Любимая ошибка Бога

Глава 11

Шли века, и для людей это звучало внушительно. Для бессмертных же было скорее неприятным напоминанием о том, что стоит моргнуть – и на месте вчерашней деревни уже стоит город. В этом городе успевают построить храм, разрушить его, возвести что-то новое, поссориться из-за правильного способа молиться и объявить половину соседей заблудшими.

Люди вообще удивительно быстро превращали жизнь в систему правил. Сначала придумывали их, чтобы не потеряться в страхе и хаосе. Потом начинали бояться самих правил. А после находили тех, кто нарушал их недостаточно красиво, и с облегчением переносили весь ужас мира на чужие плечи.

Элиан за эти века окончательно привык работать с Земли. Небесная канцелярия, разумеется, так и не простила ему этого прецедента. Отчёты он отправлял исправно, иногда даже слишком исправно: с такими подробностями, что у нескольких ангелов из отдела земных поручений появились первые признаки профессиональной усталости от человеческой непредсказуемости. Люциан говорил, что это полезно.

Однажды демон сидел у окна, закинув ногу на ногу, и лениво просматривал один из земных свитков. По крайней мере, лениво он переворачивал страницы. Над самими строками хмурился так сосредоточенно, будто каждая из них успела его лично разочаровать. Несколько раз он возвращался к одному и тому же месту, но признать, что человеческий текст его заинтересовал, было, разумеется, невозможно.

Элиан устроился напротив с чашкой травяного настоя и уже несколько минут наблюдал за ним поверх поднимавшегося пара. Он ничего не говорил. Только ждал с той мягкой насмешкой во взгляде, от которой Люциан обычно начинал раздражаться раньше, чем понимал причину.

– Пусть страдают, – сказал демон наконец, разворачивая новый свиток с таким видом, будто оказывал ему огромную честь. – Может, начнут меньше писать.

Элиан поднял на него взгляд поверх чашки. Улыбка была едва заметной, почти скрытой за паром от настоя.

– Они просто попросят меня сократить отчёты.

Люциан замер над свитком, потом медленно посмотрел на него. В чёрных глазах мелькнула слабая надежда на преступление против небесной бюрократии.

– И ты, конечно, сократишь?

– Разумеется, – ответил ангел и закатил глаза так безупречно невинно, что невинность сразу стала сомнительной.

На лице Люциана появилось выражение существа, которое одновременно гордится учеником и жалеет, что вообще когда-то подало ему дурной пример.

– Ты врёшь всё лучше.

Элиан сделал глоток и улыбнулся в чашку. Не широко, не открыто – скорее так, словно сама мысль была ему приятна, но показывать это полностью он не собирался.

– Учусь у лучших.

Люциан откинулся на спинку кресла, прижал свиток к колену и с таким оскорблённым достоинством поднял подбородок, будто его только что обвинили в чём-то низком, хоть и совершенно справедливо:

– Я никогда не вру. Я просто даю людям возможность неправильно меня понять.

– Вот именно, – мягко сказал Элиан.

И вот эта мягкость раздражала Люциана сильнее всего. В ней не было спора. Только спокойное знание того, кто уже давно научился читать между его словами и теперь пользовался этим без всякого стыда.

К тому времени они уже слишком хорошо знали привычки друг друга.

Элиан знал, что Люциан раздражённо стучит пальцами по столу, когда тревожится, но не хочет спрашивать прямо. Знал, что тот всегда оставляет у окна место для его чашки, хотя каждый раз ворчит, будто любые горячие настои – величайшее преступление человеческой цивилизации. Знал, что если Люциан говорит «мне всё равно», это почти всегда значит: «я уже вмешался, но не смей благодарить».

Люциан, в свою очередь, знал, когда Элиан улыбается по-настоящему, а когда просто пытается сделать лицо мягче, чтобы не напугать людей. Знал, что после тяжёлых дней ангел дольше обычного моет руки, даже если на них уже ничего не осталось. Знал, что тот слишком часто смотрит на небо, когда злится, и слишком редко – когда скучает.

Их дома стояли рядом. Формально домов было два. Это имело значение: для достоинства, для личного пространства и для возможности в любой момент сказать: «Я ухожу к себе», после чего действительно уйти, а не просто драматично пересесть в соседний угол комнаты. Проблема заключалась в том, что «к себе» обычно означало соседнюю дверь, а через час один из них всё равно оказывался на кухне у другого.

За годы между домами появилась узкая дорожка, протоптанная настолько уверенно, будто её проложили не ногами, а самой неизбежностью. Люди, жившие поблизости, давно перестали спрашивать, почему светловолосый путник так часто выходит из дома красноволосого, а красноволосый – из дома светловолосого. Соседи давно перестали удивляться их постоянным переходам из одного дома в другой.

Половина свитков Люциана постепенно переселилась к Элиану. Половина чашек Элиана почему-то постоянно оказывалась у Люциана. Пледы, восковые таблички, чернила, ножи для заточки тростниковых перьев, какие-то человеческие безделушки, которые Элиан подбирал «потому что у них была история», – всё это давно перестало подчиняться границам собственности. Люциан называл это нарушением территориальных границ. Элиан – естественным обменом.

Однажды Люциан вернулся домой и обнаружил Элиана в своём кресле. Ангел спал, чуть съехав набок, с раскрытым свитком на коленях и остывшей чашкой на столике рядом. Вид у него был такой безмятежный, будто он не захватил чужую территорию, а всего лишь выполнил давно утверждённый пункт договора. Люциан остановился в дверях.

Несколько секунд демон смотрел на Элиана, как на особенно возмутительное нарушение порядка – слишком мирное, чтобы его хотелось немедленно устранить. Разбудить? Выгнать? Сделать вид, что ничего не заметил? Элиан, не открывая глаз, устроился удобнее. Вот настолько он верил в исход этого выбора.

– У тебя есть свой дом, – сказал Люциан наконец. Голос прозвучал строго, но слишком глухо для настоящего возмущения.

– Знаю, – сонно ответил ангел. – Он рядом.

– Тогда почему ты спишь в моём?

– Потому что здесь кресло удобнее.

Люциан посмотрел на кресло, потом на Элиана, потом снова на кресло. Нахмурился с такой серьёзностью, словно сейчас решался вопрос, от которого зависело устройство мира.

– У тебя такое же.

– Нет.

– Оно абсолютно такое же.

Элиан лениво придержал сползающий свиток и приоткрыл один глаз. Взгляд оставался сонным, но в глубине уже пряталась насмешка.

– Но сплю я у тебя. Значит, здесь удобнее.

Люциан явно искал возражение и не находил. Это раздражало сильнее, чем сам захват кресла. В конце концов он забрал со столика остывшую чашку и ушёл на кухню – чуть резче, чем требовалось.

– Это не аргумент, – бросил он уже оттуда.

Элиан снова закрыл глаза. Голос его звучал уже почти довольно:

– Но ты всё равно сделал мне новый настой.

На кухне что-то звякнуло чуть громче, чем требовалось.

– Я сделал его себе.

– В моей чашке?

После этого Люциан не разговаривал с ним почти семь минут. Молчание могло бы выглядеть убедительнее, если бы новый настой всё-таки не появился рядом с креслом. Элиан нащупал чашку, не открывая глаз, и улыбнулся уже совсем беззастенчиво.

В другой раз уже сам Люциан проснулся на низкой лежанке в доме Элиана, укрытый чужим пледом и с табличкой, которую собирался читать у себя. За окнами только начинало сереть. В доме пахло травами, пылью старых свитков и чем-то тёплым, чему Люциан принципиально отказывался давать слово «дом».

Элиан стоял рядом с чашкой в руке и смотрел на него с таким спокойным интересом, что Люциан сразу понял: молчать было бы безопаснее. К несчастью, безопасные решения редко его привлекали.

– Это не считается, – мрачно сказал Люциан, садясь и потирая глаза. Он выглядел растрёпанным, недовольным и слишком уютно укрытым для того, кто собирался отрицать происходящее.

Элиан медленно опустил чашку и насмешливо поинтересовался:

– Что именно?

Люциан оглядел лежанку, плед, табличку, потом самого Элиана и решил нападать первым, пока реальность не стала ещё очевиднее.

– Это.

– Ты имеешь в виду своё стратегическое перемещение во сне? – уточнил ангел, вопросительно вскинув бровь.

Люциан бросил на него тяжёлый взгляд.

– Я не перемещался. Я, вероятно, временно потерял сознание от скуки.

– На моей лежанке? – Элиан сказал это без улыбки, но уголки губ всё равно предательски дрогнули.

– Она оказалась на пути.

– В моём доме.

– Твои стены слишком навязчивы.

Элиан улыбнулся в чашку. На этот раз спрятать улыбку полностью не получилось.

– Конечно.

Люциан нахмурился ещё сильнее.

– Не смей звучать так, будто победил.

– Я молчу.

– У тебя на лице всё написано.

Они продолжали считать происходящее естественным следствием слишком близкого соседства.

Люцифер в таких местах обычно требует заметить, что присвоение чужих кресел всё равно остаётся присвоением.

Я не требую. Я изящно намекаю.

Очень изящно. Примерно как падающий храм.

Зато заметно.

За эти века люди тоже успели кое-что заметить.

Началось всё с грубого рисунка на глиняной стене: две фигуры, одна светлая, другая тёмная, и маленькие чужие знаки на каждой из них. Потом кто-то перерисовал его на камне. Потом добавил человека между ними. Потом другой человек решил, что светлый должен держать руку над головой ребёнка, а тёмный – отводить нож от его спины.

Сначала это была просто местная история. О двух странных путниках, которые появлялись там, где человеку становилось особенно плохо. Один говорил мягко, другой – так, что после его слов хотелось спрятаться за ближайший камень и пересмотреть всю свою жизнь. Один протягивал руку. Другой отводил удар. Со временем история расползлась дальше.

Её пересказывали у очагов и путали подробности. В одном селении светлый путник спасал детей. В другом тёмный останавливал убийцу одним взглядом. Где-то их видели перед бурей: один улыбался под дождём, второй ругался на небо. Остальное зависело от рассказчика.

Через несколько поколений простой рисунок превратился в целую композицию. Элиан увидел её случайно.

Они с Люцианом вошли в город на рассвете, когда стены ещё хранили ночную прохладу. Торговцы поднимали навесы, женщины выносили кувшины, а сонный мальчик тащил корзину с хлебом и спотыкался на каждом втором шаге. Люциан проводил его взглядом. Мальчик удержал корзину, и демон будто бы разочаровался.

У небольшой стены во внутреннем дворе уже собирались люди. Кто-то зажигал лампады, кто-то оставлял цветы, кто-то просто стоял молча, склонив голову. Элиан просто прошёл бы мимо, если бы взгляд не зацепился за знакомое сочетание светлого и тёмного. Он остановился так резко, что Люциан, успевший сделать несколько шагов вперёд, обернулся.

– Что? – спросил демон коротко, но без раздражения.

Его взгляд сразу стал внимательным. Так он смотрел не на улицу и не на толпу, а на самого Элиана, пытаясь понять, что именно заставило ангела замереть.

Элиан не ответил. Он смотрел на стену, и выражение у него было таким странным – растерянным, почти детским в своей неожиданности, – что Люциан нехотя проследил за его взглядом. И тоже замолчал.

На стене была грубая, местами осыпавшаяся мозаика. Камни лежали неровно, некоторые цвета уже выгорели, но складывали её явно бережно. В центре стояли двое путников: один в светлой одежде, второй в чёрном плаще. Между ними – ребёнок. Светлый протягивал к нему руку, тёмный заслонял от клинка. В плащ тёмного художник вплёл белые камни, в волосы светлого – красные. Под изображением неровными буквами было выложено: «Разные в свете своём, единые в пути». Люциан прочитал надпись. Потом ещё раз, медленнее.

– Единые в пути?

Элиан почти улыбнулся. На лице Люциана по очереди сменились недоверие, раздражение и то выражение, которое обычно предшествовало длинной речи о человеческом вкусе.

– Не говори ничего резкого, – попросил он тихо, но в голосе уже слышался смех.

– Поздно. У меня уже есть несколько вариантов.

– Оставь самый мягкий.

Люциан ещё раз смерил взглядом тёмного путника и надпись, мрачно отзываясь:

– Самый мягкий оскорбляет художника, автора надписи и всю концепцию народного творчества.

– Тогда, может, промолчишь?

Люциан уже открыл рот и, судя по лицу, промолчать не собирался, но рядом кашлянул старик. Он стоял у лампад с маленьким кувшином масла и смотрел на мозаику так, будто приходил к ней не первый год.

– Красиво, правда? – спросил старик.

Люциан медленно повернулся к нему. Взгляд был тяжёлый, но не злой – скорее оскорблённый самой необходимостью проявить такт.

– Спорно.

Старик не обиделся. Только улыбнулся и снова посмотрел на стену – не на камни, а будто на кого-то знакомого.

– Это старая история.

– У людей все истории старые, если повторить их достаточно уверенно несколько раз, – пробормотал Люциан.

Элиан мягко толкнул Люциана плечом. Не столько одёрнул, сколько напомнил, что рядом всё ещё стоят живые люди.

– Простите, – сказал он старику с виноватой улыбкой. – О чём эта история?

Старик долил масла в одну из лампад и лишь потом кивнул на стену. Он не спешил; так люди рассказывают то, что получили не из книг, а из чужой памяти.

– О двух путниках. Так у нас говорят о тех двоих: разные в свете своём, единые в пути. Один будто от света пришёл, другой – будто из самой тьмы вышел. А всё равно шли рядом.

Люциан чуть скривился, интересуясь:

– Добровольно?

Старик усмехнулся.

– Кто же знает? Легенды редко рассказывают, как оно было на самом деле.

Элиан опустил взгляд, пряча улыбку. Ему вдруг стало неловко и тепло одновременно.

– И что они делали?

– Приходили туда, где человек уже почти потерял себя, – сказал старик, всё ещё глядя на мозаику. – Один напоминал, что его ещё можно поднять. Другой – что не всё, что тянет вниз, заслуживает пощады.

– Звучит мрачно, – заметил Люциан.

Демон сказал это сухо, но взгляд его по-прежнему был прикован к тёмной фигуре.

– Жизнь тоже не всегда весёлая.

– Удивительное открытие, – парировал демон, закатив глаза.

Элиан снова посмотрел на него предупреждающе. Старика же эта язвительность только развлекала.

– Они были разными, – продолжил он. – Совсем разными. Один мягкий, другой злой.

– Сердитый, – автоматически поправил Элиан.

Слово сорвалось у ангела слишком быстро. Слишком лично. Люциан повернул к нему голову.

– Что?

Элиан сделал вид, что заинтересовался мозаикой, тихо бормоча:

– Ничего.

– Люди думали, что однажды они разойдутся, – сказал старик. – Уж слишком разные. Один мог уйти, другой не умел удерживать. Но проходило время, и они снова оказывались на одной дороге. Не всегда рядом, не всегда в согласии. Просто возвращались. Вот их и назвали символом верности.

Люциан помолчал. Его взгляд снова задержался на тёмной фигуре, а пальцы медленно разгладили складку на рукаве.

– Верности, – повторил он наконец.

– Да, – спокойно подтвердил старик.

– Не здравого смысла?

– Нет.

Люциан вздохнул почти с сожалением:

– Жаль.

Элиан коротко рассмеялся. Смех вышел мягким и чуть смущённым, будто история подошла ближе, чем он ожидал. Старик посмотрел на него внимательнее.

– Вам смешно?

– Немного, – признался он нехотя. – Просто звучит так, словно эти двое сами бы удивились, узнав, что стали символом.

– Может, и удивились бы, – спокойно сказал старик. – Люди редко спрашивают разрешения у тех, из кого делают легенды.

Они ушли от стены не сразу. Элиан задержался у последней лампады, рассматривая неровные лица путников, словно хотел запомнить, какими их увидели люди. Уже у выхода он снова оглянулся. Люциан сделал вид, что не заметил. Сам он, конечно, тоже посмотрел назад. Один раз. Совершенно случайно.

На соседней улице было тише. Пахло свежим хлебом и дымом, за стеной кто-то смеялся. Они успели пройти почти до перекрёстка, прежде чем Люциан наконец заговорил:

– Единые в пути, значит.

Элиан скосил на него взгляд.

– Тебя это раздражает?

– Меня раздражает, что у меня на мозаике лицо человека, который одобряет происходящее, – сказал демон и скривился.

– Я спрашивал не об этом.

Люциан замолчал. Элиан шёл рядом, подстраиваясь под его шаг, и не торопил. От этого молчать становилось одновременно легче и труднее.

Люциан не любил, когда люди слишком уверенно толковали чужие поступки. Слово «верность» осталось между ними и шло следом до самого перекрёстка. Отмахнуться от него оказалось труднее, чем от самой мозаики.

Он ответил только у следующего перекрёстка:

– Нет.

– Нет? – Элиан повернулся к нему.

– Не раздражает, – уточнил Люциан и тут же поморщился, будто пожалел, что вообще открыл рот. – Не смотри так. Мне уже жаль, что я ответил честно.

Взгляд Элиана стал теплее. Ему было приятно, что Люциан не отверг саму мысль о верности.

Люциану, однако, сразу же захотелось забрать ответ обратно.

– Я же ничего не сказал, – усмехнулся ангел.

– У тебя лицо сказало.

– И что же оно сказало?

– Что ты сейчас начнёшь думать.

Элиан улыбнулся уже почти открыто, подыгрывая:

– Опасное занятие.

– Вот именно. Не начинай.

Но Элиан уже задумался.

Люди называли это верностью: один мог уйти, другой не держал, но они снова оказывались рядом.

В других версиях у этой истории позднее появлялись подробности, о которых Люциан в тот день, к счастью для всех вокруг, ещё не слышал.

Несколько дней после этого мозаика ещё возвращалась к Элиану в самых обычных моментах: когда Люциан без спроса переставлял его свитки, когда оставлял у двери плащ перед дождём, когда первым сворачивал на знакомую дорожку. Элиан ничего не говорил. Ему было любопытно, как долго среди людей проживёт эта легенда.

Примерно тогда по городу начали ходить слухи о человеке из Назарета. Сначала его имя мелькало в чужих разговорах между ценой на хлеб и новостями о больных. Потом стало звучать всё чаще. Звали его Джошуа.

Слухи противоречили друг другу. Джошуа исцелил больного – или просто просидел рядом до утра. Сел за один стол с теми, кого приличные люди не замечали. Спорил с книжниками. Кто-то называл его святым, кто-то – опасным человеком. Особенно часто повторяли, что голос он никогда не повышал.

Люциан отнёсся к этому без интереса. По крайней мере, так он объявил. Вечером он сидел у стола и вращал чашу с вином между пальцами. За окном закрывались лавки. Элиан утром принёс травы, потому что они «делали воздух мягче». Люциан возразил, что воздух не нуждается в эмоциональной поддержке. Травы всё равно остались и теперь горько пахли у окна.

Ангел стоял у окна. За день его одежда успела пропитаться дорожной пылью, а в волосах застряла тонкая светлая нитка – видимо, от чьей-то ткани или мешка, который он зачем-то помогал нести. Он давно молчал, глядя на темнеющую улицу. Обычно такое молчание было общим: Люциан читал, Элиан думал, и никто не требовал от другого слов. Сегодня оно лежало между ними иначе. Элиан уже был мыслями где-то за дверью.

– Ещё один проповедник, – сказал демон наконец, не отрывая взгляда от вина. – Земля ими периодически покрывается, как плесенью.

Элиан обернулся не сразу, будто голос Люциана дошёл до него с большого расстояния.

– Ты даже не слышал его.

– Мне достаточно описания.

– Люди говорят, он помогает тем, от кого остальные отворачиваются.

Люциан фыркнул и наконец поставил чашу на стол. Вино плеснуло у края, но он даже не повернул голову.

– Люди много что говорят. Вчера они говорили, что я символ верности.

Элиан улыбнулся, но почти сразу снова отвернулся к окну.

– Ты хочешь пойти, – сказал Люциан.

Элиан не стал спорить, лишь уточнил:

– Просто посмотреть.

– Самые опасные слова в твоём исполнении.

– Я не собираюсь вмешиваться.

Люциан узнал это спокойствие. Обычно оно означало, что ещё немного – и Элиан сделает что-нибудь опасное, невозможное или особенно раздражающее. Иногда всё сразу.

Но на этот раз Элиан не искал приключений. В том, как он смотрел в темноту за окном, была осторожная надежда – такая, которую он пока не решался назвать даже самому себе.

– Я хочу понять, – сказал Элиан тише.

Люциан чуть прищурился.

– Что именно?

Ангел отошёл от окна, но не сел. Только положил пальцы на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло под его рукой, хотя он почти не давил.

– Как человек может оставаться таким, когда мир постоянно доказывает, что доброта – плохая защита?

Люциан провёл пальцем по краю чаши, задумчиво отвечая:

– Люди не остаются мягкими просто так. Обычно за этим стоит либо глупость, либо боль, либо очень плохое понимание будущего.

– А если вера?

– Особенно если вера, – скривившись, отозвался демон.

Элиан опустил взгляд.

– Ты всегда ждёшь худшего.

– Потому что оно обычно приходит вовремя.

– А я хочу хотя бы раз прийти раньше.

Люциан замолчал. Элиан говорил не о любопытстве и не об очередном человеке, которого захотелось спасти. Он будто услышал в чужом имени ответ на вопрос, который носил с собой слишком давно.

– Иди, если хочешь, – сказал демон, пожимая плечами.

Элиан посмотрел на него внимательнее.

– Хочешь со мной?

– Нет.

Люциан ответил слишком быстро. Сразу потянулся к чаше, но пальцы остановились на её краю.

– Ты судишь о нём по людям вокруг него, – сказал Элиан.

– А ты собираешься судить по тому, как красиво о нём говорят, – парировал Люциан.

– Поэтому я и хочу услышать его сам.

Люциан раздражённо отвёл взгляд к окну.

– Я боюсь, что ты опять подставишь руки под падающий мир и удивишься, что он тяжёлый.

Элиан помолчал.

– Может быть, я просто устал смотреть издалека.

– Ты никогда не смотрел издалека.

– Иногда смотрел. Когда не понимал, где помощь, а где вмешательство. Где милосердие, а где попытка решить за людей.

– И ты думаешь, этот Джошуа знает? – скептически поинтересовался Люциан.

– Не знаю.

– Тогда зачем идти?

Элиан устало улыбнулся.

– Чтобы спросить.

Люциан закрыл глаза на секунду и хмыкнул.

– Конечно.

Элиан взял с крючка дорожную ткань.

– Я ненадолго.

– Вот теперь я точно волнуюсь.

– Почему?

– Обычно так говорят те, кто собирается исчезнуть до рассвета.

У двери Элиан задержался.

– Если передумаешь, ты знаешь, где меня искать.

– Среди толпы вокруг очередного будущего мученика? – язвительно уточнил демон.

Элиан поморщился.

– Не называй его так.

– Я называю вещи заранее. Экономит время.

– Иногда ты называешь их так, чтобы не признать, что надеешься ошибиться.

Люциан поднял глаза и позвал:

– Элиан.

Ангел остановился. Люциан мог бы попросить его быть осторожнее, как и планировал изначально, но вместо этого сказал:

– Не дай себя втянуть в очередную священную глупость.

Элиан улыбнулся.

– Постараюсь.

– Плохой ответ.

– Знаю. Учусь у лучших.

Дверь закрылась. Несколько мгновений Люциан продолжал смотреть на неё, будто Элиан мог вернуться за забытым словом. Потом перевёл взгляд на нетронутое вино и решил, что оно и раньше было таким кислым. Чаша всё равно осталась стоять до самого рассвета.

Найти Джошуа оказалось легко: о нём говорили на каждом углу. Труднее было понять, чему верить. У колодца его называли чудотворцем, у лавок – обманщиком, а у ворот спорили, опасен он или свят. Элиан слушал всех и шёл дальше. Только старик у городской стены сказал, что настоящие чудеса обычно выглядят тише, чем людям хочется запомнить.

Под вечер Элиан вышел за город, к дороге, где собралась толпа. Пыль ещё держалась в воздухе. Кто-то сидел на земле, кто-то держал уснувшего ребёнка, несколько больных лежали в тени. Никто не выглядел частью красивой легенды. В центре этого беспорядка Джошуа сидел на камне и слушал женщину.

Она говорила сбивчиво, злилась, тут же стыдилась злости и снова начинала. Несколько раз оглядывалась на толпу, будто ждала, что её одёрнут. Джошуа не перебивал и не торопил. Когда женщина наконец замолчала, он ответил почти шёпотом. Элиан не расслышал слов. Женщина долго смотрела на него, потом кивнула, вытерла лицо рукавом и ушла чуть ровнее, чем пришла.

Только после этого Джошуа поднял голову. Его взгляд прошёл по толпе, остановился на Элиане и задержался – без испуга, но слишком осознанно для случайности.

– Ты давно стоишь.

Элиан подошёл ближе, смущённо объясняя:

– Я не хотел мешать.

– Поэтому смотрел так пристально, что люди начали оглядываться?

Элиан машинально взглянул на толпу. Несколько человек тут же отвернулись.