыпала земли с внутреннего двора и посадила. Теперь это было их общее. Признак жизни, упрямо пробивающейся сквозь бетон и отчаяние.

Он подошел к маленькой газовой плите, доставшейся им по жребию. На ней стояла кастрюля, прикрытая тарелкой. Внутри — густая, серая овсянка, щедро сдобренная тушенкой. И два сухаря, аккуратно положенные рядом. Он ел стоя, быстро, почти не жуя, заливая еду тепловатой водой из фляги. Пища была топливом. Вкус не имел значения.

После еды он занялся ритуалом. Снял с вешалки свою «чистую» одежду — темные штаны и серую рубашку, тоже поношенные, но без явных дыр. Заправился. Подошел к осколку зеркала, прикрепленному к шкафу. В отражении смотрел на него другой человек. Не тот бородатый оборванец из лесов, и не студент с фотографии.

Он побрился. Не до скрипа, но аккуратно, сняв двухдневную щетину. Волосы, отросшие за месяцы скитаний, он коротко подстриг ножницами несколько недель назад. Теперь они едва касались ушей. Лицо стало моложе, но не мягче. Скулы резче, глаза глубже, с постоянной тенью усталости под ними. Взгляд оставался тем же — оценивающим, отстраненным, как у зверя на водопое, который никогда не забывает прислушиваться к лесу.

Ему было двадцать три. Иногда, в редкие секунды забытья, он ловил себя на мысли, что должен был готовиться к защите диплома. Обсуждать с Оскаром планы на лето. Смеяться над шутками Макса. Теперь его единственный «диплом» — умение выживать. А планы сводились к тому, чтобы прожить еще один день, заработать еще несколько кредитов и сохранить этот хрупкий мирок из двух комнат, фотографии в рамке и ростка в банке.

Он надел разгрузку с пустыми подсумками — сегодня не предвиделось выхода за Врата. Взял рюкзак, где лежали две канистры с бензином и пакет с семенами. Последний раз взглянул на фото.

Он вышел, защелкнув самодельный замок на двери. Коридор пах сыростью, вареной капустой и дезинфекцией. На лестнице пересекся с парой из соседней квартиры — они молча кивнули друг другу, глаза скользнули по рюкзаку, оценивая потенциальную добычу, и тут же отвели взгляд. Никаких лишних слов.

«Район» просыпался. Это был не город, а скорее огромный, плохо сращенный организм. «Врата» — не единственный проход на северной стороне, усиленный стальными плитами и двумя вышками с пулеметами.

Внутри царила серая, функциональная жизнь. Люди в поношенной, но чистой одежде спешили по своим делам: на кухни общего пользования, в мастерские, на смены к стенам. Дети, редкие и молчаливые, играли в пыльном внутреннем дворе под присмотром стариков. Воздух гудел от голосов, работающих механизмов и вечного, глубокого гула тревоги, который никогда не стихал до конца.

Штаб располагался в бывшем административном здании на территории комплекса. Одноэтажная, крепкая коробка с заложенными кирпичом окнами и массивной дверью из стальных листов. У входа, под навесом, курили двое охранников в такой же, как у Джека, разгрузке, но с автоматами на плечах. Их глаза, привыкшие сканировать толпу на предмет угрозы, бегло скользнули по нему, узнали и вернулись к сигаретам.

Внутри пахло потом, металлом, дешевым кофе и влажной бумагой. Большая комната была заставлена столами, заваленными картами, рациями, кипами отчетов. На стенах висели схемы секторов обороны, списки «активных угроз» и портреты пропавших без вести — лица, которые с каждым днем становились все более призрачными.

За центральным столом, похожим на учительский, сидел сержант Горский. Бывший армейский прапорщик, а ныне — начальник снабжения и приема трофеев. Человек лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из гранита, и вечно воспаленными глазами от недосыпа. Он что-то строчил в журнал, когда Джек подошел и молча поставил рюкзак на край стола.

Горский поднял взгляд. Не на Джека, а на рюкзак. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, потянулись к застежке.

— Вылазка три-семь-один, — глухо произнес Джек, кладя рядом блокнот с записями. — Координаты родника. Дебит примерно двести литров в час. Вода чистая, без признаков заражения. Пробы взял. — Он вытащил из нагрудного кармана два маленьких пузырька с водой.

Сержант открыл рюкзак, вынул канистры, потряс их, прикидывая вес на глаз. Потом достал пакет с семенами, развязал, понюхал.

— Бензин — две канистры, двадцать литров, — отбарабанил Джек. — Семена — похоже на тыкву или кабачок. Не тронутые. Нашёл в погребе заброшенной фермы, координаты в отчёте.

Горский молча кивнул, делая пометки в журнале. Его движения были медленными, выверенными, без лишней суеты.

— Новобранец? — спросил он наконец, не глядя.

— Не вернулся, — ответил Джек, и его голос не дрогнул.

Сержант посмотрел на него. В его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия. Была холодная, профессиональная оценка.

— Боестолкновение?

— Быстрый. Один. На западном склоне оврага. Разобрался. Новобранец отстал, паника. — Джек сделал паузу. — Не успел.

Горский хмыкнул, снова склонившись над журналом.

— Восьмой за месяц. Тренируют их, как щенков, а они разбегаются при первом выстреле. — Он поставил в журнале какие-то цифры. — Ладно. Родник — хорошая находка. Пятьдесят кредитов на твой счёт. Бензин — десять за канистру. Семена — пять, если агроном подтвердит. И за быстрого — бонус десять. — Он оторвал квитанцию из блокнота и протянул Джеку. — Семьдесят пять всего. Достаточно на месяц покоя. Если не нажрёшься в столовой.

Джек взял квитанцию, кивнул. Никаких «спасибо». Это была сделка. Его риск, его кровь — в обмен на цифры в журнале, дающие право на жизнь за стенами.

— Новую вылазку, когда? — спросил он.

Горский посмотрел на сводку угроз, приколотую к стене.

— Сектор «Орлов» затих. Но на Юге — движение. Говорят, видели огни ночью. Не наши. Но и не зомби. — Он метнул на Джека тяжелый взгляд. — Отдыхай пару дней. Потом, возможно, разведка на Юг. Будет нужно — вызовут.

Джек кивнул снова. «Огни. Не наши.» Это могло означать что угодно — от другой группы выживших до новой бандитской шайки. Новую угрозу. Новые миссии.

Он развернулся и пошел к выходу, оставляя позади запах кофе и бумаги, гул голосов и тяжелый взгляд сержанта. Семьдесят пять кредитов. Еще месяц их хрупкого мира. Две комнаты. Росток на окне. Фотография в рамке. И Оливия, которая вернется в три.

Это была цена. И пока он мог ее платить, этот ад — терпим. Но в словах Горского о «огнях на Юге» звучал отдаленный гром новой бури. И Джек знал: рано или поздно платить придется снова. И счет может оказаться куда выше.

Джек вышел из штаба на утренний свет, резкий после полумрака комнаты с бумагами. На площадке перед зданием, там, где когда-то росла чахлая декоративная ель, а теперь зиял квадрат утоптанной земли, играли дети. Их было человек шесть-семь, от мала до велика.

Они не играли в войну. Эта игра давно перестала быть игрой и стала ежедневной рутиной для их родителей. Они играли в «старый мир». Девочка лет пяти, в платье, перешитом из взрослой кофты, «продавала» воображаемое мороженое, насыпая в мисочку песок. Мальчик постарше, с серьезным лицом, возил по земле на веревочке жестяную банку, бормоча что-то про «доставку». Еще один, самый маленький, просто сидел в пыли и методично пересыпал ее из одной ладони в другую, его взгляд был устремлен в никуда.

Джек остановился на мгновение, наблюдая. Его собственное детство, такое же далекое и нереальное, как полеты на луну, было наполнено пластиковыми мечами, гудящими игровыми приставками и криками «салят!» во дворе. Эти дети не знали ни того, ни другого. Их «старый мир» — это обрывки воспоминаний взрослых, смешанные с реальностью выживания: доставка, еда. Они строили свой мир из того, что было. Как и все в Районе.

На его куртке, над левым нагрудным карманом, была нашита небрежная, но заметная шеврон-аппликация из куска темно-зеленой ткани. На ней белой краской, уже потрескавшейся и выцветшей, были нарисованы стилизованный глаз и ключ. Неофициальный знак. «Око и Ключ». Разведка и добыча. Те, кто ходил за Врата и возвращался с ресурсами. Его не выдавали, его зарабатывали. И он давал определенные, молчаливые привилегии.

Он свернул к обменному пункту — бывшему гаражу на первом этаже соседней девятиэтажки. У входа уже выстроилась небольшая очередь из десяти-пятнадцати человек с пустыми глазами и опустошенными лицами. Это были «внутренние» — те, кто работал на кухнях, чистил стоки, ремонтировал обувь. Их кредиты были мизерными, а очереди — вечными.

Джек, не глядя на очередь, прошел прямо ко входу. Несколько пар глаз проводили его взглядом, в котором смешались привычная зависть, усталая покорность и легкое презрение. «Разведчик. У него есть кредиты. У него есть право не ждать». Поначалу эта привилегия коробила его, вызывая в памяти лицо Оскара, который всегда первым лез драться за «справедливость». Но Оскара не было. А выживание учило жестокому прагматизму: время — ресурс. Риск за Врата оплачивался не только кредитами, но и минутами, не потраченными в пыльной очереди под чужими взглядами.

Внутри гаража пахло пылью, старостью и сладковатым запахом дешевого мыла. Полки, сколоченные из поддонов, ломились от товаров, но это было обманчивое изобилие. Консервы с расплывшимися этикетками, свертки с просроченными на несколько лет крупами, горы поношенной одежды, тщательно выстиранной и залатанной. В углу, на отдельном столе под присмотром охранника, лежало ценное — инструменты, батарейки, лекарства с сомнительным сроком годности, патроны.

За прилавком, на ящике из-под патронов, восседал Феликс. Бывший, как он сам любил рассказывать, «менеджер среднего звена в сетевом ритейле». Человек лет пятидесяти, пухлый там, где в Районе еще можно было позволить себе пухлость, с вечно влажными глазами и неестественно широкой улыбкой. Он любил поговорить. И он «любил» Джека. Точнее, любил его кредиты.

— Джек, дружище! — раздался его сиплый, радостный голос, едва Джек переступил порог. — Живой, здоровый, и, я смотрю, непустой! Слухи ходят, что ты родник нашел! Неужели правда? Настоящий, живой родник? Как в сказке!

Джек кивнул, не удостоив его ответом. Он подошел к прилавку, скользнув взглядом по полкам.

— Молодец, молодец, — затараторил Феликс, потирая руки. — Значит, кредитки подросли? Чем могу порадовать? У нас свежая партия тушенки, правда, этикетка гласит, что ей впору иметь право голоса на выборах, но поверь, вкус — божественный! Или вот, нитки! Настоящие, капроновые, прочные. Без иголок, увы, иголки — дефицит, но ты же мастер на все руки, справишься.

Джек молча указал на пачку сигарет «Chesterfield» — одна из немногих марок, что еще иногда находили в грузовиках с товарами. Пачка была помята, целлофан пожелтел.

— О! Жаждешь убаюкать нервы? — Феликс снял пачку с полки, как драгоценность. — Пять кредитов. Последняя в этой партии.

Джек кивнул. Он не курил уже месяца три. Последний раз — после ночного дежурства на стене, когда нервы были натянуты до предела. Но сейчас, глядя на пачку, он почувствовал внезапное, острое желание ощутить горький дым, заполняющий легкие. Это была маленькая, глупая слабость. Но в их мире слабостей было так мало, что каждая из них становилась драгоценной.

— И две банки той тушенки, что с красной этикеткой, — сказал он. — Крупа есть?

— Гречка! — воскликнул Феликс. — Правда, немного… дружит с молью. Но белок же! Четыре кредита за килограмм.

— Давай полкило. И нитки. Те, что потолще.

— Капроновые, как просил! Три кредита за моток. Иголку, друг, не найдешь днем с огнем, все мастерицы перехватили, но вот… — он понизил голос, сделав вид, что делится великой тайной, — поговаривают, в мастерской по починке брезента иногда списывают сломанные. Можешь попробовать там ковырнуться.

Джек снова кивнул, мысленно прикидывая расход. Сигареты, тушенка, крупа, нитки. Шестнадцать кредитов. Остается пятьдесят девять. На жизнь, на «коммуналку» в виде обязательного взноса на поддержку генераторов и охраны стен, на черный день.

Пока Феликс совал товары в потрепанный пластиковый пакет, Джек позволил взгляду блуждать. За окном гаража, в загоне, устроенном из остатков забора и навеса, виднелись три коровы. Жалкие, костлявые создания с тусклой шерстью и печальными глазами. Чудо, что их вообще нашли и довели сюда. Они давали молоко — горькое, но молоко. Его выдавали по карточкам детям и тяжело больным. Поговаривали, все три — телки, и шансов на потомство почти нет. Рядом, в сетчатых клетках, копошились кролики — быстро размножающийся ресурс мяса и меха. С другого конца доносилось редкое, хриплое кудахтанье — куры, несушки. Золотой фонд Района, охраняемый лучше, чем склад с оружием.

Электричество было другой валютой. Генераторы, работавшие на том самом скудном бензине, что добывали разведчики вроде Джека, включались по графику. Вечером, на пару часов, для освещения общих зон и подзарядки аккумуляторов. Ночью — только для периметра: прожектора на вышках, питание датчиков движения на стенах, рации в штабе. В квартирах после девяти вечера царствовали свечи и фонарики на батарейках. Батарейки тоже были валютой.

— Вот, собрал для лучшего клиента! — Феликс протянул пакет, его улыбка стала еще шире, показывая желтые зубы. — Семнадцать кредитов с тебя, Джек. Считай, нитки в подарок за родник!

Джек знал, что его надули как минимум на кредит. Но спорить не стал. Он протянул свою квитанцию, Феликс чем-то шуршал в толстой гроссбухе, вычтя сумму.

— Заходи еще! Всегда рад! — крикнул он вслед, но Джек уже выходил из гаража, оставляя за собой поток слов и запах затхлости.

Он вышел на улицу, сунул пачку сигарет в нагрудный карман. Пакет с провизией и нитками висел в руке, тяжелый невесомостью потраченных ресурсов. Дети на площадке теперь строили из песка что-то похожее на стену с башнями. Их игра незаметно изменилась, вобрав в себя реалии нового мира.

Джек потянулся к пачке, потом остановился. Не сейчас. Он пошел в сторону их дома, к их комнате, где на подоконнике зеленел росток, а в рамке улыбались призраки. У него были сигареты. Была еда. Были нитки. И было еще почти шестьдесят кредитов тишины. На сегодня этого было достаточно. Завтра будет видно. А пока с Юга доносился лишь тихий, пока еще беззвучный гул новой бури.

Джек шел по прямой, к своей девятиэтажке, но ноги сами свернули на широкую аллею, ведущую к северному периметру. Не осознавая, почти на автомате. Пакет с провизией болтался в руке, мерный груз, отбивающий такт шагам.

Через пять минут он вышел к внутреннему плацу перед северной стеной. Здесь было пустынно, кроме пары рабочих, таскавших мешки с цементом к участку, где укрепляли фундамент ограды. Справа вздымалась одна из сторожевых вышек — бетонная колонна с деревянной будкой наверху, опутанная проводами и с узкой щелью для обзора. На той, что была ближе к Вратам, сейчас была ее смена.

Он не пошел близко. Это было бы странно, почти навязчиво. Вместо этого он свернул к скамейке, стоявшей под скудной тенью высохшей березы в двадцати метрах от вышки. Скамейка была железной, холодной даже сквозь ткань штанов. Он поставил пакет рядом, достал из кармана помятую пачку «Chesterfield».

Сигарета была сухой, табак крошился. Он прикурил от старой, потрескавшейся зажигалки, сделав первую, глубокую затяжку. Дым, горький и едкий, ударил в легкие, закружил голову после трехмесячного перерыва. Он закашлялся, тихо, подавляя спазм, и выдохнул сероватое облачко в неподвижный утренний воздух.

Потом поднял взгляд. С его точки зрения он видел не саму Оливию, а часть вышки. Он видел дуло ее винтовки, лежащее на краю амбразуры. Видел иногда мелькавший в проеме рукав ее кофты — ту самую серую, что она зашивала вчера. Раз в несколько минут силуэт чуть смещался — она меняла позицию, сканируя сектор за стеной. Дисциплинированно, профессионально. Не как новичок, уставший от монотонности, а как солдат, знающий, что цена потерянной бдительности измеряется жизнями.

Он сидел и курил, наблюдая за этим кусочком ее присутствия в огромной, враждебной машине под названием Район. Он не махал ей. Не подавал знаков. Это было бы против правил, отвлекало бы ее. Он просто сидел, докуривая свою сигарету, и позволял себе эту тихую, странную роскошь — знать, где она, и видеть, что она на своем посту. Жива. Цела. Настороже.

Сигарета догорела. Он раздавил окурок о железную ножку скамейки, спрятал бычок в карман — мусорить было нельзя, за этим следили. Взглянул на вышку в последний раз. Дуло винтовки по-прежнему лежало неподвижно, направленное в щель между бетонными плитами Врат. Все было в порядке.

Он поднял пакет и пошел домой, оставляя за спиной гул генераторов и далекий образ на посту.

Час спустя он уже сидел за их столом, разбирая покупки. Тушенку поставил на полку. Крупу пересыпал в жестяную банку с плотной крышкой — от той самой моли. Нитки, толстые и прочные, капроновые, положил рядом с его швейным набором, где уже лежали две сломанные, но еще годные для грубой работы иглы. Пачку сигарет он сунул в ящик стола, в дальний угол. На тот случай, когда нервы будут свистеть, как натянутая струна.

Он снял куртку с разрезом и принялся за работу. Нашел кусок ткани примерно подходящего цвета — от старой палаточной рубашки. Игла тупо входила в плотную ткань куртки, приходилось помогать наперстком, которого не было, просто давя пальцем, пока не проткнет. Шов получался грубым, некрасивым, но прочным. Такой же, как и все в их жизни.

За окном медленно плыли облака. Росток в банке слегка покачивался от сквозняка. На фотографии в рамке молодые лица замерли в вечном, беззаботном смехе.

Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Не та тревожная тишина ожидания за Вратами, и не гнетущая — в очереди у обменщика. Это была тишина передышки. Тишина, купленная за семьдесят пять кредитов, две канистры бензина и жизнь новобранца, которого звали… Джек даже не вспомнил его имени. Не было смысла.