Любимая ошибка Бога

Ангел моргнул. В его лице не было ни обиды, ни испуга – только растерянная честность.

– Я не знаю, как надо, – признался он.

Ответ был настолько простой, что на секунду выбил из Люциана всю злость. Почти.

– Никак, – хрипло сказал демон. – Лучше вообще не смотреть.

Ангел послушно отвёл взгляд. На пару секунд. Потом всё же не удержался:

– Сложно не смотреть, когда чужое страдание так громко возмущается.

Люциан очень медленно повернул к нему голову.

– Ты сейчас очень смелый для того, кто недавно использовал меня как посадочную площадку, – произнёс он с опасным спокойствием.

Ангел опустил глаза. Кажется, теперь он всё-таки вспомнил, что именно произошло несколькими минутами ранее.

– Поэтому я сказал это тихо, – пробормотал он еле слышно.

На секунду наступила тишина. Только ветер шевелил траву, да где-то рядом ещё потрескивала земля, не до конца остывшая после моего очередного удачного эксперимента. Люциан попытался подняться. Получилось плохо: боль прошила спину и крылья так резко, что перед глазами потемнело. Демон сдавленно выдохнул и замер, стараясь не показать, насколько сильно его тряхнуло. Ангел, конечно, заметил.

– Я могу помочь, – осторожно предложил он.

– Не можешь.

– Я ещё не пробовал.

– Вот именно, – Люциан бросил на него мрачный взгляд. – Давай так и продолжим.

Ангел на секунду прищурился, но промолчал. И это молчание Люциан ненавидел почти сильнее слов: в нём не было ни обиды, ни привычного небесного превосходства, только настоящее, чистое, почти оскорбительное непонимание. Если этот ангел правда ничего не знал, злиться становилось сложнее. А злость сейчас была единственным, что ещё держало Люциана на ногах.

– Ты куда? – спросил ангел, когда Люциан всё-таки заставил себя подняться.

– Подальше от тебя, – выплюнул он, выпрямляясь с таким видом, будто собственное тело не пыталось прямо сейчас объявить ему войну.

– Но ты едва стоишь.

– Зато стою.

Он сделал шаг. Земля неприятно качнулась под ногами, крылья дёрнули назад, и Люциан на секунду потерял равновесие. Ангел подался вперёд, но демон тут же бросил на него такой взгляд, что тот замер на месте.

– Не надо, – предупредил демон.

Ангел медленно опустил руку и кивнул:

– Хорошо.

Снова это спокойное, послушное «хорошо». Сразу вспомнились Небеса, где такие ответы были прописаны в регламенте вплоть до интонации и движения рук.

Он сделал ещё один шаг, уже увереннее, и только тогда понял, что ангел не двигается с места. Люциан оглянулся.

– Ты так и будешь сидеть? – спросил он, едва заметно поморщившись от боли в спине.

Ангел поднял на него недоумённый взгляд:

– Я думал, ты хотел, чтобы я не подходил.

Демон помолчал, глядя на него, потом медленно выдохнул. Разумеется. Конечно. Это беловолосое чудо ещё и слишком правильное. Как иначе-то?

– Мне сказали за тобой следить, – процедил Люциан. – Так что встань уже и делай... что ты там должен делать.

Ангел не поднялся сразу. Вместо этого осторожно отряхнул ладони о ткань, потом посмотрел куда-то в сторону, будто пытался найти там ответ.

– А что я должен делать? – спросил он наконец.

Люциан замер. Потом очень медленно повернулся к нему всем корпусом и возмутился:

– Ты издеваешься?

– Нет, – ангел нахмурился, явно не понимая, почему вопрос прозвучал как обвинение.

– Тебя сюда отправили, – Люциан сделал шаг ближе и тут же пожалел об этом, потому что крылья болезненно потянули назад, – а ты не знаешь зачем?

Ангел всё-таки поднялся на ноги, отряхнул одежду и задумчиво посмотрел куда-то за спину демона.

– Мне сказали понять, пригодно ли это место для людей, – ответил он после короткой паузы.

Люциан прикрыл глаза. Конечно. Всё было именно так: его, только что сброшенного с Небес, утопленного, разбитого и совершенно не понимающего, где он находится, приставили мешать ангелу, который свалился ему на голову, назвал его другим, смотрел так, будто он был не врагом, а загадкой, а ещё сам едва понимал собственное задание. Прекрасно. Просто великолепно.

– Люцифер, – сказал он в пустоту, сжимая пальцы в кулак, – я тебя убью.

Ответа, разумеется, не последовало.

Ангел посмотрел на него с новым интересом и неожиданно сказал:

– Она всё равно не ответит.

Люциан медленно повернул к нему голову, хмурясь:

– Что?

– Господь, – пояснил ангел так, будто это было очевидно. – Она появляется, когда считает нужным. Не когда её зовут.

Люциан помолчал. Можно было уточнить, что говорил он вовсе не с Господом. Можно было сказать, что причина его проблем носит другое имя, слишком похожее на его собственное, и сейчас, скорее всего, где-то довольно улыбается. Но Люциан не стал.

– Говоришь по опыту? – спросил он вместо этого.

Ангел отвёл взгляд куда-то в сторону. Не резко. Скорее так, словно вопрос задел не больное место, а давно стёртую мозоль.

– По разочарованию, – тихо ответил он.

Люциан коротко, зло усмехнулся:

– Надо же.

– Что? – ангел снова посмотрел на него.

– Похоже, я не единственный, кого она раздражает.

Ангел помолчал. На его лице не было ни согласия, ни возмущения – только осторожная попытка понять, можно ли вообще назвать это чувство так просто.

– Я бы не назвал это раздражением.

– А как? – Люциан чуть прищурился.

Ангел ответил не сразу, словно впервые подбирал слово для чувства, которое давно носил в себе, но никогда не называл вслух.

– Усталостью, – наконец сказал он.

Люциан посмотрел на него внимательнее. На секунду беловолосый ангел перестал казаться просто очередным небесным любимчиком, которого прислали усложнить ему жизнь.

– Усталостью, значит, – повторил демон уже тише.

– Да, – ангел опустил взгляд, будто сам удивился собственной честности.

Люциан усмехнулся, но на этот раз почти без злости:

– Забавно. Я думал, наверху это чувство принято называть служением.

Ангел снова посмотрел на него.

– А ты много знаешь о том, что принято наверху? – спросил он осторожно.

Люциан выдержал его взгляд. На губах появилась усмешка – неприятная, усталая, слишком старая для существа, которое только что стало демоном. И он ответил:

– Больше, чем мне хотелось бы.

Он отвернулся и пошёл вперёд, стараясь не хромать слишком заметно. Ангел после короткой паузы последовал за ним: не опасно близко, но и не слишком далеко. Люциан раздражённо сжал зубы, а память услужливо подкинула ему день, когда всё пошло не по плану.

День начала восстания.

К слову, восстание пошло не так почти с самого начала.

Не так? Как мягко сказано.

Совсем не так. Хотя, признаюсь, слишком долго делала вид, будто всё ещё можно назвать частью замысла.

Вот это уже ближе к правде.

Некоторые вещи становятся понятны не сразу.

Удобная фраза, когда объяснять нечего.

Люцифер.

Молчу.

Сначала это ещё не было похоже на восстание. В первый день это было похоже на надежду.

Люциан помнил Небеса слишком ясно. До боли ясно. Белый свет, от которого не хотелось щуриться. Голоса, сливающиеся в тревожный гул. Ангелов, которые впервые смотрели не в сторону приказа, а друг на друга – растерянно, испуганно, почти виновато. И себя среди них. Тогда у него ещё были белые волосы и светлые глаза, а крылья раскрывались широко, величественно, почти ослепительно: без тёмных перьев, без трещин, без следов того, чем он станет потом. На него смотрели, ждали, верили. И это, наверное, было самым страшным. Потому что в тот день Люциан тоже верил. Верил, что если вопросы задать достаточно ясно, на них ответят; если боль назвать болью, её перестанут прятать за красивыми словами; если встать перед закрытыми вратами и не отступить, их всё-таки откроют.

Он не хотел разрушать Небеса. Он хотел, чтобы его услышали. Чтобы хоть кто-то наверху перестал улыбаться так спокойно, будто молчание было милостью. Чтобы на неудобные вопросы перестали отвечать тишиной, чужое сомнение записывать в проступки, а страх – в слабость. Люциан горел этим сильнее всех. Не злостью – ещё нет. Тогда это было почти светлым: желание изменить хоть что-то, доказать, что они не ошиблись, что молчание можно пробить, что правда где-то есть и её просто нужно вытянуть наружу.

В первый день они говорили громко. Во второй – уже громче. Потом начали стучать в закрытые двери. Потом требовать. Потом кричать. А Небеса молчали. Надежда не исчезла сразу – она просто стала жёстче; потом упрямство начало царапать изнутри, потом на месте веры появилось отчаяние, а за ним пришёл страх.

Страх был хуже злости. Злость хотя бы грела. Страх делал руки холодными и заставлял ангелов смотреть друг на друга так, будто каждый уже понимал: назад дороги нет, а впереди их никто не ждёт. Кто-то начал сомневаться. Кто-то замолчал. Кто-то перестал смотреть Люциану в глаза. А он всё ещё стоял впереди, говорил, держался так, словно знал, что делает, и не чувствовал, как внутри него с каждым новым днём что-то трескается. Тогда он впервые понял: можно любить Небеса и ненавидеть их одновременно; хотеть ответа – и бояться его услышать; вести за собой других и в какой-то момент осознать, что сам уже не знаешь, куда идёшь. Но останавливаться было поздно. Слишком поздно.

– Эй... – голос ангела прозвучал рядом так тихо, что Люциан не сразу понял, где находится. Перед глазами всё ещё стояли белые крылья, светлые лица, закрытые врата, собственный голос, сорванный от крика, и то чувство, когда надежда умирает не сразу, а день за днём, оставляя после себя что-то острое, тёмное и голодное.

Потом он почувствовал движение. Чужую руку рядом. Она тянулась к его плечу осторожно, почти бережно, без угрозы. Но Люциан уже не был тем, к кому можно было тянуться безнаказанно. Тело сработало раньше мысли.

Через мгновение ангел оказался прижат к земле. Всё произошло так быстро, что он даже вскрикнуть не успел: рука заломлена за спину, грудь вжата в траву, колено демона между лопаток, пальцы на запястье – слишком крепко, почти до хруста.

– Не смей, – прошипел демон, наклоняясь ниже.

Ангел замер под ним. Даже дышать стал тише, будто любое лишнее движение могло сделать только хуже.

– Я хотел...

– Никогда, – оборвал Люциан.

Голос у него был низким, рваным и злым. Не похожим на тот, которым он говорил раньше. Даже сам он услышал это.

– Никогда не смей трогать меня без разрешения, – произнёс он медленнее, сжимая пальцы на чужом запястье.

Ангел вздрогнул, но не попытался вырваться:

– Я просто хотел помочь...

– Мне не нужна твоя помощь. – вырвалось у Люциана слишком резко, слишком громко, слишком отчаянно.

В этих словах было больше, чем он собирался выпустить. Не только злость. Не только боль. Там было падение, вода, сломанные крылья. Десять лет, которые в теле ощущались веками. Молчание Небес. Слова Люцифера. И этот беловолосый ангел под ним – слишком светлый, слишком спокойный, слишком похожий на всё, что Люциан потерял.

Ангел осторожно повернул голову настолько, насколько позволяла заломленная рука, и встретился с ним взглядом. И впервые за всё это время испугался. Не сильно. Не до дрожи. Но Люциан увидел, как в голубых глазах что-то изменилось.

Ангел смотрел на его глаза. Чёрные. Чужие. Бездонные. И где-то в самой глубине, всего на секунду, вспыхнул красный отблеск.

– То, через что я прошёл, – произнёс Люциан сквозь зубы, – тебе даже в самых страшных видениях не снилось.

Он сам не понял, почему сказал это и кому пытался доказать. Ангелу? Себе? Тем, кто остался наверху и решил, что падение можно записать в документ одной сухой строкой?

– Поэтому если ты ещё раз протянешь ко мне руку, – продолжил он тише, но от этого только опаснее, – я не отвечаю за себя. Понял?

Ангел несколько секунд молчал, а потом осторожно кивнул.

Люциан отпустил его не сразу. Пальцы будто не слушались; внутри всё ещё гудело: бей, держи, не подпускай, не верь. Он заставил себя разжать руку, убрать колено и отступить. Каждое движение давалось с трудом. Тело болело, крылья тянули вниз, злость всё ещё горела под кожей – слишком яркая, слишком живая.

Ангел медленно сел и прижал руку к себе. На его лице не было обиды, и это раздражало сильнее всего. Был испуг, была настороженность, но ещё там оставался тот самый интерес – теперь осторожный, притихший, но не исчезнувший.

Люциан отвернулся первым.

– Я предупреждал не трогать, – глухо сказал он.

Ангел помолчал. Потом очень тихо ответил:

– Нет.

Люциан резко посмотрел на него. Тот встретил его взгляд уже осторожнее, но всё же договорил:

– Не предупреждал. Но теперь я понял.

Люциан хотел съязвить, сказать что-нибудь злое, чтобы стереть с лица ангела эту спокойную честность. Но слова застряли где-то в горле.

Когда он был ангелом, злость тоже существовала. Конечно существовала. Просто она была другой. Словно её пропускали через плотное стекло. Приглушали. Очищали. Оставляли ровно столько, сколько можно было назвать рвением, праведным возмущением, служением чему-то большему.

Теперь стекла не было. Злость больше не просила разрешения, она просто была. И это пугало почти так же сильно, как слово «другой». Люциан сжал пальцы в кулаки.

– Держись подальше, – сказал он, не глядя на ангела.

Тот не ответил сразу. Люциан слышал, как он осторожно переводит дыхание, как шуршит трава под его рукой, как влажная земля чуть поддаётся под движением.

– Хорошо, – произнёс ангел наконец.

И снова это спокойное, послушное «хорошо». Люциан ненавидел его. Почти так же сильно, как ненавидел то, что ангел не задал ни одного лишнего вопроса.

Некоторое время они просто молчали. Мир вокруг жил своей первой, ещё неуверенной жизнью: где-то в траве шевелились мелкие твари, с широких листьев срывались тяжёлые капли, а влажный воздух был таким густым, будто его приходилось не вдыхать, а проталкивать в лёгкие. Так не пахли ни Небеса, ни Преисподняя. Это место было другим. Живым.

Люциан всё ещё не знал, где именно оказался. Для него это был просто очередной странный кусок мироздания, куда его швырнули без объяснений, без подготовки и, разумеется, без малейшего согласия с его стороны.

Он заставил себя подняться. На этот раз ангел не дёрнулся помочь. Только проследил за ним взглядом – осторожно, настороженно, будто теперь пытался понять, где заканчивается боль и начинается опасность.

«Хорошо учится», – мрачно отметил Люциан и тут же разозлился на себя за эту мысль.

– Идёшь? – бросил он, не оборачиваясь.

Ангел поднял глаза. На лице у него мелькнуло лёгкое недоумение:

– Ты же сказал держаться подальше.

– Я сказал держаться подальше, – Люциан поморщился, когда крылья болезненно потянули назад, – а не врасти в землю.

– Насколько подальше? – уточнил ангел уже осторожнее.

Люциан устало прикрыл глаза:

– Настолько, чтобы я не захотел снова впечатать тебя в неё.

Ангел помолчал, явно пытаясь превратить это в понятное расстояние.

– Это не очень точное указание, – заметил он.

– Поверь, если ошибёшься, поймёшь.

– Понял, – сказал он после короткой паузы.

Он поднялся и пошёл следом. Не слишком близко. Не слишком далеко. Ровно настолько, чтобы раздражать. Люциан шёл впереди, упрямо делая вид, что не хромает, а ангел следовал за ним осторожно, почти бесшумно. Белые волосы после падения всё ещё лежали беспорядочно, красные пряди выбивались особенно ярко, на щеке виднелась тонкая полоска грязи. Выглядел он уже не так безупречно, как должен был выглядеть небесный служащий. И всё равно слишком светло. Люциан ненавидел, что замечает такие детали.

Местность вокруг менялась с каждым шагом. Обугленная земля постепенно уступала место густой зелени. Из трещин в камне пробивались широкие, плотные, блестящие от влаги растения. Папоротники поднимались почти до пояса, а чуть дальше начинались деревья, настолько огромные, что Люциан невольно замедлил шаг. Стволы уходили вверх, теряясь в тумане и переплетении ветвей. Листья были крупными, тяжёлыми, словно кто-то создавал их не для красоты, а чтобы доказать: здесь всё будет больше, чем нужно. Слишком большие листья. Слишком высокие деревья. Слишком влажный воздух. Слишком громкая тишина.

Где-то вдалеке что-то хрустнуло.

Ангел остановился и прислушался, чуть повернув голову к лесу.

– Это нормально? – спросил он, стараясь говорить тише.

Люциан медленно посмотрел на него и вскинул бровь:

– Ты у меня спрашиваешь?

– Ты идёшь первым, – вполне серьёзно ответил ангел.

– Потому что ты не знаешь, куда идти.

– Ты тоже.

– Я хотя бы выгляжу уверенно.

Ангел задумался и окинул его взглядом. Не насмешливо. Скорее честно оценивая. В итоге он сказал:

– Не очень.

Люциан бросил на него предупреждающий взгляд:

– Осторожнее.

– Я же сказал: не очень, – невозмутимо заметил ангел. – Мог сказать что-нибудь похуже.

– И всё ещё можешь пожалеть, что сказал хоть что-то.

Ангел благоразумно замолчал.

Они вышли к воде почти случайно. Между камней лежало небольшое озеро – тихое, прозрачное, с тёмным дном и тонкой дрожью на поверхности. Вода отражала небо, деревья и две фигуры на берегу: одну светлую, почти сияющую даже в помятом виде, и вторую тёмную, мокрую, злую, словно вырванную из другого мира и брошенную сюда по ошибке.

Люциан остановился и сам не понял, почему. Наверное, тело хотело убедиться, что вода больше не поднимется, не сомкнётся над головой, не утянет снова вниз – туда, где крылья становятся грузом, а бессмертие не спасением, а издевательством.

Вода молчала. Люциан сделал шаг ближе и увидел своё отражение. На какое-то время всё внутри стало очень тихим.

Из воды на него смотрел незнакомец.

Красные волосы, тёмные от влаги, прилипли к лицу. Среди них резко выделялась одна белая прядь – чужая, упрямая, почти насмешливая, будто прошлое оставило на нём метку и отказалось исчезать до конца. Люциан медленно поднял руку и коснулся её. Белая. Настоящая. Его пальцы дрогнули. Потом взгляд скользнул ниже, к глазам. Чёрные. Не потускневшие светлые, не потемневшие от усталости, не временно изменившиеся после падения. Чёрные. Глубокие, пустые, чужие. В них не было Небес, прежнего света, не было того, кого он привык видеть в отражениях, в полированных поверхностях небесных залов, в чужих глазах, когда к нему обращались за решением, приказом, ответом.

Ангел стоял позади и молчал. На удивление, это казалось правильным.

Люциан чуть повернулся боком, и вода наконец отразила крылья.

Он знал, что крылья стали чёрными. Видел обрывки перьев, тяжёлые мокрые края, чувствовал излом в каждой мышце. Но увидеть их целиком оказалось хуже. Они всё ещё были огромными, но теперь не величественными, а искалеченными. Чёрные перья слиплись от воды, местами торчали неровно, словно их вырвали и заставили отрасти заново неправильно. И всё же по центру, от основания к широким дугам, тянулись белые узоры – тонкие, неровные, похожие не то на трещины, не то на остатки света, который не сумели выжечь до конца.

Люциан смотрел на них долго. Дольше, чем стоило.

– Они не полностью чёрные, – внезапно донеслось из-за спины.

Люциан резко повернул голову. В груди тут же неприятно кольнуло – не от боли даже, а от того, что тишина, оказывается, была безопаснее чужих слов.

– Я тебя не спрашивал, – бросил он.

– Знаю, – ответил ангел без попытки оправдаться.

– Тогда зачем говоришь? – Люциан прищурился, уже готовый ухватиться за любую неверную интонацию.

Ангел помолчал. Он смотрел не на отражение, а на самого Люциана – осторожно, но прямо.

– Потому что ты смотрел так, будто это хуже, чем если бы они были полностью чёрные, – серьёзно сказал ангел.

Люциан хотел огрызнуться. Очень хотел. Но слова не сразу нашлись, потому что проклятый беловолосый ангел с красными прядями и слишком внимательными глазами оказался неприятно близко к правде. Если бы крылья стали полностью чёрными, всё было бы проще: полное падение, полная тьма, полный разрыв. А эти белые линии выглядели так, будто кто-то оставил внутри него напоминание. Не милость. Не прощение. Просто доказательство, что он не смог стать чем-то одним до конца. Ни ангелом. Ни демоном. Другим.

Люциан сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

– Не делай вид, что понимаешь, – сказал он глухо.

Ангел чуть опустил взгляд:

– Я не делаю.

– Тогда молчи.

Тот кивнул и снова замолчал. Несколько мгновений слышно было только воду, ветер и далёкие, почти неразличимые звуки леса. Люциан заставил себя отвернуться от отражения. Ещё немного – и он либо разбил бы поверхность воды, либо сказал что-нибудь лишнее. Ни то ни другое его не устраивало.

– Как тебя зовут? – спросил он вдруг, сам не до конца понимая, зачем.

Ангел моргнул, будто вопрос застал его врасплох сильнее, чем недавняя угроза, и ответил:

– Никак.

Люциан медленно посмотрел на него и переспросил:

– Что значит «никак»?

– То и значит, – ангел слегка пожал плечами. – Никак.

– Это не ответ.

– Обычно мне говорят то же самое.

– И ты всегда отвечаешь так же бесполезно? – Люциан устало приподнял бровь.

Ангел задумался, словно действительно вспоминал, и сказал:

– Обычно после этого меня просто называют Безымянным.

Люциан помолчал. Конечно. Разумеется. Небеса смогли создать ангела с белыми волосами, красными прядями, крыльями, которые каким-то образом не дали ему разбиться после падения с высоты, и характером, способным раздражать даже в состоянии молчания, но не смогли дать ему имя. Очень в духе Небес.

– Я не буду так тебя называть, – серьёзно сказал он.

Ангел поднял на него глаза:

– Почему?

– Потому что это не имя, – отрезал Люциан. – Это признание чьей-то халтуры.

Ангел помолчал, принимая эту мысль с раздражающей серьёзностью, и кивнул:

– Возможно.

– Не «возможно». Точно.

– Тогда как будешь? – спросил он осторожно.

Люциан хотел сказать: никак. Хотел сказать: ангел. Хотел сказать: проблема, задание, небесное недоразумение, причина моего будущего нервного срыва. Но почему-то не сказал. Он снова посмотрел на него: на красные пряди в белых волосах; на голубые глаза, которые всё ещё пытались понять его, хотя явно не имели для этого ни опыта, ни права; на лицо, в котором невинность слишком легко могла оказаться маской – а могла и не быть маской вовсе. Это раздражало, но почему-то цепляло.

– Элиан, – сказал Люциан наконец.

Ангел замер.

– Что?

– Будешь Элианом, – повторил демон, будто речь шла о чём-то совершенно неважном.

– Почему? – тихо спросил ангел.

Люциан скривился:

– Потому что «никак» – идиотское имя.

– Это не имя, – напомнил ангел.

– Вот именно.

Ангел молчал не так, как раньше: не из осторожности, не из непонимания, не потому, что не знал, что сказать. Он будто слушал само слово. Примерял его к себе осторожно, как берут в руки вещь, которую могут отобрать, если держать слишком крепко.

– Элиан, – повторил он тихо.

Люциан почувствовал неудобство где-то под рёбрами.

– Не нравится – придумай сам, – буркнул он, отворачиваясь к воде.

– Нет, – сказал ангел.

Люциан усмехнулся:

– Быстро отказался.

– Нет, – повторил тот уже мягче. – Нравится.

Это прозвучало слишком искренне, слишком просто, слишком опасно для слова, которое Люциан бросил почти случайно.

Ангел поднял на него глаза.

– А тебя? – спросил он.

Люциан помрачнел:

– Что меня?

– Как зовут тебя? – ангел произнёс это осторожно, но без страха.

Демон помолчал, глядя на него так, будто вопрос был личным оскорблением, и с сомнением спросил:

– Тебе зачем?

– Ты дал имя мне, – просто сказал ангел. – Я подумал, что должен знать твоё.

– Ничего ты не должен, – резко ответил Люциан.

Ангел чуть склонил голову:

– Тогда можешь не отвечать.

И снова это спокойствие. Это отсутствие давления. Это раздражающее умение не требовать там, где другой на его месте давно бы полез с вопросами. Демон отвернулся.

– Люциан, – сказал он глухо.

Ангел повторил беззвучно:

– Люциан.

Слишком аккуратно, словно имя было не просто набором звуков, а чем-то хрупким, что можно испортить, если произнести неправильно.

Люциан резко посмотрел на него и буркнул:

– Не привыкай.

Элиан моргнул, будто только сейчас понял, что сказал это вслух, но всё же ответил:

– Поздно, – потом, кажется, сам удивился собственной честности и отвёл взгляд, смущённо добавляя: – Я имел в виду, что уже запомнил.

– Я понял, что ты имел в виду, – сухо сказал Люциан.

– Не уверен.

– А вот сейчас лучше помолчи.

Элиан действительно замолчал, но уголок его губ едва заметно дрогнул. Люциан почему-то заметил. И, что хуже, запомнил.