Любимая ошибка Бога

Элиан долго плакал тихо, потом ещё тише. Наконец его дыхание сбилось, и он, не поднимая головы, попросил:

– Обними меня.

Люциан не сразу понял, что это обращено к нему. А когда понял, замер.

После Вавилона Люциан касался его только тогда, когда требовалось помочь, удержать или вылечить. Сейчас Элиан впервые прямо попросил у него поддержки.

Люциан долго не двигался. Он смотрел на склонённую голову Элиана, на дрожащие пальцы, на пустое место у его ног, где ещё недавно любила сворачиваться маленькая серая шерстяная катастрофа. Потом всё же осторожно притянул ангела к себе. Так осторожно, словно тот мог рассыпаться от слишком резкого движения. Элиан уткнулся лбом ему в плечо и наконец затих.

Люциан сидел неподвижно, одной рукой неловко поддерживая его за спину и не зная, куда деть другую. Потом всё-таки положил ладонь поверх светлых волос. Элиан вздрогнул, но не отстранился.

И, как бы Люциан потом ни пытался делать вид, что ничего особенного не произошло, это было приятно. Намного приятнее, чем их первое тесное знакомство, если можно так назвать момент, когда один из них в панике рухнул с неба, а второй после этого едва не перестал существовать от боли и раздражения.

Именно после этого они оказались у Содома.

Первыми, кого они увидели, были двое ангелов. В слишком чистых одеждах, с правильной осанкой и выражением лиц, которое сразу выдавало в них тех, кто прибыл на Землю не жить, а выполнять поручение.

Элиан остановился. Его взгляд задержался на них слишком долго.

– Что? – спросил Люциан, проследив за его взглядом.

– Это ангелы.

– Я заметил. У меня, знаешь ли, был опыт.

Элиан не улыбнулся даже уголком губ. Он следил взглядом за небесными сотрудниками, нахмурив брови.

– Они на Земле.

– Да, и, судя по лицам, уже жалеют об этом, – фыркнул демон, скосив взгляд на ангела.

На лице Элиана появилось нечто хуже ревности: болезненное недоумение существа, которое вдруг поняло, что его место в системе не такое неоспоримое, как он привык думать.

По сути, Элиан действительно был единственным ангелом, закреплённым за Землёй в качестве наблюдателя. Именно его следовало отправить в Содом и Гоморру. Но когда в канцелярию прилетело моё послание, его там не оказалось, а документ вернули с припиской: «Сотрудник временно отсутствует по причине срочной необходимости личного характера».

Она имеет в виду, что он отлучился в туалет.

Люцифер.

Что? Ты сама это написала почти так же. Только скучнее.

Элиан всё ещё смотрел вниз, туда, где двое посланников входили в город так спокойно, будто опасность была ниже их должностных обязанностей.

– Не нравится? – спросил Люциан.

– Что именно? – отозвался ангел, даже не взглянув на него.

– Что тебя заменили.

– Меня не заменили. Я просто... отсутствовал.

– По причине срочной необходимости личного характера?

Элиан недоверчиво прищурился:

– Ты откуда знаешь?

– Ангел, у тебя сейчас лицо человека, который только что понял, что его должность не настолько уникальна, как ему хотелось думать.

– Я не человек, – вставил тот.

– Сейчас это неважно.

Снизу Содом выглядел почти обычным: шумным, пыльным, живым. Но чем дольше на него смотришь, тем сильнее чувствуешь, что это место гниёт не снаружи, а изнутри. В смехе было чересчур много злости, во взглядах – слишком много оценки, в каждом движении толпы – привычка мгновенно понимать, кто слабее, кто чужой, кого можно толкнуть, унизить или сломать просто потому, что за это ничего не будет.

– Нам лучше не спускаться туда, – серьёзно сказал Люциан.

Элиан повернулся к нему.

– Почему?

– Потому что это место очень быстро объясняет, почему не всех хочется спасать.

– Я не верю в это, – упрямо заявил ангел.

– Знаю, – сказал Люциан без насмешки, и именно поэтому Элиан замолчал.

– Ты уже был здесь, – понял он.

Люциан не ответил. Внизу один из местных заметил двух ангелов. Затем второй, третий. Взгляды начали стекаться к чужакам, как грязная вода в низину.

– Элиан, – позвал демон. – Если я скажу уходить – ты уйдёшь.

– Это приказ?

Люциан встретил его взгляд и впервые за всё время не прикрылся усмешкой.

– Это просьба.

Элиан посмотрел вниз, потом снова на него.

– Хорошо.

А потом Содом начал показывать своё настоящее лицо. У городских ворот старик попросил воды, и один из местных медленно вылил остатки кувшина прямо в пыль, глядя ему в глаза. Люди засмеялись. Мальчика ударили за украденный кусок хлеба, хотя хлеб уже отняли обратно. Женщина спрятала ребёнка за спину, когда мимо прошла группа мужчин, и никто вокруг даже не удивился её страху.

Элиан видел войны, убийства и толпы, которые от страха становились зверями. Но здесь боль часто причиняли не ради выгоды и не ради выживания. Просто потому, что могли. Потому что слабый не ответит, чужой не свой, а если все вокруг смеются, значит, это уже не преступление, а развлечение.

К вечеру двое ангелов вошли в дом Лота, и очень скоро дом окружила толпа. Чужаки оказались не гостями, а поводом. Люди требовали вывести их наружу, стучали в дверь, кричали, угрожали. Лот пытался говорить, но его голос тонул в общем шуме.

Элиан подался вперёд, уверенно заявляя:

– Я спускаюсь.

– Нет, – сказал Люциан, хватая его за запястье.

– Там их сейчас разорвут.

– Там уже есть два ангела.

– И если они не справятся?

Люциан посмотрел на него прямо, тяжело, без привычной колкости, и спросил:

– Тогда ты хочешь стать третьим?

Ответ уже был у Элиана на губах. Если придётся. Люциан видел это. Пальцы на запястье сжались чуть сильнее. Но потом ангел посмотрел вниз – на толпу, двери, лица – и остался на месте. Когда Люциан понял, что Элиан не помчится никого спасать, он отпустил его руку, неловко кашлянув и сразу же отвернувшись.

Из дома ударил резкий свет. Люди отшатнулись, закрывая лица руками; кто-то упал, кто-то продолжал орать, уже ничего не видя перед собой. Элиан медленно сел на край крыши.

– Я понимаю, – сказал он тихо.

Люциан опустился рядом, оставив между ними немного места.

– Что именно?

– Почему их не хотят спасать, – объяснил ангел.

Демон некоторое время молчал. Но потом язвительно фыркнул:

– Мерзкое чувство, правда?

Элиан не ответил. Да и не нужно было.

Внизу город постепенно затихал. Не потому, что стал лучше. Просто ночь брала своё, а люди уставали даже от собственной жестокости.

– Мне от этого тошно, – сказал Элиан.

– Хорошо, – ответил демон, кивая.

Он посмотрел на Люциана растерянно и переспросил:

– Хорошо?

– Если бы не тошнило, я бы начал переживать.

Спустя какое-то время из дома вышли Лот, его жена и дочери. Двое ангелов вели их быстро, почти грубо, не давая остановиться. Город спал или делал вид, что спит. Люциан поднялся первым.

– Пора, – сказал он, уже готовясь к перемещению в пространстве.

Элиан не двинулся.

– Я останусь.

– Зачем? – Демон растерянно повернулся к нему.

– Хочу увидеть, что именно они потом назовут справедливостью.

Люциан тихо выругался и сел обратно – тяжело, раздражённо, будто злился на себя за то, что не может просто утащить его силой.

– Упрямый.

– Научился у одного демона.

– Плохой выбор учителя, – пробормотал Люциан.

– Уже поздно менять, – отозвался ангел, по-прежнему не сводя глаз с деревни.

Они сидели рядом, пока небо над Содомом не начало светлеть неправильным светом. Это был не рассвет. Это был огонь. Первые вспышки упали с неба, и город, который ещё ночью казался шумным, живым и уверенным в собственной безнаказанности, за несколько мгновений превратился в крики, дым и бегущие тени. Элиан не отвёл взгляда. Люциан тоже.

После этого они всё-таки вернулись домой.

И вот уже второй день ангел сидел в одном положении: в кресле у окна, подтянув колени к груди, с пустым взглядом и неподвижными крыльями за спиной. Он ничего не говорил, ничего не делал и даже моргал так редко, что Люциан несколько раз ловил себя на желании проверить, не забыл ли Элиан, как это вообще работает.

Проверять он, разумеется, не стал. Во-первых, потому что у него ещё оставались остатки достоинства. Во-вторых, потому что, если бы ангел внезапно спросил, почему демон пялится на него уже третий час подряд, Люциану пришлось бы придумывать объяснение. А ничего достаточно язвительного и одновременно не выдающего тревогу в голову не приходило.

В такие моменты ему было интересно, о чём Элиан думает. А ещё – как он объясняет своё исчезновение начальству.

С этим, к слову, у него всегда было подозрительно хорошо. Элиан умел уходить от ответов так ловко, что, если бы не я его создавала, то всерьёз задумалась бы, не прокрался ли на Небеса кто-то лишний в личине ангела. Слишком уж обманчивой была его улыбка, слишком честными глаза и слишком невинным выражение лица в те моменты, когда он говорил что-нибудь вроде: «Я уточнял последствия на месте».

Технически он почти никогда не врал. Просто правда в его исполнении регулярно выглядела так, будто её аккуратно завернули в белую ткань, перевязали золотой нитью и спрятали подальше от лишних вопросов.

Из оцепенения Элиан вышел внезапно. Он просто помотал головой, будто пытался стряхнуть с себя остатки чужого сна, затем медленно повернулся к Люциану и улыбнулся. Не широко, не радостно – но так, как улыбаются, когда вспоминают: лицо всё ещё умеет это делать.

Демон сидел в соседнем кресле с тяжёлой глиняной чашей вина в руке. За эти два дня он успел устроиться там так прочно, словно просто ленился вставать, а не сторожил ангела с настойчивостью особенно мрачной наседки.

За последние годы они оба пристрастились к человеческим напиткам. Не в том смысле, в каком это происходило со смертными: ни ангел, ни демон не пьянели от вина, сколько бы Люциан ни пытался доказать обратное из чистого исследовательского упрямства. Но вкус им нравился. Ритуал – тоже.

В этом было что-то удивительно человеческое: налить, сесть рядом, сделать вид, что разговор начался случайно.

Иногда они могли позволить себе и еду, особенно когда Элиан приносил что-нибудь с таким выражением лица, будто совершал научное открытие, а не пытался понять, почему люди заворачивают мясо в тесто и называют это разными именами в зависимости от формы. Но напитки у людей получались всё же изысканнее.

Люциан предпочитал вино. Элиан неожиданно полюбил чай – после того как они однажды, путешествуя по дальним восточным землям, набрели на странные горькие листья. С тех пор ангел иногда исчезал в сторону Азии с таким видом, будто добывал не траву для кипятка, а редчайший небесный артефакт.

– Живой, значит, – сказал демон вместо приветствия, не отрывая взгляда от напитка.

Он произнёс это сухо, почти лениво, но пальцы на чаше сжались чуть крепче.

Элиан моргнул и будто только сейчас вспомнил, что рядом с ним кто-то есть. Его взгляд ненадолго скользнул по комнате, остановился на Люциане, на чаше в его руке, на кресле, которое тот явно не покидал очень долго.

– Были сомнения? – спросил ангел, вопросительно вскинув бровь.

Голос вышел хриплее обычного. Люциан наконец посмотрел на него.

– Ты два дня изображал мебель, – сказал он. – Очень правдоподобно, кстати. Ещё немного, и я начал бы ставить на тебя вещи.

Элиан опустил взгляд на собственные колени, будто только сейчас осознал, в какой позе сидит. Медленно расправил плечи. Крылья за спиной чуть дрогнули, но так и остались опущенными.

– Я думал, – сказал он.

– Опасное занятие. Особенно в твоём исполнении, – съязвил демон, скривившись.

Элиан слабо улыбнулся. На этот раз уже чуть живее.

– Знаю. Я научился у одного демона.

Люциан фыркнул и сделал глоток вина, но в его взгляде наконец мелькнуло облегчение. Быстрое, почти незаметное, такое, которое он сам, конечно, никогда бы не признал.

– Плохой выбор учителя, как я и говорил.

Элиан ничего не ответил. Просто снова посмотрел в окно.

Там, за стеклом, Земля продолжала жить так, будто никакого Содома не было. Ветер шевелил траву, где-то вдали кричали люди, кто-то тащил воду, кто-то ругался из-за скота, кто-то смеялся слишком громко для мира, который только что снова доказал, что умеет гореть.

На первый взгляд после того дня Элиан словно бы забыл, что произошло. Он всё так же помогал всем, на кого падал его яркий взгляд. Лечил раненых, вытаскивал детей из канав, носил воду старикам, чинил крыши после бурь и умудрялся находить работу даже там, где Люциан был уверен: ну вот теперь-то всё, помогать уже некому, потому что местные сами виноваты. Но одну перемену демон заметил почти сразу. Элиан стал разговаривать с людьми.

Не просто мягко улыбаться, протягивать руку и делать за них то, что они не могли сделать сами. Он начал действительно говорить: объяснять, спорить, останавливать. Иногда – ругать.

В первый раз, когда ангел отчитал взрослого мужчину за то, что тот поднял руку на ребёнка, Люциан остановился посреди улицы так резко, что едва не столкнулся с женщиной, несущей корзину. Женщина ойкнула, отшатнулась, прижала корзину к груди и поспешила обойти его стороной. Люциан даже не заметил. Он смотрел на Элиана.

Ангел стоял перед тем самым мужчиной – без крыльев, в простой местной одежде, с ровной спиной и таким спокойным лицом, что сначала могло показаться: ничего особенного не происходит. Но мужчина перед ним почему-то краснел всё сильнее.

– Ребёнок слабее вас, – говорил Элиан тихо. – Если вам нужна сила, чтобы доказать правоту тому, кто не может ответить, значит, правоты у вас нет.

Мужчина что-то пробормотал. Элиан не повысил голос, даже не шагнул ближе, просто посмотрел на него так спокойно, что оправдание рассыпалось ещё до конца фразы.

– Извинитесь перед ним, – твёрдо сказал ангел, указывая на мальчика.

Мужчина дёрнулся, будто хотел возмутиться, но почему-то не сделал этого.

Ребёнок, стоявший у стены, смотрел на всё это широко раскрытыми глазами и явно не понимал, что страшнее: гнев взрослого или то, как спокойно этот странный светловолосый человек заставил взрослого замолчать.

Когда мужчина наконец ушёл – чересчур быстро и слишком неловко, – Элиан заметил Люциана и подошёл к нему.

Демон смотрел на него так, будто перед ним сейчас произошло явление редкой и крайне подозрительной природы.

– Ты сейчас что сделал? – спросил он.

Элиан обернулся, всё ещё хмурясь вслед мужчине, который поспешно уходил прочь и очень старательно делал вид, что только что пристыдили не его, и спокойно сказал:

– Объяснил ему, что он неправ.

– Объяснил? – Люциан склонил голову набок. – Ангел, ты звучал так, будто через минуту объяснишь ему это камнем.

Элиан посмотрел на него с подозрительно невинным выражением. Слишком подозрительным и слишком невинным одновременно.

– Это была бы крайняя мера.

Люциан помолчал, потом медленно прищурился, спрашивая:

– Кто ты и что сделал с моим сомнительным ангелом?

Элиан чуть приподнял бровь:

– Твоим?

Демон замер ровно на секунду. Но Элиан уже заметил. Конечно, заметил.

Люциан резко отвернулся, будто на соседней стене внезапно появилось что-то крайне важное. Стена была обычной. Глиняной. Совершенно не заслуживающей такого пристального внимания.

– Не цепляйся к словам, – пробормотал он смущённо. Что было, разумеется, совершенно недопустимо.

– Я просто уточняю формулировку, – сказал Элиан, и улыбка в его голосе слышалась даже без взгляда.

– Не уточняй.

– Но она была интересной.

– Элиан. – В голосе Люциана прозвучало предупреждение. Не опасное, скорее отчаянно оборонительное.

Ангел улыбнулся, но спорить не стал. И именно это, пожалуй, раздражало Люциана сильнее всего: раньше Элиан либо не понимал таких оговорок, либо делал вид, что не понимает. Теперь он прекрасно слышал – просто иногда выбирал не добивать. Это было почти милосердно.

После Содома Элиан стал способен наказывать. Легко, почти незаметно, без жестокости и без показной силы, но всё же наказывать: остановить руку, отвести удар, заставить человека самому почувствовать стыд от сказанного, иногда просто посмотреть так, что даже самый уверенный в себе глупец внезапно вспоминал о совести.

Раньше он этого не делал. Раньше спасал так, словно помощь была единственным возможным ответом. Теперь начал понимать: иногда помощь без границ превращается в разрешение.

Люциан тоже занимался своими делами. С людьми он разговаривал иначе: жёстче, суше, иногда настолько зло, что после его «доброго совета» человек мог неделю обходить его дом стороной.

Если Элиана в деревне любили, то Люциана скорее старались уважать на расстоянии. Очень большом расстоянии. Желательно с забором, закрытой дверью и возможностью быстро притвориться, что тебя нет дома.

Каждый житель косо посматривал на этих странных соседей: ангел с мягким голосом, который мог одним взглядом заставить взрослого мужчину покраснеть от стыда, и демон, который ворчал, пил вино, ненавидел «всё живое», но почему-то первым замечал, у кого прохудилась крыша перед дождём.

И, конечно, никто даже не догадывался, насколько буквально в этом случае стоило понимать слова «ангел» и «демон». Самим же ангелу и демону, казалось, не было до этого никакого дела. Они давно перестали считать свои поступки чем-то необычным.

А ещё Люциан начал переживать. Элиан всё реже появлялся на Небесах. Сначала задерживался на день. Потом на несколько. Потом мог исчезнуть с небесных радаров так надолго, что даже Люциан, при всей своей нелюбви к небесным порядкам, начинал ждать последствий. Элиан же, казалось, не обращал на это внимания.

Однажды демон застал его на крыльце собственного дома. Элиан сидел с чашкой чая и наблюдал, как дети пытаются научить щенка выполнять команды, хотя щенок явно считал себя существом выше дрессировки. Ангел держал чашку обеими руками, словно грел ладони, хотя холод ему, конечно, был не страшен. Свет был мягким, вечерним, человеческим до невозможности. И именно поэтому Люциану стало тревожно.

– Тебя там не хватятся? – спросил он.

Элиан не сразу повернул голову. Сначала проследил, как щенок наконец сел, но исключительно потому, что устал стоять. Потом сделал глоток чая.

– Наверное, уже хватились, – спокойно ответил он.

Люциан прислонился плечом к косяку и скрестил руки на груди. Ему не понравилось, насколько спокойно это прозвучало.

– И?

Элиан едва заметно пожал плечом.

– И ничего.

Люциан медленно выдохнул через нос.

– Вот это твоё «ничего» обычно заканчивается чем-то неприятным.

Элиан снова посмотрел на щенка. Тот теперь лежал на боку, а дети, кажется, считали это выполнением команды.

– У тебя всё обычно заканчивается чем-то неприятным.

– Потому что я наблюдательный.

– Потому что ты тревожный.

Люциан очень медленно повернул к нему голову и возмутился:

– Я демон.

Элиан посмотрел на него поверх чашки. Взгляд был мягкий, но слишком уж довольный собственной мыслью.

– Это не опровержение, – сказал он, улыбаясь.

Люциан нахмурился и проворчал:

– Ты стал очень много себе позволять.

– Научился у одного демона.

– Перестань использовать меня как оправдание собственного падения нравов.

Элиан улыбнулся в чашку. Улыбка была тихой, почти ленивой. И слишком спокойной, чтобы Люциан успел вовремя насторожиться.

– Пока только нравов? – игриво поинтересовался он.

Люциан не ответил сразу. Шутка задела то, чего он боялся. Ещё немного – и однажды такие слова перестанут быть шуткой.

Он посмотрел на Элиана внимательнее. Тот всё ещё следил за детьми и щенком, только уголок губ дрогнул: ангел прекрасно понял, куда попал.

Элиан больше ничего не сказал. Просто продолжил смотреть на детей и щенка, делая вид, что разговор закончился сам собой. Люциан остался у косяка, скрестив руки и нахмурившись. Слишком неподвижный для существа, которое обычно не умело молчать без раздражения. И впервые за долгое время ему очень захотелось, чтобы Небеса окончательно забыли о существовании Элиана.

Вот тут мы подходим к событию, из-за которого мне, признаюсь, стало стыдно. Речь об Иове.

О, мой любимый жанр: «Господь признаёт ошибку спустя несколько тысячелетий».

Люцифер.

Что? Я же не перебиваю, а создаю атмосферу.

Я бы предпочла атмосферу без твоего злорадства.

Тогда тебе стоило ошибаться менее эффектно.

Люциан ожидал немного других последствий. Он думал, что Небеса рано или поздно просто потребуют Элиана обратно: вызовут, отчитают, пригрозят, лишат доступа к Земле или назначат над ним кого-нибудь особенно занудного, чтобы тот следил за каждым его спуском и фиксировал каждое отклонение от поручений.

По мнению Люциана, это было бы вполне в духе Небес: не решить проблему, а оформить её в трёх экземплярах и поставить печать. Но последствия проявили себя иначе. И начались они в моём кабинете.

В тот день я выпила больше, чем следовало.

Не одна. Люцифер был рядом: мы сидели в моём кабинете, пили тот самый напиток, который я обычно берегла для случаев, когда мироздание хотя бы несколько веков подряд вело себя прилично, и оба делали вид, что это просто вечерний разговор, а не очередная попытка не говорить о главном.

В её защиту: напиток действительно был неплохой.

Люцифер.

Что? Я же не сказал, что причина была хорошей. Просто отдаю должное хорошему пойлу.

Это не было человеческим опьянением. У людей алкоголь делает тело непослушным, язык развязанным, а решения – сомнительными. У нас всё тоньше и, признаться, опаснее.

Небесные напитки не лишают разума и не заставляют забывать, кто ты. Они лишь снимают лишние преграды между мыслью и действием, приглушают осторожность и делают эмоции достаточно громкими, чтобы ты начал принимать их за истину.

Иными словами, они не заставляют делать то, чего ты не хочешь. Они просто помогают быстрее совершить глупость, которую ты и так уже почти решил совершить.

Небесный аналог фразы «я всё контролирую», сказанной за секунду до катастрофы.

Не преувеличивай.

Я? Никогда. Я просто заранее сочувствую мирозданию.

Мне стало тоскливо.

Элиана не было очень долго. Слишком долго даже по моим меркам. Его кабинет пустовал, отчёты приходили от кого угодно, только не от него, а в небесной канцелярии уже начали делать вид, что всё под контролем. Я ненавижу, когда они так делают. Обычно это означает, что контроля нет вообще, зато есть красивый почерк, аккуратные ведомости и много печатей.

Вот тут, кстати, они действительно учились у тебя.

Заставить Элиана прийти я не могла. Не потому, что у меня не хватило бы силы. С силой как раз проблем никогда не было. Проблема была в другом: если бы я приказала, он пришёл бы. Конечно пришёл бы. Он всё ещё был ангелом, всё ещё моим созданием, всё ещё тем, кто за слишком долгие века привык отвечать на зов.

Но я уже видела, как он смотрит на мои приказы. Не открыто, не вызывающе, не так, чтобы можно было обвинить его в неповиновении. Просто теперь между моим словом и его исполнением появилась пауза – крошечная, почти незаметная. Для любого другого, может быть, даже несущественная. Но я замечала. И эта пауза пугала меня сильнее, чем любой бунт.

Потому что бунт хотя бы шумный. Его можно назвать угрозой, подавить, наказать, записать в историю. А пауза – это когда кто-то уже начал думать.

Именно.

Вот видишь, иногда я полезен.

А потом, как назло, в самый неподходящий момент ко мне вошёл Гавриил с отчётом об Иове. Не о катастрофе, не о грехе и не о нарушении порядка. Просто об Иове.

С отчётом, который должен был принести Элиан.

Гавриил остановился у входа, держа пергамент обеими руками, и почти сразу понял, что попал не вовремя. Умение понять, что ты вошёл не в тот момент, вообще было одним из его самых полезных качеств.

Сначала он посмотрел на меня. Потом, едва заметно, скосил взгляд в сторону дивана, где Люцифер сидел с бокалом в руке так непринуждённо, будто его присутствие в моём кабинете было не исключением, а частью расписания.

Гавриил тут же отвёл глаза. Очень быстро. С таким выражением лица, будто ничего не видел, ничего не понял и вообще пришёл исключительно по рабочему вопросу, не имеющему никакого отношения к тому, кто именно развалился в кабинете Господа с напитком в руке. Только пальцы на пергаменте сжались чуть крепче.

Люцифер, разумеется, заметил. Но, к его чести, ничего не сказал. Только чуть приподнял бровь поверх бокала и остался на диване с видом существа, которое уже заранее знало: сейчас произойдёт что-то неприятное, но вмешиваться при свидетелях будет ещё хуже.

– Господи? – осторожно произнёс Гавриил, не делая ни шага дальше.