Полная версия
Изольда, я слышу тебя!
И всё. Больше ничего не нужно было говорить.
С тех пор я понял: женщина не должна держать. Не должна завоёвывать. Не должна тащить всё на себе. Её сила — в выборе. В том, чтобы позволить мужчине войти. Не в дом. В себя. В самую суть.
И когда она это делает — мужчина не уходит. Не потому что обязан. Не потому что удобно. А потому что без неё он не дышит. Потому что она стала его воздухом. Не по принуждению. По её выбору. И по его любви.
Многие женщины боятся отпустить контроль. Им кажется, что если они перестанут всё держать — всё развалится. Отношения, дом, дети, работа. Они держат. Тащат. Контролируют. И превращаются в Атлантов в юбке. Уставших. Злых. Одиноких даже рядом с мужчиной.
А мужчина рядом с такой женщиной либо сжимается в точку, либо уходит. Потому что ему не оставили места. Потому что она всё сама. Потому что он не нужен.
Изольда оставила мне место. Она не командовала. Не требовала. Не ставила ультиматумов. Она просто была собой. И позволила мне быть собой. И я занял это место. По собственному выбору. По любви.
Я не знаю, как она это делает. Может, это врождённое. Может, она прошла через что-то, о чём я не знаю. Но она умеет отпускать. И именно поэтому я держусь за неё. Не из страха потерять. А из желания быть рядом.
---
Цитаты из главы
«Она не держит — она отпускает»
«Её сила не в крике, а в том, как она молчит, когда можно было бы требовать»
«С ней впервые не надо врать»
«Она отдаётся, не теряя себя, а находя»
«Женщина не подчиняется — она выбирает быть в его власти»
«Мужчина держится за неё, как за воздух»
«С тобой я просто есть. Ты видишь меня настоящую. И не уходишь»
«Я тоже тобой дышу»
---
Итог
Настоящая сила женщины — не в контроле. Не в умении всё держать. Не в громком голосе и железной воле.
Её сила — в выборе. В умении отпустить и не потерять. В том, чтобы позволить мужчине войти в её жизнь и остаться там не по принуждению, а по любви.
Если ты устала быть Атлантом, попробуй отпустить. Не всё. Хотя бы немного. Дай ему место. Дай ему шанс. Позволь ему быть мужчиной.
И ты увидишь: он не уйдёт. Он будет держаться за тебя. Как за воздух.
А ты — его воздух? Или ты всё ещё пытаешься всё контролировать?
---
P.S.
Изольда, если ты это читаешь: спасибо, что выбрала меня. Я до сих пор не понимаю, за что. Но дышу тобой каждый день. И не собираюсь останавливаться.
P.P.S. Хотя нет, понимаю. Просто ты единственная, кто смеётся над моими шутками. Остальные бьют за них.
8 хаус
Глава 8
Она — это хаос
---
она может смеяться так, что стены плавятся
а через минуту — смотреть сквозь тебя, будто ты стекло
она может быть мягче шёлка
и вдруг — жёстче стали
она может плакать в подушку, чтобы никто не слышал
а наутро сказать: «всё нормально»
она может не спать ночами, обнимая твою спину
а днём сделать вид, что ты чужой
она может любить так, что воздух кончается
и ненавидеть так, что хочется выть
в ней уживаются нежность и бешенство
слабость и сила
вера и цинизм
она неудобная
невозможная
единственная
она может уйти, не обернувшись
а может вернуться и прошептать: «прости»
она — это хаос
который я больше не хочу упорядочивать
я просто хочу быть в нём
потому что без неё — тишина
а с ней — даже боль имеет вкус
© Александр Шаг
#верлибр
---
Голоса
«Я не понимаю, что со мной. То я смеюсь, то плачу. То люблю его до дрожи, то ненавижу так, что хочется уйти. Он говорит: „Ты непредсказуемая“. А я просто живая. Разве это плохо?»
«Мой мужчина жалуется, что я слишком эмоциональная. Что я его выматываю. А я не знаю, как по-другому. Я не умею быть ровной. Я умею только гореть. Или замерзать. Третьего не дано»
«Я устала быть удобной. Устала сглаживать углы. Устала делать вид, что всё нормально. Я хочу быть собой. Даже если это хаос. Даже если он уйдёт. Я больше не могу врать»
«Она сказала мне однажды: „Ты не обязан меня понимать. Просто будь рядом“. И я остался. Не потому что понял. А потому что без неё — пустота»
---
О чём это говорит
Женщины живут внутри эмоционального шторма. Им с детства говорят: «Не кричи», «Не плачь», «Будь хорошей девочкой». Они учатся прятать. Улыбаться, когда больно. Молчать, когда хочется орать. Быть удобными.
А потом встречают мужчину. И либо продолжают притворяться, либо взрываются.
Те, что продолжают, — живут в тишине. Удобные. Ровные. Предсказуемые. И глубоко несчастные.
Те, что взрываются, — становятся «неудобными». Слишком громкими. Слишком эмоциональными. Слишком живыми.
И мужчины часто пугаются. Им бы покой. Им бы «всё нормально». А она — шторм. Она рыдает в подушку, а наутро красит губы и идёт завоёвывать мир. Она обожает так, что забываешь, как дышать, и презирает так, что земля уходит из-под ног. Она уходит, хлопнув дверью, и возвращается с пакетом твоих любимых помидоров. Она — стихия.
Но именно в этом шторме — настоящая жизнь. Именно там — настоящая женщина. Неудобная. Невозможная. Единственная.
---
Автор
Изольда — это ураган. Я никогда не знаю, какая она проснётся завтра.
Иногда она смеётся — и я смеюсь вместе с ней, даже если не понял шутку. Потому что её смех — это наркотик. Я готов быть дураком, лишь бы слышать его снова и снова. А иногда она смотрит сквозь меня, и я чувствую себя пустым местом. Спрашиваю: «Что не так?» Молчит. И это молчание страшнее любого крика.
Я научился не дёргать. Просто быть рядом. Просто ждать. Потому что через час, или через день, или через неделю она подойдёт, уткнётся лбом в моё плечо и скажет: «Я устала». И я пойму: она не злилась на меня. Она просто боролась с чем-то внутри себя.
Она бывает ласковой, как котёнок. Мурчит, трётся, просится на ручки. Я таю. Я готов нести её на руках через всю жизнь. А через пять минут она становится колючей, как ёж. Отстраняется. Огрызается. Я не понимаю, что изменилось. Может, я не так посмотрел. Может, не так вдохнул. Может, она просто вспомнила что-то, о чём я даже не догадываюсь.
Я перестал искать логику. В Изольде её нет. И в этом её прелесть.
Она может рыдать ночью, уткнувшись в подушку. Я просыпаюсь от её вздрагиваний. Она думает, что я сплю. Я не подаю виду. Знаю: если спрошу — она скажет «всё нормально» и отвернётся. Я просто придвигаюсь ближе. Кладу руку ей на спину. Она замирает. Потом её дыхание становится ровнее. Она засыпает. А я лежу и смотрю в потолок. И думаю: «Что у неё внутри? Какие бури она переживает одна?»
Утром она проснётся, улыбнётся, сварит кофе. Как будто ничего не было. И я не спрошу. Потому что она не хочет говорить. Потому что ей нужно, чтобы я просто был. Не лез. Не допрашивал. Просто был.
В ней живут десять женщин. Сто. Целая вселенная.
Одна верит в вечную любовь и смотрит мелодрамы, утирая слёзы. Другая цинично заявляет, что все мужики — нехорошие люди. Одна готова отдать последнее. Другая будет торговаться на рынке за копейку. Одна молится. Другая матерится так, что у меня уши вянут.
И я люблю каждую. Даже ту, что матерится. Особенно её.
Раньше я пытался её понять. Разложить по полочкам. Найти систему. Я думал: «Если я пойму, что её злит, что радует, чего она хочет — я смогу сделать её счастливой». Я читал книжки по психологии. Я анализировал. Я высчитывал.
Дурак.
Женщину нельзя понять головой. Её можно только чувствовать. Быть рядом. Дышать с ней одним воздухом. Принимать её любую — смеющуюся и плачущую, ласковую и колючую, святую и грешную.
Я больше не хочу её упорядочивать. Я просто хочу быть в её хаосе. Потому что без неё — мёртвая тишина. А с ней — даже боль звучит как музыка.
---
Цитаты из главы
«Она может смеяться так, что всё вокруг замирает. А через минуту — смотреть сквозь тебя, будто ты стекло»
«Она бывает ласковой, как котёнок. А через пять минут — колючей, как ёж»
«В ней живут десять женщин. Сто. Целая вселенная»
«Женщину нельзя понять головой. Её можно только чувствовать»
«Я больше не хочу её упорядочивать. Я просто хочу быть в её хаосе»
«Без неё — мёртвая тишина. А с ней — даже боль звучит как музыка»
---
Итог
Женщина — это не формула. Не ребус, который надо разгадать. Она — живая. Меняющаяся. Противоречивая. И в этом её сила. Не в том, чтобы быть удобной и предсказуемой. А в том, чтобы быть собой.
Если твоя женщина — хаос, не пытайся её починить. Не ищи логику там, где её нет. Просто будь рядом. Дыши этим воздухом. Живи этой жизнью.
Потому что без неё — тишина. А с ней — даже боль звучит как музыка.
Ты готов быть в её хаосе? Или тебе нужна тишина?
---
P.S.
Изольда, если ты это читаешь: я составил график твоих настроений. Понедельник — ураган. Вторник — шторм. Среда — цунами. В остальные дни — что-то среднее между торнадо и извержением вулкана. График не работает. Но я всё ещё здесь. Сейсмолог хренов.
9 возраст
Глава 9
Возраст
Голоса
«Мне сорок. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Вроде всё то же: глаза, нос, губы. Но что-то ушло. Свежесть? Лёгкость? Я не знаю. Я просто вижу уставшую женщину, которая всё время кому-то должна»
«Он говорит, что я красивая. А я не верю. Думаю: он просто привык. Или врёт, чтобы не расстраивать. Я вижу свои морщины, свой живот, свои руки. Я вижу то, что он якобы не замечает. И от этого ещё больнее»
«Я сравниваю себя с двадцатилетними. С официантками, с девушками в метро, с дочерьми подруг. И каждый раз проигрываю. У них кожа светится, у них всё впереди. А у меня — ипотека, усталость и ощущение, что лучшее уже позади»
«Однажды я спросила его: „Ты правда считаешь меня красивой?“ Он посмотрел на меня долго и сказал: „Я не считаю. Я знаю“. И я заплакала. Потому что впервые поверила. Не ему. Себе. Той, которую он видит»
---
О чём это говорит
Женщины воюют с собственным отражением всю жизнь. В двадцать лет им кажется, что они недостаточно стройные. В тридцать — что у них уже не та кожа. В сорок — что молодость ушла безвозвратно. В пятьдесят — что они невидимы для мира.
Им с детства вбивают: «Ты должна быть красивой». Но никто не говорит, что красота — это не гладкая кожа и не упругая грудь. Красота — это жизнь, которая светится изнутри. Это морщины от смеха, а не от старости. Это тело, которое пережило бессонные ночи, стрессы, болезни и всё равно встаёт по утрам и идёт дальше.
Женщина смотрит в зеркало и видит недостатки. Мужчина смотрит на неё и видит женщину, которую любит. Она не верит ему. Она верит зеркалу, глянцу, кому угодно, только не ему.
А правда в том, что он не врёт. Он действительно не замечает её морщин. Не потому что слепой. А потому что для него она — это не сумма частей тела. Она — это она. Целиком. Со всеми своими годами, килограммами и складочками. И он любит её всю. А она не верит.
---
Автор
Изольда воюет с зеркалом. Я вижу это каждый день.
Она подходит к нему утром и хмурится. Проводит пальцами под глазами, будто пытается разгладить то, чего я даже не вижу. Поворачивается боком, втягивает живот, выдыхает и качает головой. Я делаю вид, что не замечаю. Но я замечаю всё. Каждый её вздох у зеркала. Каждое «ой, что-то я поправилась». Каждое «эта кофта меня полнит». Каждое «раньше я была стройнее». Я слышу это постоянно, и каждый раз у меня внутри всё сжимается. Не от раздражения — от бессилия. Потому что я не могу заставить её увидеть то, что вижу я.
И однажды я не выдерживаю. Она в очередной раз вздыхает у зеркала, разглядывая какую-то невидимую мне складку, и я рявкаю: «ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?! ТЫ ОХУЕННАЯ!»
Она замирает. Смотрит на меня через отражение. В глазах — удивление, недоверие и что-то ещё. Может, надежда. Может, страх, что я шучу.
— Ты просто так говоришь, — шепчет она.
— Я не «просто так». Я ору тебе это последние несколько лет. Просто ты не слышишь.
Она отворачивается. Молчит. Но я вижу, как уголки её губ чуть дрогнули. Она почти поверила. Почти.
Моей Изольде двадцать шесть лет. Мы оба в это верим. Она — потому что чувствует себя на двадцать шесть. Я — потому что вижу её такой. Если честно, я бы дал ещё меньше. Года двадцать два, не больше. Но она заподозрит меня в подхалимаже и скажет: «Хватит врать». Поэтому я молчу. Но про себя думаю: «Двадцать два. Максимум — двадцать три в плохой день».
Шёпотом: на самом деле ей сорок. Но это наш с ней секрет. От неё самой. И пусть только попробует узнать.
Она сравнивает себя с двадцатилетними. С официантками в кафе, куда мы заходим по выходным. С девушками из рекламы, которые смотрят на нас с экранов. С дочерьми наших друзей, которые только окончили универ и ещё верят, что весь мир у их ног. Я слышу, как она говорит подруге по телефону: «Нет, ну ты посмотри на неё. Ей двадцать два. У неё всё впереди. А я уже…» И замолкает. Не договаривает. Но я знаю, что она хотела сказать: «А я уже старая».
Меня это бесит. Не она. А то, что она в это верит. Как будто у красоты есть срок годности. Как будто в сорок она списывается в утиль. Как будто её ценность измеряется упругостью кожи и отсутствием морщин. Бред. Полный бред.
Я смотрю на неё и вижу женщину, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание. Я вижу её глаза — они стали глубже, чем раньше. В них появилось что-то, чего не было в двадцать. Мудрость? Усталость? Опыт? Я не знаю, как назвать. Но они стали красивее. Определённо. В двадцать лет её глаза были просто красивыми. Сейчас они — бездонные. В них можно провалиться и не захотеть выныривать.
Я вижу её морщинки вокруг глаз. Она называет их «гусиные лапки» и ненавидит. Каждое утро мажет каким-то кремом, который должен их убрать. Я не говорю ей, но крем не работает. Морщинки остаются. И слава богу. Потому что я люблю их. Они появляются, когда она смеётся. А я живу ради её смеха. Каждая такая морщинка — это момент, когда ей было хорошо. Может, со мной. Может, без меня. Но ей было хорошо. И это главное.
Я вижу её тело. Оно живое. Настоящее. Без кубиков, без фитнес-стандартов, без этого безумного «я должна выглядеть как в двадцать». Иногда она набирает пару килограммов, иногда сбрасывает. Я даже не замечаю, пока она сама не скажет. Она подходит ко мне, встаёт боком и спрашивает: «Ну? Видишь?» Я честно вглядываюсь. «Что видеть?» «Вот! Складка!» Я смотрю на складку. Потом на неё. Потом снова на складку. «Это называется кожа, Изольда. Она есть у всех людей». Она фыркает и уходит. А я остаюсь в недоумении: как можно переживать из-за того, чего я даже не замечаю?
Мне она нравится любой. Я не знаю почему. Просто нравится, и всё тут. Без кубиков, без «идеального пресса», без этих бесконечных «я похудела на два килограмма, смотри». Я смотрю. И вижу её. Не килограммы. Её.
Но есть одно «но». Я не люблю, когда она перезагорает и становится темнее меня. Теряюсь на её фоне. А я этого не люблю. Мне нравится её белая кожа. Когда она бледная, как луна, и кажется, что светится изнутри. Я могу смотреть на неё часами. В такие моменты она похожа на фарфоровую куклу, которую хочется защищать от всего мира. Или на ангела, который случайно залетел не в ту квартиру и остался.
Конечно, я обожаю её и загорелой. И такой, и сякой, и любой. Но когда она белая — я млею. Может, это потому, что я сам зимний тип. Может, потому, что на белом всё видно: каждую эмоцию, каждую вспышку румянца, каждую мурашку. Она как чистый холст, на котором я могу читать её настроение.
Она всё равно переживает. Из-за фигуры, из-за складочек, из-за того, что «уже не та». А я смотрю на неё и думаю: «Господи, какая же ты красивая». Не потому что соответствуешь чьим-то стандартам. А потому что ты — это ты. И когда ты бледная, и когда загорелая. И когда в джинсах, и когда в моей растянутой футболке. И когда злая, и когда смеёшься своими «гусиными лапками».
Я говорю ей, что она красивая. Она отмахивается. «Ты просто привык». «Ты просто хочешь меня успокоить». «Ты просто не видишь».
Я вижу больше, чем она думает. Я вижу её настоящую. Без фильтров. Без правильного света. Утром, с опухшим лицом и спутанными волосами. И она прекрасна. Не потому что соответствует чьим-то стандартам. А потому что она — это она.
Однажды она спросила: «Ты правда считаешь меня красивой?» Я посмотрел на неё долго и сказал: «Я не считаю. Я знаю. Как знаю, что вода мокрая, а небо голубое. Это не вопрос веры. Это факт».
Она заплакала. Я испугался — думал, обидел. А она уткнулась в меня и прошептала: «Я впервые поверила».
С тех пор я повторяю ей это каждый день. Не всегда словами. Иногда просто смотрю на неё и улыбаюсь. Иногда провожу рукой по её щеке, по тем самым морщинкам, которые она ненавидит. Иногда просто варю ей кофе и ставлю на тумбочку. И она знает: это тоже «ты красивая». Просто без слов.
Я не могу заставить её полюбить своё отражение. Это её путь. Но я могу быть рядом и показывать ей — моими глазами. Глазами мужчины, который выбрал её. Не двадцатилетнюю девочку. Не фотомодель. Её. Сорокалетнюю. Уставшую. С морщинками и складочками. Потому что для меня она — единственная женщина на планете, от которой у меня до сих пор замирает сердце.
Возраст — это не минус. Это оружие. Это опыт, который делает её глубже. Это тело, которое прожило жизнь и носит на себе её следы. Недостатки? Нет. Карта сокровищ.
И я — тот самый пират, который нашёл свой клад.
---
Цитаты из главы
«Какая разница, если ты охуенная»
«Я не считаю тебя красивой. Я знаю это. Как знаю, что вода мокрая»
«Её тело — карта нашей жизни. И я — пират, который нашёл свой клад»
«Каждая морщинка — это момент, когда ей было хорошо»
«Я вижу её настоящую. Без фильтров. И она прекрасна»
«Возраст — это не минус. Это оружие»
«Мне нравится её белая кожа. Она как чистый холст, на котором я читаю её настроение»
---
Итог
Женщина воюет с зеркалом. Мужчина смотрит на неё и видит не морщины, а моменты счастья. Не килограммы, а прожитую вместе жизнь. Не возраст, а глубину.
Она не верит ему. Она верит глянцу. Чужим стандартам. Она сравнивает себя с двадцатилетними и проигрывает. Потому что играет не в ту игру.
Игра не в том, чтобы остановить время. Игра в том, чтобы прожить его так, чтобы каждая морщинка была поводом для улыбки, а не для грусти.
Ты смотришь на себя его глазами? Или только в зеркало?
---
P.S.
Изольда, если ты это читаешь: перестань сравнивать себя с двадцатилетними. Они нервничают.
10 спонтаность
Глава 10
Спонтанность
Голоса
«Десять лет вместе. Секс есть. Но какой? По расписанию. В субботу утром, пока дети смотрят мультики. Быстро, тихо, чтобы никто не проснулся. Я уже забыла, что такое — когда прямо сейчас, потому что захотелось. Мне кажется, я разучилась хотеть»
«Я люблю его. Честно. Но в постели всё предсказуемо. Миссионерская, пять минут, спасибо, дорогой. Я не жалуюсь. Просто иногда хочется, чтобы он посмотрел на меня иначе. Как тогда, в начале. Когда мы не могли оторваться друг от друга»
«Недавно он просто подошёл сзади, когда я мыла посуду. Обнял. И я почувствовала… что-то. Давно забытое. Я даже испугалась сначала. А потом повернулась и поцеловала его. Так, как не целовала уже сто лет. И мы… прямо там. На кухне. С открытым окном. Я думала, я уже не умею так. Оказывается, умею. Просто нужен был толчок. Импульс. Он»
«Я жду, когда он проявит инициативу. Не „ну что, пойдём?“ с вопросительной интонацией. А просто возьмёт. Без спроса. Без разрешения. Потому что я его женщина. И я хочу чувствовать это. Не когда „пора“, а когда он не может терпеть. Когда ему настолько нужно, что он готов взять меня где угодно. В поле. В бассейне, полном людей. Чтобы я знала: он хочет именно меня. Сейчас. Сильно. До дрожи»
---
О чём это говорит
Женщины устают от предсказуемости. От «субботы по расписанию». От «миссионерской, пять минут, спасибо, дорогой». Они хотят чувствовать себя выбранными. Не удобными, не привычными, не «ну а что ещё делать». Выбранными. Такими, от которых у него сносит крышу настолько, что он готов взять их где угодно — в поле, в бассейне, полном людей. Не потому что он извращенец. А потому что она — это она. И он не может ждать.
Спонтанный секс — это всегда про «здесь и сейчас». Про импульс, который сильнее планов, сильнее приличий, сильнее усталости. Это адреналин, страсть и чистое желание, не замутнённое бытом. И когда женщина чувствует это — она расцветает. Перестаёт сомневаться в себе. Перестаёт сравнивать себя с двадцатилетними. Она знает: он выбрал её. И он всё ещё хочет её так, что готов нарушить все правила.
---
Автор
Поле
Изольда сидит на пледе, поджав ноги. Белое платье разметалось по траве. Солнце просвечивает ткань, и я вижу контур её бёдер. Она щурится, улыбается чему-то в телефоне. Волосы растрепались. Одна бретелька сползла с плеча.
Я смотрю на неё и понимаю: не могу.
Не могу ждать до дома. Не могу ждать до вечера. Не могу терпеть. Внутри всё скручивается в тугую пружину — импульс, который сильнее разума.
— Вставай.
Она поднимает глаза. В них — удивление. И любопытство. И что-то ещё. То, что появляется, когда она чувствует: сейчас будет по-другому. Не как всегда.
— Куда?
Я не отвечаю. Беру её за руку, тяну вверх. Она подчиняется, но смотрит с вопросом. Я веду её в высокую траву, туда, где нас не видно с дороги. Она идёт, спотыкается, смеётся. Ещё не понимает. Или делает вид, что не понимает.
Я останавливаюсь. Разворачиваю её к себе спиной. Она замирает. Дышит часто. Я слышу, как колотится её сердце. Или это моё.
Мои руки ложатся на её бёдра. Сминают ткань белого платья. Поднимают выше. Выше. До талии.
Она не сопротивляется. Только упирается ладонями в ствол старой берёзы и выгибает спину.
— Здесь? — шёпотом.
— Здесь.
Я не спрашиваю. Я просто вхожу в неё. Резко. Глубоко. Она вскрикивает — не от боли, от неожиданности. От того, что я не спросил. От того, что взял. Прямо в поле. Прямо в белом платье. Как зверь, который не может терпеть.
Она двигается мне навстречу. Ритм сбивчивый, рваный, дикий. Её пальцы впиваются в кору. Я держу её за бёдра и вбиваюсь глубже, сильнее, жёстче. Трава вокруг примята. Платье задрано до плеч. Солнце печёт спину. И мне плевать на всё.
Я вижу, как напрягаются её соски под тонкой тканью. Они набухли, затвердели, проступают через белое — два напряжённых пика, кричащих о её возбуждении громче любых слов. Я накрываю её грудь ладонью, сжимаю. Она стонет громче. Её тело отвечает мне — влажное, горячее, живое.
Я чувствую каждую её пульсацию, каждый спазм, который сжимает меня внутри неё. Её тело обхватывает меня, как будто не хочет отпускать. Я чувствую каждую её венку, каждый микроскопический толчок изнутри — она пульсирует вокруг меня, сжимается и отпускает, сжимается и отпускает в ритме, который невозможно подделать.
Каждый её мах мне навстречу отдаётся у меня в позвоночнике. Как электрический разряд — от копчика до затылка. Я чувствую, как внутри меня всё сжимается в ответ. Мы движемся как одно целое — два тела, один ритм, одно бешеное желание.
И вот — оно начинается.
Не просто оргазм. Нечто большее. Как будто внутри неё взрывается сверхновая. Волна за волной — настоящие, рваные, неконтролируемые. Я чувствую, как внутри неё всё пульсирует, сжимается до спазма, отпускает и снова сжимается.
Её бьёт в экстазе — так, будто через неё пропускают ток. Разряд. Пауза. Снова разряд. Мышцы сводит судорогой, она хватает ртом воздух, как после долгого бега. Её тело выгибается дугой, пальцы впиваются в кору так, что костяшки белеют.