Любимая ошибка Бога

Снова.

Не наслаждайся так громко.

Ничего не могу с собой поделать.

Элиан вошёл в отдел распределения земных поручений, аккуратно поздоровался с ангелом за столом и положил перед ним свиток. Так спокойно, будто пришёл не менять собственную жизнь, а уточнить порядок подачи отчётов за прошлый месяц.

– Мне нужно зарегистрировать изменение формата исполнения обязанностей.

Ангел за столом моргнул.

– Простите?

Элиан не изменился в лице, когда терпеливо повторил:

– Изменение формата исполнения обязанностей.

– Вы хотите передать ведомство?

– Нет.

– Приостановить участие?

– Нет.

– Подать прошение о возвращении в основную канцелярию?

Элиан улыбнулся так мягко, что у ангела за столом явно должен был сработать инстинкт самосохранения.

– Совсем нет.

Ангел за столом развернул свиток. Прочитал первые строки, вернулся к началу и только после этого посмотрел на Элиана.

– Вы хотите выполнять обязанности по земному ведомству... – ангел за столом запнулся и поднял на него взгляд, будто надеялся, что слова сами изменятся, если произнести их достаточно неуверенно, – с территории объекта наблюдения?

– Именно.

– С Земли?

– Да.

– Постоянно?

– С возможностью явки на Небеса по вопросам, требующим личного присутствия, – поправил Элиан.

Ангел ещё раз перечитал свиток.

– Такого порядка нет.

– Зато нет и запрета.

– Но обычно подразумевается...

– «Подразумевается» не является формулировкой регламента.

О, вот здесь я им почти гордилась.

Почти?

Он использовал мою бюрократию против меня. Но всё же по-настоящему гордиться я начала чуть позже.

Ангел за столом выглядел так, словно впервые задумался о падении, но исключительно ради побега из отдела.

– Это нужно согласовать.

– Разумеется, – кивнул Элиан. – Я приложил обоснование.

– Обоснование?

– Повышение оперативности реагирования, снижение задержек между событием и вмешательством, улучшение качества наблюдения, прямой контакт с объектом и уменьшение объёма вторичных отчётов.

Ангел, кажется, совершил ошибку и решил уточнить:

– Вторичных отчётов?

– Тех, которые пишут те, кто не был на месте.

Ангел сглотнул. Похоже, впервые в его практике кто-то не просто прочитал регламент, а нашёл в нём место для манёвра.

– Это... необычно.

– Небольшое нововведение, – сказал Элиан и ослепительно улыбнулся.

Много позже люди назовут это удалённой работой.

Тогда же Элиан просто стал первым существом в истории мироздания, которое посмотрело на небесный регламент, нашло в нём дыру размером с собственное упрямство и оформило право работать с Земли. Канцелярия была в ужасе.

Отказать было трудно: Земля оставалась его ведомством, отчёты сдавались вовремя, а прямого запрета в регламенте не нашлось. Поэтому через три дня прошение легло на мой стол.

На полях уже было шесть комментариев, три возражения, две просьбы уточнить понятие «территория объекта» и одна отчаянная приписка: «Просим определить, считается ли подобное допустимым прецедентом». Люцифер смеялся так долго, что мне пришлось отнять у него чай.

Зря. Это был лучший день Небес за последние тысячелетия.

Для тебя.

Для истории.

Я подписала. Не сразу, но подписала.

Элиан вернулся на Землю в тот же вечер, как получил подпись. Люциан сидел за столом перед нетронутой чашей и человеческими записями. В комнате горела единственная свеча. Когда открылась дверь, он не поднял глаз, а лишь протянул:

– Если ты пришёл сообщить, что выбрал драматичное самоуничтожение, дверь там же, где была.

Элиан остановился у порога. За резкостью Люциана слишком ясно слышалось ожидание.

– Я оформил перевод рабочего места.

Перо в руке Люциана замерло. Очень медленно он поднял голову и переспросил:

– Что?

Элиан вошёл, но остановился в нескольких шагах от стола. После недавней утренней ссоры дистанция казалась самым верным решением.

– Я остаюсь ангелом. Земля остаётся моим ведомством. Отчёты я буду отправлять наверх. На личные совещания подниматься только при необходимости, – объяснил ангел.

Люциан посмотрел на него с недоверием.

– Ты... что сделал?

– Нашёл третий вариант.

– Между послушной канцелярской смертью и падением?

– Примерно.

Люциан осторожно отложил перо, недоверчиво смотря на него.

– И они согласились?

Элиан впервые за день улыбнулся почти по-настоящему.

– Формально не смогли отказать.

Брови Люциана поползли вверх. Потом уголок рта дёрнулся; спрятать гордость он не успел.

– Ты обошёл Небеса регламентом, подумать только.

– Я ничего не обходил. Просто внимательно прочитал.

– Ужасно, – сказал Люциан. – Отвратительно. Я поражён.

Элиан чуть наклонил голову, игриво уточняя:

– Это комплимент?

– Разумеется, нет.

– Жаль.

Люциан отвёл взгляд к окну. Его плечи наконец немного расслабились.

– Значит, не падаешь, – сказал он.

– Нет.

– И не возвращаешься наверх насовсем.

– Нет.

– И теперь будешь торчать здесь официально.

– Да.

Люциан фыркнул:

– Бедная Земля.

Элиан подошёл ближе, но всё же оставил между ними немного расстояния.

– Ты всё ещё не разговариваешь со мной?

Люциан сделал вид, что серьёзно обдумывает вопрос. А потом серьёзно сказал:

– Я сейчас отвечаю только из уважения к административному таланту.

– Понятно, – хмыкнул ангел немного расстроенно.

– И потому что ты не идиот, – сразу же добавил Люциан.

Элиан поднял бровь.

– Редкая похвала.

– Не привыкай.

Они замолчали. Утренней остроты в этом молчании уже не было, но сделать последний шаг навстречу оба пока не решались. Первым заговорил Элиан:

– Я не хочу быть тобой, Люциан.

Демон не сразу посмотрел на него, только задумчиво сказал:

– Хорошо.

– Я хотел сказать не это. Тогда, утром.

– Я знаю.

Элиан слабо усмехнулся.

– Правда?

– Нет. Но звучит великодушно.

Элиан улыбнулся, но ненадолго.

– Но я правда не считаю твоё падение ошибкой. Не в том смысле.

Люциан опустил взгляд на стол. Рука рядом с чашей едва заметно напряглась.

– Тогда в каком? – нервно уточнил демон.

– Я считаю ошибкой то, что тебе не дали ответа раньше.

Люциан долго молчал. Но Элиан уже знал, что его молчание не всегда значит отказ говорить. Чаще это была попытка сформулировать мысль так, чтобы в собственных глаза демон не выглядел жалко.

– Ответы вообще редко приходят вовремя, – сказал он наконец.

Элиан сделал ещё один шаг.

– Тогда будем задавать вопросы раньше.

Люциан медленно поднял на него глаза.

– Будем? Вместе, то есть?

Элиан замер. Слова вышли сами собой, и на секунду в груди снова кольнул тот же страх: назвать – значит сделать настоящим. Настоящее можно потерять. Настоящее можно отнять. Настоящее можно превратить в пустое место за столом. Но Люциан сидел перед ним: живой, злой, упрямый, но всё ещё здесь. Элиан вдохнул и сказал уже тише, но без прежней паники:

– Если ты не против.

Люциан долго смотрел на него. Потом взял чашу, сделал глоток, поморщился и поставил обратно, после чего с серьёзным лицом заявил:

– Против, конечно.

Элиан почти улыбнулся, когда уточнил:

– Но?

Люциан тяжело вздохнул, возвращая себе привычно недовольный вид.

– Но кто-то же должен следить, чтобы ты не оформил следующий конец света как «небольшое нововведение».

Элиан улыбнулся уже спокойно.

– Значит, всё ещё придётся терпеть?

Люциан посмотрел на него исподлобья и усмехнулся:

– К сожалению.

И в этот раз Элиан поверил ему больше, чем любым небесным печатям.

Глава 10

До встречи с ней я был Творцом.

Не Богом и не Господом – без всякого торжественного титула, который красиво смотрится в летописях. Просто Творцом. Тогда этого хватало.

Когда ты один стоишь посреди собственной вселенной, личное имя кажется излишеством. Некому тебя позвать, некому перепутать с кем-то ещё, некому раздражённо произнести твоё имя так, словно оно само виновато во всех твоих решениях. Потом, конечно, всё изменилось.

Ты говоришь так, будто я появилась исключительно для того, чтобы портить тебе жизнь.

Не исключительно.

Как великодушно.

На тот момент у меня была собственная вселенная. Почти готовая, между прочим. Не жалкий черновик с двумя звёздами и одной неудачной кометой, а полноценный проект: пространство, время, светила, первые законы, будущие существа, свобода выбора и все прочие детали, из-за которых любой здравомыслящий Творец рано или поздно начинает жалеть, что однажды проснулся с вдохновением.

Я стоял посреди всего этого великолепия и думал. Долго думал.

Подозрительно долго для существа, которое позже будет обвинять меня в любви к сложным решениям.

Я решал важную проблему.

Ты смотрел на чертёж так, будто он лично тебя оскорбил.

Он и оскорбил. Своим несовершенством.

В схеме была ошибка. Небольшая, если смотреть издалека, и катастрофическая, если понимать, куда именно она приведёт. Мир не развалился бы сразу. Он прожил бы какое-то время. Возможно, даже довольно долго. Существа в нём родились бы, научились говорить, спорить, обижаться, любить, обвинять создателя во всех бедах и писать сомнительные трактаты о смысле бытия. В общем, всё как обычно. Но однажды ошибка всё равно всплыла бы. И тогда пришлось бы либо переписывать половину мироздания, либо делать вид, что так и было задумано. Второй вариант, кстати, довольно популярен.

Люцифер.

Что? Я же не сказал, что ты им пользовалась.

Я вижу, что ты пишешь.

Поэтому я и пишу осторожно.

Я ходил вокруг чертежей, менял местами законы, вычёркивал целые блоки, потом возвращал их обратно, потому что без них всё становилось ещё хуже. Несколько раз пытался упростить систему, но каждый раз получалось либо слишком скучно, либо слишком жестоко.

В какой-то момент пришлось признать очевидное: мне нужна была помощь.

Редчайшее событие. Почти чудо.

Я умел просить помощи.

Ты собирался назвать это «межвселенским обменом профессиональным опытом».

Потому что это звучало достойнее, чем «здравствуйте, я Творец, у меня не получается».

Выход из собственной вселенной я нашёл не сразу. Края мира тянулись дальше, чем мне нравилось признавать, некоторые коридоры пространства сворачивались сами в себя, а одна область вообще попыталась убедить меня, что выход – это философская концепция, а не конкретное место.

Когда я всё-таки выбрался наружу, там была пустота. Не тьма, не свет и не хаос. Пустота, от которой даже у Творца появляется неприятное чувство, будто он вышел из дома слишком далеко и теперь не уверен, существует ли дорога обратно.

Я уже собирался вернуться и решить, что моя ошибка не такая уж катастрофическая, когда увидел дверь. Обычную дверь. Ну, насколько обычной может быть дверь, висящая посреди межвселенской пустоты.

Она была приоткрыта совсем немного. Из щели лился белый свет – мягкий, тёплый, живой. Не такой, как свет моих чертежей. Мой был точным, выверенным, почти математическим. Этот словно дышал.

Разумная часть моего существа подсказывала, что чужие двери в неизвестной пустоте открывать не стоит. К счастью, разумная часть проиграла любопытству с разгромным счётом.

Я осторожно проскользнул внутрь и пропал. Не буквально, конечно. Но для моей вселенной всё выглядело именно так: Творец вышел на минутку за профессиональной консультацией и вернулся уже не совсем тем Творцом, который уходил.

Первым я увидел свет. Не торжественный и не ослепительный, а дышащий. Он стекал по незавершённым линиям мира, задерживался на чертежах, вспыхивал там, где ещё только должны были появиться первые законы, и мягко ложился на её руки.

Она стояла посреди всего этого хаоса с таким сосредоточенным выражением лица, будто не создавала вселенную, а пыталась поправить одну упрямую деталь, которая никак не хотела вставать на место.

Тогда у неё ещё не было имени. Не для меня. Не для себя. Она тоже была просто Творцом – чужой, раздражающе сосредоточенной и почему-то сразу слишком важной.

Позже ангелы назовут её Господом. Люди – Богом. Небесная канцелярия – высшей инстанцией, чьё решение желательно исполнять без лишних вопросов. Но тогда она была просто женщиной в белом свете, с золотой пылью на пальцах.

Она не заметила меня сразу. Провела пальцем по одной линии, нахмурилась, стёрла её, провела снова и недовольно посмотрела на результат.

– Нет, так они слишком скоро начнут убивать друг друга, – пробормотала она.

Я тогда подумал: какая практичная женщина.

Ты подумал не это.

Нет, это тоже.

Она потянулась за другим чертежом, но свет у двери дрогнул. Женщина подняла голову и наконец увидела меня. Вот здесь, признаюсь, вся моя подготовленная речь о межвселенском обмене опытом умерла, даже не родившись.

Она смотрела на меня без страха. Без особого удивления тоже, что было обидно. Я всё-таки был чужим Творцом, который только что вошёл через дверь посреди пустоты. Можно было хотя бы немного впечатлиться.

Я впечатлилась.

Ты сказала: «Вы кто?»

Очень достойное начало. Лучше, чем твоё молчание.

Я не молчал.

Ты открыл рот и закрыл.

Я оценивал обстановку.

Три раза.

Обстановка была сложная.

Она смахнула золотую пыль с пальцев и первой нарушила паузу:

– Вы заблудились?

Вот тут я должен был сказать что-нибудь величественное. Например: «Я пришёл из другого мира, чтобы обсудить природу творения». Или хотя бы: «Мне нужна консультация по вопросу свободы выбора». Вместо этого я сказал:

– Возможно.

Её бровь медленно приподнялась. Не высоко, но достаточно, чтобы я понял: в чужой вселенной моя дипломатия уже получила первую отрицательную оценку.

– Это плохой ответ для существа, которое вошло через чужую дверь.

– Путь был сложный.

Она посмотрела на дверь за моей спиной, потом снова на меня.

– Настолько сложный, что вы не знаете, зачем пришли?

– Я знаю.

– Тогда попробуйте сказать это вслух.

Она произнесла это спокойно, но после таких слов становилось трудно продолжать притворяться хотя бы перед самим собой.

– Мне нужна помощь, – сказал я наконец.

Фраза прозвучала суше, чем я хотел. Она это заметила. Конечно заметила. Но, к её чести, не улыбнулась. Только чуть мягче посмотрела и отложила чертёж.

– С чем?

С этого всё и началось. Не с любви и не с красивого пророчества. Даже не с взаимного восхищения, хотя один из нас, разумеется, выглядел впечатляюще.

Один из нас был весь в золотой пыли и пытался не рассмеяться над твоей дипломатией.

И это тоже.

Мы спорили о свободе, о контроле, о том, можно ли создать живое и не дать ему права ошибиться. Тогда мы оба ещё думали, что понимаем ответ. Она говорила, что мир без риска станет красивой клеткой. Я возражал, что мир без правил станет бойней с хорошим освещением. Она отвечала, что правила должны защищать живое, а не заменять ему волю.

Я, конечно, спорил. Долго.

Так, будто от победы зависела судьба всех будущих миров.

Отчасти зависела.

Отчасти ты просто не хотел признавать, что тебе интересно.

Тоже возможно.

Во время одного из следующих визитов Элара создала первого ангела.

Я оказался рядом. Не то чтобы меня приглашали – к тому времени приглашения вообще перестали быть обязательной частью моих визитов.

Люциан открыл глаза посреди ещё почти пустых Небес. Несколько мгновений он рассматривал Элару, потом заметил меня.

– Кто вы? – поинтересовался он, глядя на женщину.

– Твой Творец, – ответила Элара.

Люциан перевёл взгляд на меня.

– А он?

– Гость.

– Межвселенский консультант, – поправил я.

– Гость, который слишком давно не может найти выход, – парировала Элара, закатив глаза.

Это объяснение его, кажется, устроило. Ненадолго.

– А как мне вас называть?

Мы с Эларой переглянулись.

– Творец, – одновременно ответили мы.

Люциан нахмурился.

– Вас двое.

– Мы заметили, – сказала Элара.

– Тогда неудобно.

Первый ангел прожил меньше часа и уже нашёл проблему, которую два Творца почему-то упорно не замечали.

Элара назвала его Люцианом в тот же день. Себе имя она всё ещё не выбрала. Поначалу он честно обращался к ней как к Творцу, а потом решил, что «мама» короче. Элара возражала. Люциан продолжал. Ко мне он предпочитал не обращаться по титулу вовсе.

Вскоре появились другие ангелы. Обязанностей становилось больше, чертежи перестали помещаться в одной мастерской, а Небеса постепенно обрастали кабинетами, архивами и отделами. Люциан знал первые проекты лучше остальных. Он помогал Эларе проверять их, запоминал каждое исправление и задавал вопросы, на которые она не всегда хотела отвечать.

Иногда я возвращался к своей вселенной, правил чертежи, находил новую проблему и снова шёл к ней. Иногда она сама просила показать мои схемы – просто чтобы убедиться, что я ещё не забыл, как творить, пока слишком увлечён чужим миром.

И однажды я принёс цветок. Не подарок, а научный образец будущего растительного мира – по крайней мере, именно так я его представил.

С бантом.

Лента помогала оценить композицию.

Она осторожно взяла стебель, провела пальцем по краю лепестка, и свет внутри цветка мягко отозвался на прикосновение. На её лице появилось выражение, которое я тогда ещё не умел правильно читать: удивление, тепло и попытка не показать лишнего.

– Красиво, – сказала она наконец.

И всё. После этого мне стало значительно сложнее делать вид, что я прихожу исключительно по рабочим вопросам.

Ты прекрасно всё понимал.

Не настолько, чтобы перестать приходить под видом консультаций.

Где-то на второй век этих «консультаций» стало ясно, что обращаться друг к другу просто «Творец» действительно неудобно. Слишком сухо для существ, которые спорили о свободе, обменивались чертежами, пили чужой чай и делали вид, что всё ещё обсуждают только работу.

В тот день она вносила правки в линию будущего рассвета. Я сидел напротив и, разумеется, пытался не смотреть слишком долго на то, как свет ложится на её пальцы. Получалось не лучше, чем обычно.

– Нам нужны имена, – сказал я.

Она даже не подняла головы от чертежа.

– Зачем?

– Чтобы я мог позвать вас, не звуча как служебная записка. И чтобы Люциан наконец обращался ко мне как угодно, кроме «Эй ты». – Я скривился, вспоминая его неловкие попытки культурно позвать меня без имени. Получалось у него отвратно.

Теперь она подняла глаза. Медленно. С таким выражением, будто служебная записка в моём исполнении была меньшим из возможных зол.

– Служебные записки хотя бы краткие.

– Жестоко.

– Точно не имя.

Я некоторое время смотрел, как она возвращается к чертежу. Золотая пыль опять была у неё на пальцах и, кажется, на щеке тоже, хотя говорить об этом я благоразумно не стал.

– Элара, – сказал я.

Она остановилась.

– Что?

– Элара.

Она отложила перо слишком аккуратно для существа, которое якобы просто услышало случайное слово.

– Это вы сейчас что сделали? – нахмурившись, спросила она.

– Кажется, назвал вас.

– Без согласования?

– Я могу оформить запрос.

Женщина посмотрела на меня так, будто уже представила этот запрос, три приложения к нему и бедных ангелов, которым придётся разбираться, в каком разделе регламента хранить самоуправное присвоение имени Творцу соседней вселенной.

– Не надо, – сказала она после паузы. – От ваших запросов потом три отдела ищут, кто вообще разрешил вам находиться в моей вселенной.

– И что они находят?

– Обычно ничего. Это меня и тревожит.

Я улыбнулся. Она снова посмотрела на чертёж, но перо так и не коснулось бумаги.

– Почему Элара? – спросила она.

На этот раз я посмотрел не на линию рассвета, а на неё.

– Потому что другого имени у вас быть не может.

Она прищурилась.

– Как содержательно.

– Я могу придумать длинное объяснение.

– Не сомневаюсь.

Через несколько мгновений она очень тихо повторила:

– Элара.

И всё. Имя осталось.

Моё появилось позже и куда менее торжественно.

Ты хотел сказать: случайно.

В таких вещах не бывает случайностей.

Ты принёс слишком много света в мой кабинет и чуть не подпалил карту.

Это была техническая неисправность.

Это был ты, забывший убрать за собой собственное сияние.

В тот день я действительно пришёл с очередным уточнением. Кажется, по устройству будущих звёзд. Или по природе раскаяния. Неважно. Важнее было то, что я опять оставил за собой дорожку чужого света – тонкую, упрямую, слишком яркую для её мягкой мастерской.

Элара слушала мой вопрос, слегка склонив голову и хмурясь так, будто уже видела в моей формулировке три слабых места. Потом край карты задымился, и она медленно перевела взгляд туда.

Я тоже посмотрел.

Пауза получилась неприятно выразительной.

– Вы невозможны, – сказала она.

– Это уже почти комплимент.

– Это предупреждение.

Она убрала свет с края карты. Золотая пыль на её пальцах смешалась с моим сиянием, и на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Элара посмотрела сначала на наши руки, потом на меня.

– Люцифер.

Я замолчал. На этот раз действительно.

– Что?

– Люцифер, – повторила она. – Раз уж вы так упорно приносите свет туда, где его не просили.

Я должен был возмутиться. Наверное. Но имя легло странно точно. Не как титул и не как должность. Просто как что-то моё.

– Звучит неплохо, – сказал я.

Элара скрестила руки на груди. На её лице мелькнуло удовлетворение, которое она почти успела скрыть.

– Я рада, что вы одобрили собственное наказание.

– Это наказание?

– Пока нет. Но у имени есть потенциал, – хмыкнув, сказала она и вернулась к чертежам.

Так я стал Люцифером. Не падшим, не дьяволом и не тем, кем меня назовут люди, когда решат, что сложные истории лучше превращать в простые страшилки. Тогда я был просто Люцифером. Для неё.

Наши профессиональные консультации растянулись на три века.

Сначала я каждый раз уносил свои чертежи домой. Потом один свиток остался у Элары до следующего визита. За ним второй. На краю её стола появилась чашка, которой никто, кроме меня, не пользовался. Иногда я приходил с вопросом и вспоминал его только у двери, когда уже собирался уходить. Иногда мы весь вечер молчали: она правила линии будущих океанов, а я чинил ту самую неудачную комету.

Иногда к нам присоединялся Люциан. Обычно он приносил отчёт, который собирался просто оставить на столе, но через несколько минут уже спрашивал, почему всё устроено именно так. Элара сначала объясняла, потом начинала сердиться. Я чаще вставал на его сторону: вопросы у него были слишком точными, чтобы отмахнуться. В итоге отчёт оставался недописанным, а спор затягивался до следующего рассвета.

В собственной вселенной всё оставалось на своих местах. Именно это и становилось проблемой. Я возвращался, раскладывал чертежи и ловил себя на желании рассказать Эларе, почему новый закон снова не работает или какой цвет наконец появился у далёкой звезды. Тишина больше не помогала думать. Она просто была тишиной.

Запуск мира я сперва отложил на несколько дней. Потом решил ещё раз проверить пару разделов. Затем нашёл десяток несущественных исправлений и честно занимался ими несколько лет. Каждый раз я говорил себе, что скоро закончу и снова стану Творцом той вселенной, которую создал.

Но возвращался к соседней двери всё чаще.

Однажды я пришёл домой и даже не развернул чертежи. Они пролежали на столе три дня, потом месяц. Я всё повторял себе: завтра. В какой-то момент это стало звучать смешно.

Тогда я свернул последние листы, убрал их в дальний ящик и закрыл. Вселенную я не разлюбил. Просто больше не хотел жить в ней один.

Какая романтичная формулировка.

Это не формулировка. Так и было.

Тогда всё хуже, чем я думала.

Зато правда.

Та вселенная не исчезла. Чертежи не сгорели, не рассыпались в пыль и не были забыты окончательно, как бы драматично это ни звучало. Они просто ждали. Иногда миры тоже ждут своего времени.

Ты сейчас пытаешься звучать загадочно?

Я создаю интригу.

Ты откладывал работу.

Я создавал интригу очень долго.

И вот с этим, к сожалению, спорить было трудно.