Счастливый билет

Синицына-старшая глядит на сестру: у той в глазах скоростными поездами сменяются мысли.

— Эти твои дискретные пучки удачи, выходит, пока что спасают человечество от неизбежного коллапса, не меньше.

Маша тщетно пытается придумать ответ.

— Так и быть, уела, — говорит девушка наконец.

— А все почему? Наука никогда не объяснит чушь. Нельзя подстраивать факты под теорию, нужно строить теории на основе фактов. Бумажка из автобуса здесь, в Красноярске, никак не связана с ученым в Подмосковье. Он же не мог умереть потому, что мойличный лимит удачи кончился, а?

— Предрассудки противоречат разуму, — сестра склоняет голову набок. — Папа так говорил, наш любимый фильм цитировал...

— Угу. И не верил он ни в шансы, ни в ту же удачу. И...

Вдруг, сама того не ожидая, Таня наяву видит перед глазами Егора, болтающего о везении. Дежавю таранит голову так, что едва не слетает операционная система.

Девушка с силой трет виски.

— Что вообще за день такой? Сон мне дурацкий фактически про эти твои пучки удачи приснился, ты вот еще...

— Какой такой сон?

Собравшись с мыслями, Таня медленно рассказывает.

Маша понимает.

— Ты по-прежнему его любишь.

Старшая сестра отмахивается:

— Только это все еще никак не связано ни с какими счастливыми билетиками, колесами фортуны, как ее там, и смертью Булычева. В соцсетях модно говорить «игры подсознания», да. И не более того.

— Солнце, — Маша мягко сжимает Танину руку, — пора отпустить.

Таня несколько раз кивает в знак согласия, но без уверенности.

— Я отпущу. Сразу после того, как ты перестанешь верить во всякую... брехню.

Маша кладет на стол маленький бумажный прямоугольник. Приглядевшись, Таня сравнивает суммы первых трех и последних трех цифр.

— Считай, — Маша встает, целует ее в макушку и обнимает, — уже перестала.

Объект «Вольфрам-16», координаты засекречены

— И вы полагаете, — неуверенно начинает полковник Коваленко, вставая с неудобного кресла и указывая на орудие пыток, притворяющееся полиграфом, — что этот ворох проводов и датчиков можно обмануть?

— Можно, — отвечает инженер, настраивавший аппарат, — но надо быть кем-то, кто абсолютно контролирует свое тело: эмоции, мимику, мышцы и даже химию организма. Встречал одного такого пару лет назад, дивный парень попался. Утверждал, будто он президент планеты.

— И и что, не соврал?

— Интересно, правда? — улыбнулся специалист.

Полковник не успевает отцепить от себя последний датчик: в кабинет врываются командир отряда спецназа и офицер под позывным Барс. Последний направляет ствол автомата в лоб Коваленко.

Наступает гробовое молчание.

—Ну, — обращается будто бы в воздух Командир, скрестив руки на груди, — и что там эта железка скажет?Сергей не шевелится.— Эм — неуверенно тянет инженер.— Чего застыл? — уточняет Барс, не двигаясь. — К тебе обращаются. Что скажет железка?

— Да э-э... ничего. Товарищ полковник не соврал в ответе ни на один вопрос, — мямлит он.

— И все? — едва сдерживаясь давит Командир.

— Д-да, это все. Сказал бы больше, но я, простите, не могу.

Обстановка, без того напряженная, раскаляется до предела.

— Объясните, мать вашу, нормально, — требует офицер. И, поняв, что спец мешкает, рычит: — НЕМЕДЛЕННО!

Инженер отшатывается и поправляет очки.

— Эй, да хорош! Говорю же, мне нечего! Вот распечатка, всплесков фактически нет! Обычно я, правда, работаю не так, обычно вопросы формируются в зависимости от того, что испытуемый совершил, но мне список вопросов дали готовый, и я в нем не понимаю ни смысла некоторых слов, ни воо...

— Во-от, значит, как, — скалится Командир. — Вопросы, значит, готовые. А что у нас еще готового? Госизмена? Или пока в процессе?

Полковник Коваленко старается дышать медленнее, но сердце отчаянно колотится. На его запястьях, за спиной, со скрежетом щелкают наручники. Его рывком вытаскивают из помещения и ведут по коридорам базы, как преступника, и он никак не может отделаться от навязчивой мысли, что он это заслужил. Попытки держать лицо проваливаются одна за другой.

Вскоре он оказывается в кабинете для допросов. Позади него, перегородив собой дверь, спецназовцы, которых он отправил на «Енисей» и с которыми собирался поговорить в обстановке куда менее нервной, а спереди, через стол, человек в полевой камуфляжной форме. Лица не разглядеть из-за удачной конфигурации ламп. На стене, по правую руку от Коваленко, висит экран.

Полковник молчит, не решаясь нарушить тишину и стараясь сохранить хоть какое-то самообладание. Выходит скверно, но как-то выходит. Психологическое давление со всех сторон явно не стремится пропитать Сергея магией дружбы, и унять бардак в голове от десятибалльной тряски тоже получается примерно никак.

— Черные ящики с «Енисея» расшифровали, — говорит скрытый собеседник. — Записи бортовых камер наблюдения в целости. Их проверили на скорую руку, только спецы попросили дать им еще время. Говорят, ерунда какая-то: посмотрели и не могут поверить, что первичный анализ файлов не выявил следов перезаписи или дефрагментации. Не обнаружено монтажа или какого-либо другого вмешательства извне. Ни одного лишнего, неуместного пикселя. Вы понимаете, что это значит?

— Что записи подлинные, не поддельные, — выдавливает Сергей.

— Верно. Но, в таком случае, потрудитесь объяснить, почему все это похоже на лучший боевик от Тарантино?

Сергей хмурится и не успевает задать уточняющий вопрос — собеседник делает неуловимое движение рукой, и экран оживает.Зрелище и правда походит на мясорубку. Противники, облаченные в черные облегающие костюмы, вроде как дайверские, появляются из вспышки света посреди пустого коридора, почти беззвучно убирают матросов и исчезают в такой же вспышке. Десятки человек одновременно шагают сквозь пространство, растворяясь в одном месте и появляясь в другом, и делают это с легкостью бабочки, положив на законы физики огромных размеров болт.Никто на корабле не успел поднять тревогу.

А потом стало слишком поздно.

На половине экрана осталась камера одного из отсеков, в геометрическом центре которого, на высоте метра, то появляется, то исчезает оранжевое — это теперь видно четко — кольцо света. Дыра в пространстве, из которой вываливается фарш. Чаще всего фарш. Иногда это тела матросов, и они взрываются, едва коснувшись пола. Другие камеры показывают, что эти тела со всего корабля собирают те, кто совершил нападение. А потом они просто вбрасывают матросов в портал, возникающий из ниоткуда, и тела, пройдя сквозь него, превращаются в кровавый мясной коктейль.

Постепенно коктейль заполняет весь пол. В таком виде экипаж и обнаружили Командир и Гараж.

— Вы не удивлены, — констатирует фигура.

Нет, Сергей Коваленко не удивлен. Он напуган, и его мышцы трясет почти до колик.

— Это интересно, — будто бы усмехается его собеседник. — Что-то такое произошло при тестировании первого образца «Северного сияния», я прав?

— Не совсем, — полковник осторожно кивает. — Н-не совсем так, но...

— Однако же, Сергей Анатольевич, в дополнение к этому, из Вашего доклада двухгодичной давности следует, что телепортация живых организмов невозможна вследствие невероятно жесткого и неравномерно интенсивного электромагнитного поля, а также иных вредно ионизирующих всплесков неизвестной природы. Это так?

— Так, — соглашается он.

— Задействованные в проекте ученые были того же мнения?

Полковник снова кивает, но на сей раз поднять голову сил не остается.

— Мы пытались. Безуспешно.

Катастрофа случилась, и масштабы ее не вообразить. В руках неизвестного врага теперь есть сила, равных которой не было и нет. Телепортация доведена до действующей технологии с рабочими прототипами. Кто-то сделал то, что лучшие умы Российской Федерации не смогли закончить, имея неограниченные ресурсы. И использует как машину войны.

Это бесит и пугает до усрачки.

— То есть Вы не можете объяснить, почему эти ребята в черном живы? — снова звучит голос.

Коваленко не может. На протяжении всей записи дайверские костюмы не постигает зверская участь экипажа «Енисея». Они входят в порталы и спокойно из них выходят. Черные костюмы каким-то образом защищают нападавших от губительного воздействия комбинации электромагнитных полей чудовищной силы и бог знает еще чего. Незащищенных оно перемалывает и разрывает на части.

Командир, что стоял за спиной Сергея, срывается с места, молниеносным движением вдавливает пистолет в затылок полковника.

— Майор, отставить, — повышает тон ведущий допрос.

— Сто человек, — выдавливает Барс, полностью согласный с действиями Командира.

— Это не просьба, это приказ, мать вашу!

— Вы не слышали?! Сто смертей, и все на совести этой твари! — раскатом грома прокатывается по допросной голос Командира.

— Я СКАЗАЛ «ОТСТАВИТЬ»! Повторю в третий раз, и вы оба сядете рядом с ним! Это ясно?!Командир рваными движениями втягивает в себя воздух. Его нижняя челюсть выплясывает танец.

— Яснее не бывает, — медленно, взвешивая каждое слово и все еще целясь полковнику в голову, отвечает он. — Но Вам известно, что делают с предателями в военное время?

— Сейчас НЕвоенное время, Командир.

Тот снова делает глубокий вдох в попытке обуздать напор.

— Это пока что, — майор грубо кивает, убирает пистолет, разворачивается и вышибает дверь ногой. — Но кому-то пошли козыри, и этот кто-то, сука, — не мы!

Едва спецназовцы скрылись, незримый собеседник встал с места, все еще оставаясь силуэтом, что прячется за лампами.

— К этому утверждению претензий нет, — сухо замечает он.

— Я расскажу все, что знаю, — едва слышно всхлипывает полковник Коваленко, когда фигура проходит мимо него.

— Ничуть не сомневаюсь, — кивает офицер и всаживает Сергею в основание черепа пятисантиметровую иглу.

Красноярск

Таня выходит из душа и с досадой понимает, что вода не смыла плохого настроения: внутри у нее так и скребутся кошки. Весть о гибели Булычева поставила работу и жизнь института на паузу, а ее саму непрошеная грусть заставляет погрузиться в омут давно ушедших лет. Уже в который раз за день. Вдобавок ко всему, в окна настойчиво застучали капли дождя.

Высушив волосы, она достает с полки коробку с фотографиями. Маленький личный склад воспоминаний. Замок притч и отражений, заключенных в саркофаг корпускулярно-волновой теории света. Первое в истории квантовое волшебство, ставшее привычным настолько, что никто даже не задумывается над фразой «сделать фото».

Она не может вспомнить, когда открывала эту коробку в последний раз. Рука, едва пропитанная увлажняющим кремом, смахивает слой пыли, прежде чем поднять крышку. Слегка дрожит от сплава страха и предвкушения.Фотография Семена Артемьевича находится быстро. Таня сделала ее несколько лет назад, когда в институт приезжала столичная аттестационная комиссия. Девушка, стараясь избежать бликов, пляшущих на глянцевой поверхности, наводит камеру смартфона на фотографию. Оцифровка изображения на скорую руку, поскольку оригинал, длинная строка нулей и единиц, пропал где-то между сменой старого телефона на новый. И не отыскать.

Легкий монтаж, превращающий снимок в черно-белый кадр старого кино, грустная музыка, несколько строк текста и плачущих смайликов — и пост для соцсети готов. Та же участь ждет следующее фото, на сей раз совместное. Таня Синицына и Семен Артемьевич пойманы в кадр за дискуссией между какими-то выступлениями. Живые лица, яркие эмоции, красивый момент. Несколько движений пальцами облачают фото в россыпь оттенков серого.Все происходит настолько машинально, что Таня ни на секунду даже не напрягает голову, не задается вопросом, зачем она вообще это делает. Привычка вываливать жизнь в сеть вросла в нее, пустив туго скрученные корни в подкорку. Первые разбитые сердечки к фотографиям полетели спустя тридцать секунд после публикации, но лишь несколько из них в полной мере отражают истинные эмоции того, кто реакцию оставил — коллеги с института, студенты, друзья...

Друзья, среди которых не найдется никого, кому Таня Синицына может позвонить и разделить эмоции. Маша вся в сборах перед самолетом. Подруги, что ближе многих, вряд ли ее сейчас поймут, и она не хочет навязываться. Это, размышляет она, в конце концов даже не ее трагедия, а ситуация сродни уходу из жизни какой-нибудь блестящей кинозвезды: грустно до слез, но ничего не попишешь.

Информацию по похоронам сообщат, как только все устаканится, а это от Тани никак не зависит. И ее вечер тонет в печали. Реакции на фотографии есть, а просто поговорить — не с кем. На минуту Таня задумывается, что выслушать ее и худо-бедно поддержать может Лешка, но подпускать его близко у нее нет желания. Она не уверена, что готова, после всего, что с ней произошло. И отговаривает себя от звонка целой россыпью причин, надуманных и не очень.

Мог бы еще Егор, раз уж вспомнился. Он всегда мог поддержать и утешить, как-то удачно находил слова. Он бы мог, но...

Она быстро одергивает себя: это давно в прошлом.

Поборов чувство горечи, Таня складывает фотографии обратно, но в глубине коробки она натыкается на маленький бежевый альбом. По ее руке опять пробегает мелкая дрожь, а бледная копия Егора Азарова снова, будто он живой, но плохо скрытый белой вуалью, стоит перед ее глазами. Только на сей раз улыбается искренне.

Снова Егор.

— Что за день такой? — уголки рта Тани дрожат.

Она достает альбом.

Их альбом. Фотографии многих лет радости, что сплели их жизни. Они были одноклассниками, были любовниками. Были друзьями, настоящими друзьями, пока в июне двадцать второго не расстались врагами.

Таня листает фотографии. Касается изображения его лица кончиками пальцев. Тоскует. Маша права: она все еще его любит, и как отпустить — не знает.

Вдруг в самом центре ладони девушка чувствует покалывание. Еще один сжатый пакет воспоминаний, много лет назад загнанный куда-то на десятый план, просится наружу. Маленький секрет Егора: он, чтобы успокоить Таню или просто чтобы подарить капельку тепла и нежности, оставлял ей поцелуй в самом центре ладошки.

Странный знак, но всегда срабатывал безотказно. За это она даже прощала ему жутко обидное «мелкая», адресованное ей. «Ну и что, что на полголовы ниже, — спрашивала она, — я девочка, мне можно!»

Егор так и не признался, как эта штука с поцелуем взбрела ему в голову. Отмахивался, каждый раз придумывая новые истории. Однажды сказал, что давно-давно вычитал в какой-то детской книжке. Эта версия Тане нравилась больше остальных.

Поцелуй пульсирует в ее ладони, точно живой, появившийся там в едва минувшее мгновение, хотя Синицына знает, что в последний раз он был там оставлен почти двенадцать лет назад. Целая вечность. И за эту вечность жеста более милого и умиротворяющего в ее жизни так и не появилось. Как и другого человека.

Таня снова прокручивает в голове сновидение прошедшей ночи. Спустя миг иллюзия Егора исчезает, и вокруг снова становится пусто.

Меланхолия почти целиком поглощает ее. Сколько времени прошло с того момента, как она взяла в руки альбом, она не знает. Дождь за окном, как и ее слезы, кончился, и бал правит густой туман.

Таня зевает, вытирает глаза и встряхивает голову.

— Что ж за день такой? — вновь спрашивает она у тишины. И не получает ответа.

Объект «Вольфрам-16»

— Когда в последний раз Вы проходили медкомиссию? — безучастно спрашивает человек в камуфляже.

Сергей Коваленко пришел в себя меньше минуты назад и теперь истово борется с каскадами вспышек, заполонившими голову. Болит и гудит абсолютно все. Желудок ноет так, будто прошел огонь, воду, медные трубы, тупой тесак мясника и сшивание заново.

В помещении воняет помойкой. От этого Сергею становится еще хуже, а его таинственного собеседника — едва ли беспокоит.

Он с трудом оглядывается. И не видит ничего, что дало бы подсказку, где он. Даже окон в помещении нет.

— Чтоб вас...

— Просто отвечайте на вопрос, — повторяет собеседник.

Коваленко пытается вспомнить.

— Месяца... два назад, — с трудом выдавливает он.

— Последние полгода Вы чувствовали усталость, переутомление?

— Не больше, чем обычно.

— Головокружения? Помутнения или потери сознания?Вспышки перестают сиять перед глазами праздничной гирляндой, и Сергей может наконец сесть. Успевает почуять, как от рубашки смердит, и понять, что вопросы офицера, который до сих пор не счел нужным представиться, его несколько напрягают.

— А в чем проблема?

— Отвечайте на вопрос.Тут в памяти Коваленко оживают недавние события. Видеозаписи прорывают сознание, и происходящее вокруг с болью, скрипом и стоном обретает смысл. Он касается места укола. Потерял сознание когда? День назад? Два дня, или же неделю? Время, проведенное в бездонной тьме чертогов разума, играет злые шутки.

Сергей морщится и трет глаза.

— Нет, не припомню, — отвечает он. А спустя секунду обращает взгляд на своего мучителя и понимает, что на его форме нет ни погон, ни каких-либо других опознавательных знаков. — Вы чьих будете?

— Тех, с кем видятся всего раз в жизни.

— Ясно, — Сергей крутит головой. Контрразведка. — Я могу вернуться к работе?

— Работа На Вашем месте, Сергей Анатольевич, я бы тщательно обследовал сердце и посетил хорошего невролога. Но, поскольку такая возможность Вам выпадет нескоро...

— В каком смысле? — переспрашивает он, едва скрывая испуг в голосе. — Что со мной?

— Мне не понравилась Ваша реакция на сыворотку правды. Вы полтора часа блевали в полном бреду.— Сыворотку что, простите?

— Сыворотку правды.Коваленко ошарашенно смотрит на собеседника.

— А э... — начинает он, не понимая, что именно хочет знать в первую очередь.

— Вы бы предпочли, чтобы Вам, скажем, иглы под ногти совали?

— Нет, но...

— Острая чувствительность к компонентам сыворотки говорит о наличии... проблем. С сердцем пока ничего серьезного, так, десятилетиями нелеченная гипертония во всей красе. Это не смертельно, но и не слишком приятно. Вам дадут препараты с калием, — он поднимает руку. — Я все понимаю. Служба. Да только годы берут свое без особого на то разрешения.

Офицер встает со стула и направляется к двери.

— Приходите в себя, товарищ полковник.

«Товарищ полковник», — Коваленко хватается за эту фразу, несколько раз повторяет ее про себя.

— Так это все? Я чист?

— Почему, Вы думаете, Вы очнулись? — на лице «врача» не мелькает даже тени улыбки.

Сергей немного успокаивается, ощущая, что мир все еще стабилен, насколько возможно, а он — все еще при своих звездах. Но попытка ответить превращается в бессвязное бормотание.

— Прошу прощения?

— Понял, говорю... Понял, — почти врет Коваленко. — Мне бы воды, если можно.

— Бутылка под кушеткой, — мужчина мельком глядит на часы. — Поесть пока не торопитесь, хотя бы минут сорок надо еще выждать.

— Добро. Так, а президенту доложили о ситуации? Какое-то решение принято?

«Врач» медлит пару секунд и отвечает:

— Ходатайство одобрено. Комендант «Хрустального Яра» получил все вводные, транспорт прибудет через часа полтора.

Сергей кивает и тянется за бутылкой с водой. Желание сменить рубашку стучит в голове.

— И вот еще что, — контрразведка останавливается в дверях. — Три часа назад французы потеряли в Адриатике один из двух своих кораблей с ядерным оружием. Сценарий примерно как с «Енисеем»: ракеты с борта исчезли, экипаж убит, а само судно затонуло у берегов Хорватии. И подобные донесения звучат и в радиопереговорах стратегических партнеров. Запрашиваем информацию, но, сами понимаете, немногие в таком дерьме сознаются. И правильно сделают.

Рука с бутылкой замирает на полпути.

— Откуда такие подробности, если экипаж убит? Есть какие-то видеозаписи с борта?

— Был бы рад, если бы были, — в голосе слышны ноты расстройства. — Нет, один матрос выжил. Прятался, но потом сумел прыгнуть за борт, когда увидел, как ракету, цитирую, «запихивают в какую-то дыру в пространстве». А потом, с его же слов, в оружейном что-то рвануло.

В тишине слышно, как где-то вдали гудит вентилятор.

— То есть мы атакованы не одни... Или, — полковник Коваленко пытается собрать картинку по кусочкам, но тщетно: голова гудит, будто при тряске поезда, — Вы полагаете...

— Ничего не полагаю. Информирую о диаметре жопы, в которой мы все сейчас застряли. Разведка докладывает ежечасно и вполне может судить об адекватности донесений. Хотя, по мне, это уже лишнее.

Сергей судорожно думает.

— Где капитан Неделин?

— Неделин? Капит... А, Ваша секретарша?

Рот полковника на секунду дрогнул в улыбке.

— Кажется, еще в медчасти, — человек в камуфляже пожал плечами и подозвал кого-то из офицеров. — Его полиграф током шарахнул.

— Ха-х... — выдыхает Сергей, едва ощущая жалкую пародию сочувствия к капитану, — Ненавижу... Лира, дай мне сюда видеозаписи с корабля.

Помещение озаряет голубая вспышка.

— Вы осознанно пользуетесь ей раз в никогда? — спрашивает контрразведка с мимолетной усмешкой.

— Угу, — говорит полковник. — Никак не могу к ней привыкнуть.

— М. Ну, на этом мой интерес к Вам, Сергей Анатольевич, иссяк, — говорит офицер. И, подумав, добавляет: — Пока что.

Объект РВСН «119-КР», координаты засекречены, недалеко от Красноярска, 8:53 местное

Межконтинентальную баллистическую ракету «Ахернар», под шквал неуместных шуток и ребяческое издевательство над креативным подходом к выбору названия, установили в пусковой колодец две недели назад. Тогда капитан Забелин наблюдал за этим и душа его пела. Он далеко не злобный человек и его никто таковым не называл, но нельзя поражаться мощи военно-промышленного комплекса и не представлять при этом в мельчайших деталях масштаб и ярость заветного «ба-бах». А этой гиперзвуковой ласточке не нужен даже ядерный заряд: по прилету бабахнет так, что не останется ничего на добрых два-три километра в радиусе. Ничего, даже праха. Капитан жалел лишь о том, что много лет назад, когда его боевой пост находился в Воронеже, таких ракет на вооружении не было. Война кончилась бы гораздо быстрее, а многие, кого он знал лично, были бы живы. Но та история уже написана, и как оно могло бы быть... можно лишь строить догадки.

Потом он прочел в интернете, что такое Ахернар, ярчайшая звезда Эридана. К его удивлению оказалось, что это «плоская» звезда: она вращается с какой-то охренительной скоростью, отчего натурально имеет эллиптическую форму, но при этом недостаточно быстро, чтобы вещество преодолело гравитацию и на всех парах выплеснулось в межзвездное пространство, сметая все на своем пути. Удивительно, но она такая не единственная в известном космосе: есть еще Альтаир, Альфа Орла, но это название такому оружию явно не идет, думал капитан, слишком уж от него песок скрипит на зубах. Может, какому красивому резному кинжалу и пойдет.

На ракете стоит какой-то весь из себя новейший двигатель, который все вокруг почему-то называли ионным. Капитан Забелин понятия не имел, что это на самом деле означает, но краем уха слышал, что вакуумная камера, в которой тестировались двигатели для космических аппаратов, во время первого запуска расплавилась к чертовой матери, и избежать серьезных последствий удалось только каким-то чудом. Взвесив все это, капитан решил, что название более чем отражает суть изделия, и перестал шутить вместе со всеми.

Спустя какое-то время на объект приехала целая когорта людей в очках, с навороченными компьютерами и прочим барахлом, чтобы провести запуск. Ракета должна была поразить заданную цель на полигоне в Калужской области за символические шесть или семь минут, если эти умники не напортачили в расчетах.

Только сейчас, если все так плохо, как капитан Забелин думает, в живых из них осталось никого. А сам капитан, чтобы не истечь кровью, затыкает дырку от пули в животе пальцем. Спустя какое-то время ему становится немножечко легче, но палец вынимать он не собирается.

«Надо держаться».

На базу совершено нападение. Почти весь персонал снят в упор, никто совершенно не понял, что случилось, пока кто-то из масок сильно не облажался — вот тогда начали стрелять.

«Как противник вообще сюда прошел?!»

Забелин чувствует, что он в абсолютной заднице, но, в отличие от многих, жив, пока что жив. А противник явно почуял победу. Вооруженные пистолетами-пулеметами люди, облаченные в черные гидрокомбинезоны, ну или, по крайней мере, во что-то на них похожее, вольготно расхаживают по опустевшим и кроваво-красным коридорам базы.

Один из нападающих околачивается неподалеку. В поле зрения. «Гидрокомбинезон», — Забелин про себя усмехается. Эта странная ассоциация — вообще единственное, с чем капитан может сравнить одеяние.

То, что капитан жив, противник не замечает.

«Это хорошо, — шепчет про себя Забелин, глядя на него на миллиметр приоткрытым глазом. — Это прекрасно. Теперь подойди поближе, сука».