Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары в рассказах современных писателей Юзефович Л.А.

Продавщица поставила на прилавок небольшой контейнер с квашеной капустой, круглый и, если быть точным, четырёхсотпятидесятиграммовый. Too much, – подумал Стив, но тут же отогнал эту внезапную мысль.

На витрине он разглядел плавленые сырки, один из них назывался “Дружба”. О “Дружбе” Стиву доводилось читать у Довлатова и других авторов, но он никогда не пробовал “Дружбу”. От одного лишь вида плавленого сырка потекли слюнки – it made his mouth water. Попросил “Дружбы” две штуки.

“Чёрный хлеб”, – вспомнил Стив, без чего нельзя. (Именно чёрный. Или иначе – ржаной.) Ему дали полхлеба, минимальную расфасовку.

Тогда Стив спросил:

– Есть ли баранки?

– Баранок нет, бублики есть. Последний остался.

– Могу ли я на него посмотреть?

Продавщица надела на правую руку прозрачный полиэтиленовый мешочек, словно это была варежка или перчатка, взяла из коробки бублик и молча показала Стиву.

– Это бублик?

– А что же ещё?

– Это мак?

– Берёте или не берёте?

– Конечно, беру.

Ещё он взял бутылку простой питьевой воды, потому что, вспомнив об электрочайнике, передумал кипятить колодезную воду для остужения и помышлял её кипятить только для зелёного чая. Он также положил себе обойтись без электроплитки – отчасти этим определялся выбор продуктов. Он был очень доволен тем, что отказался от грибов, которые ему предлагала Арина: никогда прежде грибов не жарил и не хотел теперь осквернять дачу Ахматовой неумелой поварской колобродицей.

Продукты ему сложили в полиэтиленовый мешок без картинки, с ним он и вышел из магазина.

Вздохнул полной грудью.

Стив не то чтобы оттягивал предбудущие ощущения – … ushchie-oshchushche… – но Стив был отчаянным кофеманом, а тут за невысоким заборчиком столики под зонтами и вагончик круглосуточного кафе возникли перед глазами Стива. Требовалось окончательно собраться с мыслями, а для этого очень хорош интернет за чашечкой кофе.

Стив сам не знал, дорого ли ему сейчас это ощущение нереальности – возможно, нет, и тогда он нуждался в простых подтверждениях наличия под подошвами тверди, в предметах – весомости, в пище – вкуса и, в частности, в кофе – аромата и крепости, но никак не горьковатости, ценимой российскими потребителями; а может быть, да, и тогда эта зыбкость, тревожащая душу… тут он терял мысль. Мимо проходил товарный поезд, он был одновременно реален и нереален – что может быть очевиднее грохочущих вагонов-цистерн? – но поезд был бесконечным, действительно бесконечным, вагоны всё шли и шли, шли и шли, шли и шли, и в какой-то момент Стив сказал себе: “Не может быть”, – в тот же миг состав прекратился.

Самым фантастическим было то, что он сидел за столиком в этом придорожном монрепо с чашечкой эспрессо перед собой и ключом от дачи Ахматовой в кармане.

Он набрал заветное: “будка Ахматовой”, – посыпалась лавина ссылок. “Ахматовская «будка» не может стать музеем…” “Петербургские писатели опасаются за сохранность дачи…” Стив узнал, что несколько лет назад домик Ахматовой ограбили – унесли старый сундук, хранившийся на чердаке. А кроме того, на этот мемориальный объект регулярно покушаются некие коммерческие структуры. Стив не вдавался в подробности местных склок, его больше заинтересовало сообщение Светланы Крючковой.

Актриса Светлана Крючкова рассказывала: “Мы снимали в «будке» фильм об Ахматовой. И знаете – я всё время чувствовала её присутствие”.

Стив не видел этого фильма и не знал, как выглядит актриса Крючкова, но Крючкова играла Ахматову, а Стив Ахматову хорошо представлял. Он и Крючкову теперь представлял похожей на Анну Андреевну. Для пущей убедительности Стив простым движением пальцев увеличил размер шрифта на экране. Во время съёмок актрисе казалось, что кто-то подсказывает ей текст роли. А вот ещё: двое из съёмочной группы – “двое наших мужчин”, как назвала их Крючкова, – захотели переночевать в будке – обоих донимали таинственные шорохи, а одного подбросило на кровати.

Так и сказано: “…подбросило на кровати”.

Стив поднял глаза: к нему подходил человек в тюбетейке. В одной руке он держал бутылку, в другой – башенку взаимовставленных одноразовых стаканчиков.

– Хвост поверху. Не унывай. Уныние – грех.

– Это не так, – ответил Стив.

– Не грех? – удивился Тюбетейка. Он улыбался, его глаза выражали заботу.

– Я не унываю. И не пью, – поспешил добавить Стив, потому что он увидел, как Тюбетейка отделяет пластмассовый стаканчик от прочих, вложенных друг в друга. Получился даже не один, а целых три неразлепленных стаканчика – был бы один, ветерок мог бы сдуть его со стола, а утяжелённую комбинацию из трёх он лишь опрокинул. Строенный стаканчик совершил полукруг по столу и уткнулся в блюдце с чашечкой кофе. Не надо было поднимать, а Стив поднял и поставил и, хуже того, придержал рукой на столе, чтобы не опрокинуло снова.

Тюбетейка плеснул ему водки.

Стив отдёрнул от стаканчика руку, словно отклонив угощение, но было поздно уже – стаканчик, наполненный на треть, больше не боялся ветерка.

– Будем живы, – сказал Тюбетейка.

– Я много не пью, – принуждённо чокнулся Стив и сделал маленький глоток.

– А я неделю уже. Скоро конец. Ты где живёшь? Я – на проспекте Ветеранов. Недалеко от торгового центра. А ты?

– На улице Рубинштейна.

– Ты знаешь, кто такой Рубинштейн? Ты слышал оперу “Демон”?

– Я слышал оперу “Демон”.

– Где ты мог слышать оперу “Демон”?

– В записи семьдесят четвёртого года.

– Ты из какой страны?

– Акцент? – спросил Стив.

– Видно же.

– Из Англии.

– Бекингем, – сказал Тюбетейка. – Только не говори мне, что Нельсон – великий адмирал. Британский флот – это миф. Вспомни Нахимова. Испанский – тоже миф. Потерять Великую армаду… Голландский – ничего не скажу. Но всё в прошлом.

– Я пойду, – сказал Стив.

– Подожди. Можно тебя попросить? У меня в лесу машина стоит. Мне не выехать. Видишь какой. Ты сможешь. Отвези меня в город, на проспект Ветеранов, пожалуйста. Я покажу дорогу.

– Я без прав, – сказал Стив.

– Я тоже без прав.

– Я не вожу.

– Совсем?

– В России – совсем.

– Почему?

– Много сумасшедших на дорогах.

– Это да. Но мы с тобой тихо.

– И потом, я уже выпил.

– Это не считается.

– Считается. – Приподняв стаканчик, Стив провозгласил: – На здоровье.

– За здоровье, – поправил Тюбетейка. – Почему вы все говорите “на здоровье”? За здоровье!

Выпили, причём Стив теперь уже до конца – он теперь точно не сядет за руль.

Он знает, как надо. Он просто оговорился.

– В остальном отличный русский язык, – сказал Тюбетейка.

– Моя бабушка русская.

– Я сам наполовину еврей, – сказал Тюбетейка. – Жаль, что мы не встретились раньше. Значит, не повезёшь?

– Нет, – сказал Стив.

– Пойдём тогда к Веронике.

– Нет, – сказал Стив.

– Ты знаком с Вероникой?

– Нет, – сказал Стив.

– Её знают все. Вероника Репинская. Идём. Ты ей понравишься. Увидит – упадёт.

– Нет. У меня другие планы.

– Не шути, – сказал Тюбетейка, он достал телефон, стал, путаясь, набирать.

– Я не пойду.

– Пойдёшь. – Набрал. – Здравствуй, красавица. Узнаёшь? Как дела? Все мысли только о тебе. Тут рядом сидит, нет, увидишь – упадёшь. Англичанин. В очках. Нет, без очков. Он хочет тебе сказать кое-что. Я трубку даю, – дал трубку Стиву.

Стив встал: он говорил с женщиной.

– Здравствуйте, Вероника. Это недоразумение. Мне нечего вам сказать…

– Во-первых, я не Вероника, – сказала трубка усталым женским голосом, – во-вторых, вы пьёте с Игорем, скажите мне, долго ли он собирается быть в Белоруссии. Он обещал приехать в понедельник. Сегодня четверг.

– Секунду, – сказал Стив. – Он сам ответит.

Стив протянул телефон Тюбетейке:

– Спрашивает, когда ты вернёшься из Белоруссии.

– Это кто?

– Вероятно, жена.

– Чья?

– Вероятно, твоя.

– Мы же договаривались, ты мне сюда не будешь звонить. Это дорого, ты забыла?

Стив взял пакет с продуктами и пошёл прочь. Он слышал ещё:

– Я тебе сам позвоню, мы же договорились… В понедельник не смог… А сегодня вторник ещё…

А может быть, действительно вторник и Комарово находится где-нибудь в Белоруссии?.. Магазин уже был закрыт, лампа на столбе освещала каменную стену, за которой пряталось что-то архитектурно-строительное – не то вилла, не то терем. Стив шёл медленно, не совсем уверенный в правильности направления. Проход вдоль стены вывел на Морскую улицу – её пустынный вид оживляла фигура единственного пешехода. Пожилой мужчина в длинном плаще ковылял в направлении станции и тянул за собой сумку на колёсиках. Под его ногами суетилась короткая тень, сначала она от него отставала, а теперь захотела его перегнать – здесь, под уличным светильником. Стив разглядел лицо человека и сразу расхотел спрашивать, как отсюда попасть в Кудринский переулок. Что-то подсказывало ему: торопиться не надо. Он как будто боялся загубить поспешным движением зыбкую логику невозможных обстоятельств – вот он придёт, а ключ откажется проникать в замочную скважину, или ещё лучше – будки Ахматовой не будет на месте. Из двух возможностей – “будки Ахматовой не будет на месте” и “в будке Ахматовой ночует Стив” – ему самому менее фантастической казалась первая.

Или, например, он заблудится среди этих дач, а спросить не у кого: посёлок вымер как будто.

Перспектива заплутать в Комарово была реальной вполне: днём Стив этим путём не ходил.

Он и ста метров не прошёл по Морской улице, как на обе её стороны простёрлась зелёная зона – эту часть Комарово не застроили дачами, сосны тут росли свободно и в безопасности. Похоже, здесь была автобусная остановка, лампа на столбе хорошо освещала площадку, и слева от себя Стив разглядел щит с картой посёлка. О лучшем он и мечтать не мог. Просто бонус какой-то. Стив подошёл – света хватало, чтобы разобраться в этих улицах и переулках. Словно нарочно для Стива, на карте была особо обозначена главная достопримечательность – дача Ахматовой. Всё это оказалось настолько к месту и вовремя, что Стив готов был поверить в чудесное явление карты персонально ему. Кто сказал, что она здесь каждодневно наличествует для общей пользы? На какое-то мгновение Стив ощутил себя героем рассказа, которому помогает незримый повествователь. Несколько портил историю дурацкий эпизод в кафе, явно проникший сюда из другой эпопеи. Стив решил как можно быстрее забыть нелепую встречу, он бы уже и забыл, если бы что-то внутри головы не напоминало ему, что немножечко выпил.

Карта советовала воспользоваться пешеходной дорожкой. Стив по ней и пошёл – наискось через зелёную зону к Озёрной улице. Здесь было темно. Дорожка была выложена плиткой, а по бокам чернели кусты. Что-то замаячило впереди. Стив посторонился. Мимо проехал велосипедист – уж не с прибором ли ночного видения? Стив посмотрел на звёзды. Не так давно он перевёл на русский своё старое стихотворение, посвящённое самоубийству Владимира Маяковского, там есть строки: “… никогда / не корми с ладони / демонов суеты…” Помчись он сломя голову к заветной цели, это будет уже не Стив.

Ключ подошёл, замок не обманул, дверь легко поддалась, но Стив её тут же, тихо ликуя, снова закрыл и повернул ключ в обратную сторону. Дом впускал Стива, но Стив не торопился проникнуть внутрь, он хотел ещё немного побыть снаружи.

Про “побыть” он так подумал ещё: вот он не курит, но “побыть” – это было бы как если бы он выкурил сигарету.

Словно дом тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть к персоне Стива.

Осмотрелся. Владения Литфонда покоились в темноте – кое-что в виде тусклых полосок и пятен им доставалось от уличного освещения. Эти редкие просветы разрежались тенями от сосен. Окна домов были ещё темнее, чем сами дома. В одном что-то поблёскивало, будто кто-то развлекался с мобильником. Стив, не отводя взгляда от мерцающего огонька, сделал несколько шагов в сторону и убедился, что это отсвет дальнего фонаря. В другом доме из окна веранды выглядывала странная загогулина, днём Стив не приметил её. Подойдя ближе, он разглядел жестяную трубу – вероятно, арендатор веранды пользовался печкой-буржуйкой: каменная печь, надо думать, была на половине соседа.

Стив прогуливался по участку, стараясь не отходить далеко от ахматовской будки. Когда он останавливался, воцарялась тишина, и он вдоволь наслаждался ею, но, стоило ему сделать шаг-другой, тишину нарушал треск сосновой шишки, оказавшейся под подошвой ботинка.

Стив заметил, что он старательно обходит островки света, словно прячется от чьих-то глаз.

Рассмотрев контуры будки с разных сторон, Стив вернулся к исходной точке.

Теперь он вошёл в дом уверенно и столь же уверенно зажёг свет на веранде и в комнате.

Странная вещь: снаружи не холодно, а в комнате зябко. Гораздо зябче, чем вечером было. Обязательно протоплю, решил Стив.

Но сначала надо было поесть.

Ужин Стива, к счастью, не нуждался в готовке.

Тут же на веранде Стив нарезал дольками плавленый сырок “Дружба” и, смастерив сэндвич с двумя кусками чёрного хлеба, поглотил это кушанье с превеликим удовольствием. Затем он пощипал квашеную капусту прямо из контейнера. И выпил полбутылки воды. Бублик он решил оставить на потом, к чаю.

Далее Стив зажёг свет в коридоре и принялся рассматривать печь. Стена между комнатой и коридором делила печь надвое, так что голландка обогревала сразу оба помещения, причём топилась она со стороны коридора. Доставалось ли тепло Валерию Георгиевичу, соседу Сергея Анатольевича, Стив не знал: дверь к соседу была в торце коридора сразу за печкой. Стив её не касался.

Ему очень не хотелось пожара. Убедился, что пол покрыт металлическим листом, потрогал кочергу и пошевелил задвижку. Дрова, как и было ему обещано, обнаружились в общей кухне за плитой (там ещё стоял древний советский холодильник, отключённый от сети, дверца его была настежь открыта, и в нём ничего не было). Кроме поленьев, за плитой валялись различных размеров лучины и свитки бересты, приготовленной на растопку. В печь влезло четыре полена. Стив, хоть и пошевелил до того задвижку дымохода, выдвинуть её забыл – дым поначалу пошёл в коридор, а в печи береста только тлела. Стив вспомнил о задвижке, выдвинул её – теперь у него получилось. Тяга была отменной – the draught was excellent. Закрыв на защёлку чугунную дверцу, Стив ещё постоял и послушал, как шумит за нею огонь.

Затем Стив без особых приключений сходил за водой. Правда, рабочее ведро на цепи долго не хотело окунаться и всё норовило поплавать, но и с этой проблемой Стив справился. Стоя у колодца, он любовался тем, как ожил дом, освещённый изнутри электричеством. Ещё Стив наблюдал дым из трубы – впрочем, не столько непосредственно дым, сколько погашение звёзд почти невидимым дымом.

Колодезной водой Стив наполнил электрический чайник. Включил.

Он постоянно прислушивался к ощущениям. Что-то было такое, растворённое в здешнем воздухе, распространённое по доступной взгляду поверхности предметов и таящееся за их оболочкой, что надо было ему уловить и непременно прочувствовать. Он хотел прочувствовать ЭТО, чтобы почувствовать ТО же.

То же, что и она.

Стив решил подмести пол 1) в комнате, где, как ему казалось, он наследил, и 2) в коридоре, где на полу лежала трухлявая береста. Он поработал веником, собрал сор на совок и вынес на веранду – высыпать в полиэтиленовый мешок, который уготовил для бытового мусора, – да так и замер с совком в руке. Он глядел в совок и видел в нём то, из чего – при счастливейших обстоятельствах ниспослания свыше – “растут стихи, не ведая стыда”. Это был самый натуральный – ахматовский – сор, прославленный словом. Аутентичный, без дураков. Стив глядел на труху, на комочки пыли и грязи, как на что-то священное. Сиротством, немотой, недовоплощённостью веяло от этого сора – из него уже ничему не суждено было вырасти.

В конце концов он этот сор, конечно, высыпал в мусорный мешок, но прежде всё-таки умудрился усмотреть на совке кое-что совершенно особенное. И он это особенное отделил от прочего мусора. Безопасную булавку, вот что. Вряд ли она имела отношение к Ахматовой, но она имела отношение к Стиву, потому что по-здешнему булавка была – английской. Только в России такую булавку называют английской, и Стив знал это.

Вошёл в комнату, положил булавку на стол, сел рядом, задумался. Шутки шутками, но с булавки всё и началось, по крайней мере если верить её биографам. Пятилетним ребёнком будто бы она нашла на прогулке булавку – с изображением лиры. “Станешь поэтом”, – будто бы сказала ей няня. Стив не помнил, чтобы тема острых предметов получила развитие в творчестве Ахматовой. И в отличие от найденной Стивом булавки та, ахматовская, не была английской. Но ведь и сама Ахматова никогда не была гражданкой Великобритании… Стив сидел неподвижно. Что-то тут относилось к чему-то странным образом как-то. Той заветной булавке из её детства как-то странно в сознании Стива отвечала английская, эта, только что найденная непосредственно здесь, в гостях у Ахматовой – хоть и не был он зван Ахматовой в гости. Где-то читал, что девочка Аня, найдя булавку с изображением лиры, думала, что эту булавку потерял Пушкин, – Стив был бы и сам рад вообразить, что он обнаружил булавку Ахматовой, но только понимал, что это не так. И всё же, и всё же…

Он заходил по комнате. Раза три он приближался к печке и трогал её. Печь не была горячей. Она и тёплой-то была на уровне головы и выше. Он подбросил ещё два полена: прежние почти прогорели.

Стив заварил чай. Пил чай, ел бублик. Вспомнил про совет задёрнуть окно. Между стёклами лежали мёртвые мухи. Задёрнул окно. Пил чай, ел бублик напротив окна, задёрнутого занавеской.

Тревога, в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, овладевала им всё больше и больше. Он понял, что ждёт чего-то, но не понимал чего.

В Англии много примет, связанных с булавками, но Стив никогда не интересовался ими. В России тоже наверняка есть булавочные приметы, вряд ли они сильно отличаются от английских. Стив даже не знал, находить булавку – к счастью это или к беде. Он не считал себя суеверным. В принципе, он мог бы увлечься приметами – как антрополог (в широком смысле мы все антропологи). Что-то смутно вспоминалось о погребальных булавках…

Стив подумал, что на всю окрестность он тут единственный живой человек. Вспомнил дачи с тёмными окнами. А эта, в которой он сейчас, она светится изнутри, как китайский фонарь. Он подумал-подумал и выключил свет.

Дом как будто вздохнул.

Он лёг на кровать поверх покрывала. Эта кровать была полукровать-полудиван-полутахта – в сумме что-то парадоксально полуторное и притом никакое. Он снова вспомнил мемуарное свидетельство о спальном месте в “зелёной будке”: тогда был обыкновенный матрац, установленный на кирпичах. А не это – что-то позднее, не аутентичное. Стив никогда бы не лёг, если было бы аутентичное.

Звукам – слабым шорохам, слабым потрескиваниям, – чтобы оживиться, наверное, требовалась темнота. При свете он ничего не слышал такого.

Слушал – лежал.

Теплело, он расстегнулся.

Не выдержал и, продолжая лежать на спине, вошёл в интернет – фиолетовые блики метнулись на стену и потолок.

Гуглил “Ахматову” с “булавкой” и “лирой”. Игнорировал несущественное. Вышел скоро на первоисточник – в литературоведческой статье приводилась цитата из неведомой ему девятнадцатой записной книжки:

“…а наверху в Царском Саду я нашла булавку в виде лиры. Бонна сказала мне: «Это значит, ты будешь поэтом», но самое главное случилось не в Киеве, а в Гунгербурге, когда мы жили на даче Краббу, – я нашла царь-гриб”.

Запись явно предназначалась не для Стива. Он не знал, где это – Гунгербург и кто это – Краббу. До сих пор он был убеждён, что булавку нашли в Царском Селе (читал у кого-то). А тут Царский Сад, это Киев. И что за зверь – царь-гриб, продолжающий царскую тему? Зачем Ахматова подчеркнула: “я нашла царь-гриб”? В чём смысл этой находки? Почему царь-гриб в Гунгербурге важнее булавки в Царском Саду? Раньше эта запись ему на глаза не попадалась. Другие – да (многое печаталось), но не эта. Знал её в пересказе. Он, конечно, имел представление о туринском издании всех записных книжек Ахматовой (более семисот страниц), но, не владея экземпляром книги, никогда не испытывал сильных страстей по этому необъятному скопищу бесчисленных записей исключительно для себя. Стив ощутил неловкость: он подглядывал за чужим, его уму неподвластным. Было бы где, но только не здесь. Что-то было воровское в том, что Стив позволял этим буковкам на экране прочитываться тут в темноте. При других обстоятельствах он бы, конечно, погуглил и Гунгербург, и дачу Краббу. Но только не тут, не на даче Ахматовой. Он как будто обжёгся об эту непонятную запись – и вышел из Гугла и выключил интернет.

Зря там побывал – негоже в этом доме и в эту ночь пользоваться интернетом. Словно в гости пришёл и подглядывал в замочную скважину за хозяйкой.

Экран погас, но в глазах Стива всё ещё тускнел мнимым прямоугольником. Показалось, что стало темнее, чем прежде, и как будто резче всё теперь запотрескивало.

Звуки исходили из-под обоев, от шкафа. Даже стол у окна словно щёлкнул суставом.

Стив поднялся и сел на постели.

Природа звуков была понятна. Мир вещей так отвечал на прогревание воздуха.

И всё же от этих вполне объяснимых шорохов, от этих вполне объяснимых похрустываний становилось не по себе.

Но не ощущений ли, подобных этой смутной тревоге, чаял Стив, соглашаясь тут ночевать?

Не сама тревога тревожила Стива, но то, что не знал Стив, как с ней поступить.

Идеально было бы написать стихотворение.

Верлибр.

Ничего ещё не было – ни строчки, одна тревога, но мгновенно представилась запись в конце: “Комарово. Будка”. И дата.

“Сор звуков”, – подумал Стив, напрягая слух. Из этого сора не вырастала музыка – слух Стива не настроился на волшебство.

Распознать бы в этом звуковом мусоре чёткое что-нибудь – вроде английской булавки.

Стив подошёл к печке, потрогал и руку отдёрнул: горячей была.

Дверь в коридор сама собою тихо открылась.

Стив закрыл дверь.

Она снова тихо открылась.

Он закрыл дверь.

Тихо открылась.

В коридоре было так же тепло, как в комнате. Дверь в тепле отказывалась закрываться. “Пусть”, – решил Стив.

Вспомнил: “Здесь всё меня переживёт…” Сейчас, в тёмном коридоре, ему причудилось в глаголе “переживёт” ещё что-то помимо очевидного смысла. “Переживёт” – в ударной позиции (конец строки) – очень сильный глагол. Сильнее, чем will outlive. Блёклое свечение источалось из-под верхнего края печной дверцы, и Стив подумал, что глагол “переживёт” – непостижимый и страшный. “Меня переживёт” – это не просто “будет жить после меня”. Это ещё “со мной сотворит” что-то, чему-то “меня” подвергнет. “Меня переживёт” предполагает действие надо мной. Переживёт кого? Меня.

“Неужели этого никто не чувствует?” – думал Стив, открывая дверцу. Может ли он понимать русский лучше русских?

Здесь – может.

Кочергой мешал угли (аутентичная кочерга) – были красные, яркие, но зримый жар над ними уже не казался огнём. “Бледный огонь”, – подумал Стив. Pale Fire. Задвинул задвижку.

И в темноте комнаты строка не отпускала его: “Здесь всё меня переживёт…” Это ведь об этом “здесь”. И теперь он, Стив Роут, именно “здесь”, ох, да какое тут “здесь”! – он в самом эпицентре этого “здесь”!

“Здесь”, за столом.

Он снова отдёрнул занавески – от кого закрываться, если всё равно выключен свет? (А в самом деле, кто тут будет заглядывать в окна? – Стив решил, что выключил свет для остроты ощущений, и только.)

“Всё, даже ветхие скворешни…”

Вот отчего было не по себе – от этого “всё”. Потому что ахматовское “всё” теперь принадлежало персонально ему. Он “здесь” – и вот оно “всё”. “Всё”, её “пережившее”, сейчас его достояние.

И всё же в этом “всё” не всё было ахматовским. Он “здесь”, но “ветхих скворешен” уже нет, он их сам не застал – “пережил”, но как бы заочно. Значит, всё-таки “всё”, но не “всё”.

В эти секунды он сам себе показался воришкой, вслепую обобравшим человека и теперь в уединении выясняющим, чего стал владельцем. Этот нехороший образ он тут же в себе убил. Он хотел уйти от метафоры обладания.

Нет “ветхих скворешен”, зато есть, скажем, не предусмотренный тогда рукомойник теперешнего жильца или его же топор на веранде. А вот сам Стив, он тоже есть, и чем он хуже рукомойника, или шкафа, или уже пропавших “скворешен”? Чем он хуже сосен, уже выросших после неё? Он сидит в темноте перед окном – вместо неё, присутствует “здесь” – вместо неё, он чувствует почти физически себя причастным к тому, что она назвала словом “всё”. Да, перед этим окном – разве он сам не принадлежит обновленному “всё”? Он позже родился, он молодой, он не совпал с нею по времени, по полноте восприятия мира, но, если он “здесь”, он тоже часть этого обновлённого “всё”. “Всё” обновляется. Может быть, он конкретно обновил собой “ветхие скворешни” – он “здесь” вместо них, он их заменил. Он – заменитель. Значит, “меня переживёт” относится к нему тоже – он тоже “переживёт”. Он и “пережил”, но – заочно, заочно!..