Любимая ошибка Бога

Я посмотрела сначала на него, потом на пергамент. Аккуратные строки, ровный почерк, ни одной помарки. Всё было безупречно и совершенно неправильно.

– Где Безымянный ангел? – спросила я.

Гавриил замер всего на секунду. Но этого хватило.

– Он на Земле, – ответил он осторожно.

– Я знаю, что он на Земле. – Я медленно перевела взгляд с пергамента на него. – Я спрашиваю, почему этот отчёт принёс ты.

Гавриил опустил глаза к пергаменту, будто надеялся, что документ сам объяснит своё неподобающее происхождение. Документ, разумеется, молчал.

– Его не было в канцелярии, когда поступил запрос, – сказал Гавриил.

– Его всё чаще нет в канцелярии.

Гавриил промолчал. И это было разумнее любого ответа. Умный ангел. Иногда.

Бедный Гавриил. Принёс обычный отчёт, а оказался в семейной драме, к которой его никто не готовил.

Не драматизируй. Он переживал и хуже.

Конечно. Но редко настолько неловко.

– Оставь отчёт, – сказала я.

Гавриил поднял взгляд слишком быстро.

– Господи...

Он хотел что-то добавить. Наверное, что Элиан вернётся. Что документ можно передать позже. Что ничего срочного в отчёте нет. Что не стоит сейчас делать именно тот вывод, который я уже начинала делать.

Но Гавриил был достаточно умён, чтобы понять: иногда даже правильные слова становятся ошибкой, если произнести их в неправильный момент. Он передумал. Очень правильно передумал.

– Оставь и выйди.

Гавриил положил пергамент на край стола, поклонился и вышел. Как только за ним закрылась дверь, тишина в кабинете стала тяжелее.

Люцифер отставил бокал и посмотрел на меня уже без прежней ленивой насмешки.

– Не читай его сейчас, – серьёзно сказал он.

Я не ответила.

– Ты не в том состоянии, – добавил он тише.

Я только протянула руку, и пергамент сам скользнул ко мне через стол.

Люцифер едва заметно выдохнул. Не раздражённо, скорее устало. Он уже понял, что я не остановлюсь.

На первой строке стояло имя: Иов. Дальше – ничего, что требовало бы моего вмешательства. У него был большой дом, дети, скот и слуги; соседи уважали его, а он исправно благодарил меня за каждое утро.

Редкий отчёт: никого не требовалось срочно спасать, карать или хотя бы вытаскивать из последствий очередной человеческой глупости. Его можно было прочитать, поставить печать и забыть.

Наверное, именно поэтому я и не забыла.

Обычно такие отчёты приносил Элиан. Он стоял перед моим столом, долго молчал над очередной строкой, а потом задавал вопрос, которого в бланке не было. Иногда я отвечала. Иногда делала вид, что не услышала.

Но теперь передо мной лежал почерк Гавриила – аккуратный, без единой помарки. И раздражал он меня совершенно несправедливо.

Какая трагедия небесной бюрократии. Ангел безупречно выполняет поручение, но оказывается не тем ангелом.

Люцифер.

Что? Я сочувствую системе. Она старалась, бедная.

Я снова посмотрела на имя Иова и наконец поняла, что сержусь вовсе не на Гавриила. Элиан должен был быть здесь. Не потому, что без него нельзя прочитать несколько строк. Просто он всё чаще выбирал Землю, а я всё ещё ждала, что однажды он вернётся без приказа.

Это было похоже на ревность, хотя слово мне не нравилось. Не желание удержать. Скорее обида того, кого перестали выбирать первым.

– Он хороший человек, – сказала я, хотя Люцифер об этом не спрашивал.

Люцифер перестал улыбаться.

– Судя по отчёту.

– Верный.

– Похоже на то.

– Благодарный.

Люцифер едва заметно нахмурился.

– Только не говори, что собираешься проверить его благодарность на прочность.

Под моими пальцами дрогнули чернила.

– А если отнять у него то, за что он благодарит? Он останется верен?

Люцифер поставил бокал на столик. Осторожно. От этого стало не по себе.

– Может быть. Но проверять это на живом человеке – дрянная идея.

Я не убрала руку с пергамента.

– Ты ведь сейчас не об Иове, – сказал Люцифер.

– Я говорю именно о нём.

– Нет. – Он покачал головой. – Об Элиане. И о себе.

Это было слишком близко к правде, поэтому я не ответила.

Люцифер поднялся. Обычно он говорил сразу, а тут несколько секунд просто смотрел на меня.

– Послушай меня хотя бы раз не потому, что я прав, – сказал он наконец, – а потому что потом тебе будет больно признать, что я был прав. Оставь этого человека в покое.

– Я не собираюсь его уничтожать.

– Никто не начинает с уничтожения. Сначала говорят: «проверю». Или «испытаю». Или ещё что-нибудь красивое. А потом за эти слова платит тот, кого даже не спросили.

Я сжала пальцы. По буквам пробежало золото. Люцифер опустил взгляд на пергамент и замолчал.

Когда он посмотрел на меня снова, злости в его лице не было. Только усталость.

– Значит, ты уже решила, – хрипло выдавил он.

– Не драматизируй.

– Я как раз пытаюсь не драматизировать, – ответил он спокойно. – Драму ты только что запустила сама.

Мне казалось, что всё справедливо. Элиан хотел остаться на Земле – пусть увидит ещё одну человеческую историю.

Не Содом, где виновных было слишком много. И не убийцу, которого легко осудить. На этот раз рядом окажется человек, не сделавший ничего дурного.

Я не позвала Элиана и не отдала приказ. Тогда мне хватило совести понять: приказ был бы слишком прямым.

Я поступила хуже – устроила всё так, чтобы он пришёл сам.

После Содома он и без подсказки шёл на каждый плач, кашель или слишком долгую тишину за чужой дверью. Мне оставалось только провести первую трещину достаточно близко.

И, как всегда, мироздание заплатило за твою боль.

Это ты уже сейчас так говоришь.

А тогда я молчал.

Редкое событие.

Ой, всё.

Я не хотела уничтожить Иова. Не хотела сломать его окончательно. Я просто хотела проверить, останется ли он верен, если у него отнять то, что люди принимают за доказательство моей любви: дом, достаток, детей, здоровье, уважение, спокойствие, всё, что можно потрогать руками и назвать благословением.

В мою защиту: я как раз пытался тебя остановить. Кто ж знал, что ты услышишь в этом вызов?

Но ты всё же заговорил о проверке.

Чтобы сказать, что это плохая идея.

Я была уверена в Иове.

Тогда зачем тебе понадобилось доказательство?

Я не ответила. Потому что ответа, который звучал бы достаточно красиво, не было.

Люцифер посмотрел на меня ещё несколько секунд. Потом отвёл взгляд и слишком спокойно сказал:

– Пойду поставлю чайник.

Я подняла глаза от пергамента.

– Сбегаешь от разговора?

– Нет. – Люцифер взял пустой бокал со столика и посмотрел на него так, будто именно там находилась последняя разумная мысль в кабинете. – Предотвращаю следующий. Ты сейчас начнёшь говорить о замысле, я скажу что-нибудь честное, ты обидишься, и мироздание снова получит лишнюю драму. А это всё уже давно в прошлом. Так что чайник – это не побег. Это мера безопасности.

– Люцифер.

Он уже направлялся к двери, но всё же обернулся, чтобы спросить:

– Тебе какой? Красный?

Я слишком долго смотрела на него. Потом снова опустила взгляд на пергамент.

– Да, спасибо.

Где-то внизу, на Земле, Иов ещё не знал, что его имя уже стало частью разговора, который никогда не должен был касаться смертного.

Он жил своей жизнью, молился, заботился о доме, считал скот, смотрел на детей с той мягкой усталостью, какая бывает у людей, у которых слишком много поводов благодарить и чересчур много причин бояться всё это потерять.

А Элиан, сам того не зная, уже шёл навстречу человеку, который должен был доказать Небесам собственную верность ценой всего, что любил.

Люциан в тот день не знал, что Элиан ушёл один.

Утром они даже не пересеклись. Демон выбрался из дома раньше обычного – ещё до того, как в соседнем окне появился свет, – потому что в поселении у края пустыни его ждала крыша, которую, по мнению местных, надо было «совсем немного подлатать», а по мнению Люциана, следовало снести вместе с домом и человеческой верой в строительное мастерство.

Элиан тогда ещё не выходил. Или, по крайней мере, Люциан решил, что не выходил, потому что иначе пришлось бы признать: перед уходом он всё-таки проверил взглядом соседний дом.

Он вообще был занят куда более важными вещами, чем присмотром за ангелом. По крайней мере, именно так Люциан потом это формулировал, когда пытался убедить себя, что не обязан знать, где Элиан находится каждую минуту своего бессмертного существования. Хотя, как выяснилось позже, зря.

Демон чинил крышу одного из домов на окраине поселения. Не потому, что ему было не всё равно. Разумеется, нет. Просто если крыша окончательно провалится, хозяева начнут ныть, потом заболеют, потом Элиан узнает и снова будет смотреть на него так, словно Люциан лично изобрёл сырость, сквозняки и человеческую бедность. Проще было починить.

Работа была нудной, пыльной и совершенно недостойной того, кого когда-то считали одним из главных зачинщиков небесного бунта. Люциан стоял на деревянной балке, одной рукой удерживал доску, другой пытался прибить её так, чтобы вся конструкция не рухнула ему под ноги, и уже в третий раз мысленно проклинал человеческую привычку строить дома из материалов, которые почему-то не желали держаться вместе вечно.

Доска не слушалась. Крыша скрипела. Где-то внизу хозяин дома старательно делал вид, что не боится смотреть наверх, хотя по его лицу было видно: когда существо с красными волосами и мрачным выражением лица чинит твою крышу, лучше не задавать лишних вопросов.

Люциан уже занёс молоток, когда заметил на стене соседнего дома две процарапанные фигуры. Одну почти целиком закрасили углём, вторую оставили светлой. Ни крыльев, ни рогов – хоть тут люди обошлись без лишней фантазии.

У тёмной фигуры вокруг запястья тянулась светлая нить. В волосах светлой темнела узкая лента.

Люциан спустился с крыши, всё ещё держа молоток. Исключительно затем, чтобы выяснить, кто портит стены.

Вблизи рисунок оказался старым. Линии забились пылью, уголь местами осыпался, но кто-то снова и снова обводил фигуры. Под ними было выцарапано: «Тот, кто держит руку. И тот, кто отводит нож».

Люциан перечитал дважды.

– Серьёзно?

– Красиво, правда? – донёсся голос из тени у соседней стены.

Люциан медленно повернул голову. Там сидел старик и чинил сеть. По его лицу было ясно, что наблюдал он давно и совершенно этого не стыдился.

– Кто это нарисовал?

Старик пожал плечами и затянул очередной узел.

– Кто теперь разберёт? Рисунок старше меня. Мой отец ещё мальчишкой его видел.

– Прекрасно. Значит, глупость ещё и наследственная.

– Не рисунок передают, – возразил старик. – Историю.

Люциан покосился на него:

– Какую ещё историю?

– О двух путниках. Говорят, они появляются, когда дела совсем плохи. Светлый лечит, тёмный отводит беду. Иногда просто орёт, пока беда не передумает.

– Звучит как крайне неприятная компания.

Старик улыбнулся в бороду:

– Зато полезная.

– И давно эту чушь рассказывают?

– Мой отец слышал её от своего, а тот – от караванщиков. Истории по дорогам быстрее людей ходят. В одном месте этих двоих считают братьями, в другом – духами дороги. Кто-то уверяет, что тёмный умеет предсказывать дождь.

– Не умеет он предсказывать дождь.

Люциан осёкся.

Старик поднял на него спокойный, почти насмешливый взгляд.

– Значит, всё-таки знакомы.

– Я этого не говорил.

– А я не спрашивал.

Люциан выразительно посмотрел на молоток в своей руке. Старик без всякой спешки вернулся к сети.

– А нить откуда? – спросил демон после короткой паузы.

– Этого я не знаю. На старых рисунках её не было. Потом кто-то добавил, и людям понравилось.

Люциан снова повернулся к стене. Светлая нить у тёмного. Тёмная лента у светлого.

– И что она означает?

– Кто рассказывает, тот и решает. Одни говорят, светлый не даёт тёмному уйти. Другие – что так они находят друг друга.

– Конечно. Людям же мало просто испортить стену.

Он потянулся стереть нить большим пальцем, почти коснулся угля – и остановился.

Она была кривой, слишком толстой и совсем не похожей на настоящую. Но без неё тёмная фигура стала бы пустой, незавершённой.

Люциан отдёрнул руку.

– Чушь, – бросил он и направился обратно к крыше.

Старик не спорил.

– Может быть.

Вернувшись наверх, Люциан ударил по доске так, что старик поднял голову.

– Точно чушь.

Больше демон к стене не подходил. Только смотрел на неё с крыши. Несколько раз. Совершенно случайно.

Когда мимо пробежал ребёнок и обвёл светлую нить свежим мелом, Люциан сделал вид, что очень занят доской.

К полудню крыша перестала угрожать хозяевам немедленной смертью. Люциан прибил последнюю доску, проверил опору и спрыгнул во двор.

– Если снова полезешь наверх без мозгов, – сказал он хозяину, отряхивая пыль с рукавов, – я чинить буду уже тебя. И обещаю, получится хуже, чем с крышей.

Хозяин быстро закивал. Видимо, решил, что спорить с красноволосым существом, которое только что пригрозило починить человека, – плохая жизненная стратегия.

Люциан ушёл к центральной улице. Рисунок остался за спиной, но светлая нить почему-то не желала уходить из головы.

Он свернул за ряд низких домов и исчез из виду буквально за несколько минут до того, как к поселению с другой стороны подошёл Элиан. Они разминулись почти смешно.

Если бы Люциан задержался у стены чуть дольше, если бы хозяин крыши оказался благодарнее хотя бы на одну лишнюю фразу, если бы Элиан свернул не к дороге у пустыни, а к окраинным домам, они бы встретились. Но мироздание, как обычно, предпочло более неприятный вариант.

Элиан тем временем шёл вдоль дороги, сам толком не понимая, зачем выбрал именно это направление. Каменистая земля постепенно уступала место песку. Пыль ложилась на край одежды, ветер тянул её за собой тонкими светлыми полосами. Где-то впереди виднелось поселение: низкие дома, неровные стены, полосы тени у ворот и тихое движение людей, привычное, будничное, почти успокаивающее.

День выдался на удивление спокойным. Настолько спокойным, что ангел невольно начал задумываться, не тот ли это самый день, когда наверху наконец решили вспомнить о его существовании и прийти по его душу.

В последние недели он всё острее ощущал беспокойство Люциана из-за того, что долго не поднимается на Небеса. Демон спрашивал об этом всё чаще: сначала будто между делом, потом с раздражением, а потом уже почти не пытаясь скрыть тревогу за привычной грубостью. И чем чаще Люциан спрашивал, тем сильнее злился сам Элиан. Не на него. Наверное. Скорее на то, что вопрос вообще существовал.

Что с того, что он проводит на Земле большую часть времени? Это же его ведомство. Он за ней следит. Разве не он должен быть там, где люди болеют, ссорятся, ломают крыши, теряют детей, молятся в темноте и почему-то всё равно продолжают жить?

Почему Люциан мог остаться здесь – среди пыли, шума, вина, человеческих домов и вечной неразберихи, – а Элиан должен был возвращаться в стерильно чистые холлы Небес, где пахло светом, бумагой и чужими решениями?

Ангел явно не понимал, что большие шишки редко спускаются проверить, как идёт работа в муравейнике.

Отчего же? Он же видел тебя в деле.

Ты чайник когда успел вскипятить?

Небольшое чудо никогда не бывает лишним.

Лучше молчи. Пока я добрая.

Так вот, Элиана давно мучил вопрос: почему Люциан может жить на Земле, а он нет?

Признаться честно, здесь ему нравилось куда больше, чем наверху. На Небесах всё было слишком ровным, слишком чистым, слишком правильным и удивительно неживым. Бумажки, поручения, отчёты, бесконечные голоса тех, кто знал, как должно быть, но редко спускался посмотреть, как оно есть на самом деле. Земля была другой.

Шумной, грязной, непредсказуемой и упрямо настоящей. Здесь всё постоянно ломалось, но всё равно пыталось продолжаться. Люди болели, спорили, смеялись, падали, вставали, снова падали и снова зачем-то вставали. Они могли быть жестокими до тошноты и трогательными до боли, причём одно в них чересчур часто не отменяло другого. И, как ни странно, именно это нравилось Элиану больше всего.

Он уже почти прошёл мимо первых домов, когда из раздумий его вывел женский голос:

– Простите... вы не могли бы помочь?

Элиан обернулся. У дороги стояла женщина с полной корзиной в руках. Несколько яблок уже выкатились на землю и теперь лежали в пыли, а сама женщина пыталась удержать остаток ноши так старательно, что было ясно: ещё мгновение – и упадёт уже всё.

Она выглядела усталой, но не испуганной. Скорее раздражённой на собственные руки, корзину, яблоки и день, который решил быть жарче, чем следовало. Элиан подошёл ближе и улыбнулся:

– Конечно. Давайте понесу.

Женщина на секунду замялась. Она окинула его быстрым взглядом – слишком чистая одежда для дороги, слишком мягкий голос для случайного путника, слишком спокойное лицо для человека, который просто забрёл к пустыне посреди дня.

Потом одно из яблок снова опасно сдвинулось в корзине, и осторожность проиграла практичности.

– Если вам правда не трудно, – сказала она, передавая ему ношу. – Я думала, справлюсь сама, но, кажется, взяла больше, чем могу унести.

Элиан присел, подобрал упавшее яблоко и стряхнул с него пыль. Движение получилось почти слишком аккуратным для обычного путника, но женщина была слишком занята тем, чтобы наконец выпрямить спину, и не стала придираться.

– Такое часто случается.

– С яблоками? – Женщина устало усмехнулась.

Он посмотрел на корзину, потом на неё, и уголки его губ дрогнули:

– С попытками взять больше, чем можешь унести.

Она задержала на нём взгляд, будто не сразу поняла, пошутил он или сказал что-то слишком серьёзное для разговора у дороги. Потом всё же тихо рассмеялась:

– Забавно вы говорите.

Элиан положил последнее яблоко обратно в корзину.

– Мне уже говорили.

– Надеюсь, в хорошем смысле?

Он будто задумался. Совсем ненадолго. Но женщина заметила эту паузу и улыбнулась шире.

– Не всегда, – признал Элиан.

– Тогда сейчас пусть будет в хорошем, – сказала она и кивнула в сторону большого хозяйства в глубине поселения. – Мне туда. Если вам по пути.

Элиан посмотрел на дорогу.

По пути ему, строго говоря, не было. Он вообще не знал, куда шёл. Но именно поэтому ответ получался очевидным:

– Теперь по пути.

Женщина благодарно улыбнулась и пошла рядом.

Некоторое время они двигались молча. Элиан держал корзину легко, будто она ничего не весила, и это, конечно, не укрылось от её взгляда. Сначала женщина смотрела украдкой, потом уже почти открыто.

– Вы не местный, – сказала она наконец.

– Нет.

– Но дорогу не спрашиваете.

Элиан чуть улыбнулся.

– Я не всегда заранее знаю, куда иду.

Женщина покосилась на него так, словно услышала что-то одновременно подозрительное и почему-то честное.

– Опасная привычка для пустыни.

– Мне так уже говорили.

– И вы всё равно ходите?

– Обычно да.

Женщина покачала головой с выражением человека, который только что мысленно поставил собеседнику диагноз, но из вежливости решил не озвучивать.

– Путник, значит.

– Что-то вроде того.

Женщина снова окинула его взглядом, на этот раз задержавшись на светлых волосах.

– А я думала, люди всё придумали.

Элиан повернулся к ней лицом.

– Что именно?

Она поправила сползающий с волос платок и не сразу ответила.

– У нас давно рассказывают про двух путников. Один светлый, другой тёмный. Я всегда считала, что это сказка для детей. А несколько дней назад здесь появился красноволосый мужчина. Сердитый такой. Смотрит на людей, будто заранее в них разочарован, но всё равно чинит то крышу, то забор, то чью-нибудь жизнь, если она совсем разваливается.

Элиан опустил взгляд на корзину, чтобы женщина не заметила улыбку. Не помогло.

– Звучит знакомо, – признал он.

– Вот и я о том. А теперь появились вы.

– И решили, что мы те самые путники?

– Пока не решила. Но вы очень уж довольно улыбнулись.

Элиан попытался вернуть лицу нейтральное выражение.

– Мы просто знакомы.

Женщина приподняла бровь:

– Родственники?

Он едва не сбился с шага.

– Нет.

– Тогда спутники?

Элиан резко повернул к ней голову.

– Что?

– Путешествуете вместе, – пояснила женщина. Судя по её лицу, удивила её только его реакция. – Я это имела в виду.

– Не совсем, – ответил Элиан слишком быстро. – Мы просто часто оказываемся рядом.

– Значит, друг?

Он помолчал.

Люциан наверняка скривился бы от одного этого слова. Сказал бы, что друзьями называют тех, кого добровольно терпят, а он никого добровольно не терпит: обстоятельства просто складываются отвратительно. Потом всё равно пришёл бы вечером с вином и сделал вид, что разговор тут совершенно ни при чём.

– Это зависит от того, кого спросить, – осторожно сказал Элиан.

– Я спрашиваю вас.

Элиан поправил корзину, хотя в этом не было никакой необходимости. Яблоки тихо перекатились друг о друга.

– Тогда, наверное, да.

Женщина улыбнулась так, будто другого ответа и не ждала.

– А в рассказе говорят, что светлый добрый, а тёмный злой.

– Он не злой, – возразил Элиан быстрее, чем успел подумать.

Женщина удивлённо посмотрела на него.

Элиан и сам удивился. Он отвёл взгляд к дороге и добавил уже спокойнее:

– Не совсем злой.

– Сердитый?

– Очень.

– Но хороший?

Вопрос был почти смешным. И почему-то очень человеческим: кто ещё мог попытаться уместить Люциана в три простых слова, если не люди?

– Сложный вопрос.

– Значит, хороший.

Элиан скептически посмотрел на неё.

– Странный вывод.

– Про плохих людей так долго не думают.

Он не ответил.

Женщина кивнула на низкую стену у дороги:

– Вот, видите? Это про них.

Элиан остановился.

На глине были выцарапаны две фигуры: светлая и тёмная. У тёмной вокруг запястья тянулась светлая нить, в волосах светлой лежала тёмная полоса. Под рисунком кто-то неровно вывел: «Тот, кто держит руку. И тот, кто отводит нож».

– И давно это здесь? – спросил Элиан.

– Ещё мой дед показывал мне эту стену. Только линии тогда были слабее. Дети всё время обводят их заново.

Элиан задержал взгляд на светлой нити. Теперь стало понятно, почему женщина так легко поставила рядом его и Люциана: для неё они давно были двумя героями одного рассказа, пусть и без имён.

Ангел ничего не сказал и снова пошёл.

– Вам в какой дом? – спросил он.

Женщина указала на большое хозяйство впереди, где за оградой двигались слуги, слышались голоса детей и фыркали животные.

– Туда. К дому господина Иова.

Элиан замедлил шаг. Имя он где-то видел – в отчёте или среди небесных поручений, но вспомнить не смог.

Он оглянулся. День оставался прежним: пыль, солнце, голоса за стеной. Ничего, что объяснило бы внезапную тревогу.

– Вы его знаете? – спросила женщина.

Элиан моргнул.

– Нет. Просто имя показалось знакомым.

– Его многие знают, – сказала она с тёплой почтительностью. – Хороший человек. Работу даёт, голодных кормит. А если кто провинился, сначала выслушает и только потом решает, бить палкой или простить.

Элиан посмотрел на неё и уточнил:

– Часто бьёт палкой?

Женщина улыбнулась.

– Нет. Поэтому его и любят.

Они подошли к воротам.

Во дворе спорили из-за мешков с зерном, ребёнок носился за курицей, у колодца смеялись. Пахло хлебом и травами. Обычный богатый дом, полный людей.

У ворот Элиан всё же остановился. Ничего страшного он не увидел, но уйти вдруг захотелось сильнее, чем войти. Женщина взяла у него корзину и благодарно склонила голову.

– Спасибо вам. Правда. Я бы половину по дороге растеряла.

Элиан задержал руку на корзине. Странное предчувствие не отпускало. Глупость. Он донёс ношу – на этом всё.

– Не за что, – сказал он, стряхивая с себя ненужные мысли.

– Зайдёте? – предложила женщина. – Хоть воды выпьете. День жаркий.

Он уже собирался отказаться. Вернуться к дороге, найти Люциана, выслушать вопрос, где его носило. Но из дома кашлянул ребёнок. Тихо, однако Элиан услышал. Он закрыл глаза и мысленно досчитал до двух. Конечно.

– Воды не нужно, – сказал он, открывая глаза. – Но, кажется, у вас кто-то болен.

Женщина побледнела. Усталость на её лице сразу стала другой – острее, тревожнее, старше.

– Младший сын моей сестры, – сказала она. – Мы думали, жар спадёт к утру, но...