Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары в рассказах современных писателей Юзефович Л.А.

Галина уснула, мы с Володей спустились к воде, сели на груде источенного льдом и водой берегового плавника, оставшегося от тех времен, когда по Сылве шёл запрещённый ныне молевой сплав. Закурили, и я прочёл Володе стихотворение про “излучистую, лучистую”.

– Вот бы о ком пьесу написать, – сказал он.

– Сатирическую?

– Не без того… Это стихотворение, оно, по-твоему, о чём?

– Излучистая – это он о Сылве, – начал я импровизировать на ходу. – Она такой и была, пока ГЭС не построили и водохранилище не разлилось. Неглубокая и очень чистая. Соответственно – лучистая. Знаешь, как в солнечный денёк вода лучится на отмелях, если дно песчаное. А истая – для связки, ничего не значит.

– Так не бывает, – заметил Володя.

– Ещё как бывает. Даже у больших поэтов попадаются пустые строки… Стая – стайка купальщиц. Поэт смотрит на них в подзорную трубу, пока они не одеваются и не уходят. Тогда он идёт вниз, зовёт женщину, с которой живет: “Тая!” Её Таисией звали, – с лёгкостью пошёл я на этот невинный подлог. – “Ая” – отвечает ему эхо. Через минуту откликается она сама: “Я!” Накрывает на стол, выпивает с ним рюмочку. Счастье!

– А я думаю, это он о своей жизни. По молодости мотало его то к Репину в Куоккалу, то с лекциями в Херсон и Харьков, то в Польшу с аэропланом, – продемонстрировал Володя, что внимательно изучил биографию Каменского на стенде в начале экспозиции. – Излучистая была жизнь, но счастливая, лучистая. Ну и чистая, само собой.

Небо и стихи. Маммоне не служил. Служил искусству, причём истово. Отсюда – истая. Футуристы – его стая. А после революции всё начало таять: старший Бурлюк уехал в Америку, младшего расстреляли, Маяковский сам застрелился, Хлебников умер. Никого нет, один он. Забился в эту глушь, пьёт, куролесит, картошку сажает со своей Таисией.

– А “ая” что означает?

– Это стон отчаяния. Жизнь прошла, муза его покинула, ещё и совесть грызла, что вселился в дом репрессированного. Обхватит голову руками, качается в кресле, воет: “Ай-а-а-а!” Потом вспомнит, что он был знаменитый поэт, пел волюшку, дружил с Маяковским, летал под небесами, имя его – на скрижалях. Надуется, как мышь на крупу, кричит: “Я! Я!”

Перевоплощаясь в своего героя, Володя азартно закусил губу. Наверное, с таким лицом он бегал по крапиве за злодейкой-козой и гонял шпану пустым помойным ведром.

– Тут бац – и паралич, – договорил он.

– И всё? – поразился я.

– Нет… Свет гаснет, над сценой – звёздное небо. Звучит Бах. Из-за кулис появляются тени друзей-футуристов – Маяковский, Бурлюк, Хлебников. Каменский такой же тенью встаёт им навстречу, и они вчетвером по наклонному помосту медленно поднимаются вверх, к звёздам.

– А Таисия? – напомнил я.

– Она смотрит им вслед и читает эти стихи.

Шёл одиннадцатый час, но в белёсом безоблачном небе звёзды ещё не выступили. В июне на нашей широте ночи совсем светлые. К вечеру ветер утих, безмолвная чаша водохранилища лежала перед нами. Доносило по неподвижной воде лай собак, и где-то в низовьях высоко стучала моторка.

– Возьму в долг у тестя и тоже куплю дом где-нибудь в этих местах, – сказал Володя.

Он втоптал окурок в плитняковую щебёнку на берегу, и мы пошли спать.

Сергей Носов. Аутентичность

"Надо думать по-русски”, – подумал Стив определённо по-русски. Заодно подумал по-русски, что здесь, на кладбище, русскими словами думается легко, без принуждения. Это потому, наверное, что на чтение про себя – в уме то есть – бессмертных её стихов он настроился загодя – in advance.

Русским, по мнению многих, он владел превосходно.

Где-то далеко затихала электричка, поглощаемая тишиной. Всё замерло и застыло, и, если бы не листья, падавшие один за другим, замерло бы и застыло действительно всё.

Никого не было, ни одного человека; он знал, что в иные дни к этой могиле идут толпами, и благодарил провидение, что сейчас он один. Менее всего хотелось думать о себе, но он не мог не вспомнить вчерашний день: как друзья друзей показывали ему Царское Село и он страдал из-за отсутствия одиночества.

Царскосельские первыми пришли на память – двадцать первого года, со сложным ритмом: “Пятым действием драмы / Веет воздух осенний, / Каждая клумба в парке / Кажется свежей могилой…” – и далее – до конца, как читают молитву, шевеля губами, – прочитал про себя Стив. Этот “воздух осенний”!.. Он дышал им так же сейчас, как она им дышала тогда!.. По крайней мере, он сейчас этому верил.

Он помнил наизусть множество стихотворений Ахматовой. Он мог их декламировать часами. Но что-то случилось тут, он не ожидал этого – случилось нашествие: вслед за первым стали вспоминаться все сразу, без очерёдности, одномоментно, друг друга тесня, давя и калеча. Стив испугался. Он испугался за свою голову и Ахматову в своей голове. Словно были стихи не стихами сейчас, и уж тем более не стихами Ахматовой, а какими-то мозгоклюйными ментальными бесами, посторонними оборотнями, овладевшими формами не принадлежавшего им совершенства. Такого с ним никогда не было. И с ней (у него) – тоже. Его едва не трясло. И всё-таки он взял себя в руки – он приказал себе громко: “Молчать!”, нет: Shut up! – и всё прекратилось.

Воздух осенний. Воздух сосновый. Перенасыщенный здесь кислородом.

Нет, не мигрень.

Вечернее солнце касалось вершин деревьев.

Сердцебиение и частота дыхания приходили в норму.

Спасибо вороне на ветке за то, что молчит.

Просто побыть.

И хорошо, что побыть.

И хорошо.

Хорошо.

Хорошо.

Просто побыть – это очень по-русски. Это быть и не быть, но с кучей нюансов. Побыть – это где-то побыть. Когда-то побыть. С кем-то побыть. Но про “побыть” врут словари. Побыть – это ещё молчать ни о чём. Молчать ни о чём, думать (себе) ни о чём. Русский дзен, постигаемый лишь через опыт. К своим двадцати девяти Стив твёрдо усвоил: между “думать ни о чём” и “ни о чём не думать” – бездна несказанного смысла – great difference, но постичь глубину эту только русские могут. Тайну глагола “побыть” Стиву в годы его кройдонского отрочества поведала бабушка Лора, уроженка города Куйбышева, она же научила способного внука не бояться двойных отрицаний.

Урной с прахом бабушки Лоры заведует дядя Энди в Аккрингтоне. Стив никогда этой урны не видел.

Повернулся на шорох: по опавшим листьям, не боясь ничего, шустрил мимо могилы ёж.

Господи, как хорошо!

Едучи сюда в электричке, Стив питал в себе дерзость прочесть на могиле Ахматовой – и обязательно вслух – свои переводы: два-три на английский. Сейчас эта идея казалась ему дикой.

Он коснулся рукой чугунного креста и негромко сказал:

– Простите.

В посёлок Стив шёл вдоль канавы по левой стороне шоссе. Ему хотелось, чтобы это называлось лесом, – дорожки тут не было: под ногами мох, кочки, корни сосен, черничник. С черникой он в сентябре опоздал, хотя отдельные ягоды ещё попадались. Ягоды черники не столько чёрные, сколько синие, и называть черничник “синичником” было бы намного вернее. К чёрному тут пристрастны. Чёрная речка, чёрные лестницы в Петербурге, чёрный человек, напугавший Есенина. Однако нет черничного цвета, тогда как брусничный имеется. Стив знал: брусничного цвета был фрак Чичикова. Стиву покамест не встречалась брусника.

Он поступил по совести, по-человечески, верно, как нужно, правильно, что приехал и побыл тут по-людски. Было легко на душе, свободно.

Надо было обойти муравейник.

Стив перепрыгнул канаву и вышел один на дорогу.

Одна машина проехала. Стив до сих пор не переставал удивляться, что каждый раз ещё отмечает, что ездят не по той стороне.

Почему-то ни в Европе, ни в Америке ему так не казалось, и только в России почему-то казалось именно так.

Возвращаются со Щучьего, подумал Стив… shchautsyaso-shchuchevo… со Щучьего озера.

Он и скороговорки подчинял языку, мог изловчиться: “Стоит копна с подприкопёночком, а под копной перепёлка с перепелёночком”.

Другая резко затормозила и остановилась шагах в десяти.

– Стив!

Это была Арина. Она вышла из машины и махала ему рукой. Стив её сразу узнал, но что Арина, вспомнил не сразу.

– Ничего себе! Еду и глазам не верю: Стив!.. Ты куда? В город?

– Угу, – отвечал Стив в разговорной манере. – На железнодорожную станцию.

Поцеловались три раза.

– Садись. Мы тоже в город.

Молодой человек лет четырнадцати освобождал рядом с собой от курток и сумок место для Стива, внимая указаниям сидящего на переднем сиденье владельца рыжей бородки. Стив поместился. Арина, сев за руль и повернувшись к Стиву, знакомила: тот, кто с бородкой, был Влад, а это Коля, их сын. О себе Стив услышал, что он “английский поэт и большой знаток русской поэзии” и что Арина с ним познакомилась в Доме писателя на вечере его переводов. И что он тут на месяц всего и скоро назад.

Они же всей семьёй ездили за грибами.

Пожав руки Владу и Коле, Стив поинтересовался:

– На Щучье?

– Не совсем на Щучье, – сказала Арина, пытаясь отогнать от лобового стекла существо, похожее на осу. – На Чёрное.

– На Чёрное?

В том, как Стив отозвался на “чёрное”, было что-то такое, что побудило Колю весомо добавить:

– На Чёрное озеро, за Чёрный ручей.

– Интересно, в Чёрном озере можно купаться? – зачем-то спросил Стив.

– Осень, – сказал Влад, приоткрыв дверь. – Последние часы доживает. – Он проводил взглядом осоподобную муху, наконец изгнанную из машины. – Всё уже, откупались.

– Короче, это в лесу, – сказала Арина, поднимая стекло. – А машину, да, у Щучьего оставили, перед шлагбаумом. Ну а ты, значит, к Ахматовой? Молодец. Что же не позвонил? Мы бы тебя за грибами взяли.

Тронулись.

Стив открыл рот сказать: “Поехали!”, а произнеслось невольно: “Повезло!” – что, впрочем, тоже оказалось кстати.

Арина охотно ответила:

– Конечно, повезло. Трясся бы в электричке.

– Много ли грибов собрали в лесу? – спросил Стив.

На это Коля сказал:

– Три корзины в багажнике.

– Подсосновники? Или больше груздей?

Коля хихикнул.

Арина стрельнула глазами в зеркальце заднего вида:

– Преимущественно лисички. Будку ты, конечно, уже посмотрел? Ну и как – постоял на крыльце?

Муж Влад счёл нужным пояснить:

– Будка – это дача Анны Ахматовой, писательская, она её сама называла будкой.

– Слушай, он лучше тебя знает про будку. Он Ахматову на английский переводит. Он про неё всё знает.

Они въезжали в посёлок.

– Там живут, – сказал Стив. – Я думал, музей. А там забор. Плохо видно.

– Блин! Ты испугался забора? – воскликнула Арина, всплеснув руками и снова схватившись за руль. – Приехал в Комарово и не подошёл к будке Ахматовой? Ну я на вас англичан поражаюсь!

Про англичан Стива задело. Он хотел сказать о надписи, которую прочитал на калитке: “Территория Литфонда. Посторонним вход запрещён”, но промолчал. Влад что-то буркнул невнятное, Арина ему отрывисто ответила, и они стали спорить о чём-то своём – с какой стороны лучше куда-то заехать, с улицы Осипенко или Кудринского переулка. Стив молча глядел в окно. Здешние поэтессы, вероятно, думают, что Стив остерегается их, потому что они будто бы ждут от него перевода на английский их нетленных творений. Так они, вероятно, думают о Стиве. Стив догадывался, что они о нём так, вероятно, думают, но он сам не знал, правы они или нет. Со своей стороны, он не хотел давать им повода так думать о себе и сам понимал, что даёт повод так думать (хотя бы некоторым). Арина повернула в Кудринский переулок.

Честно признаться, Стив не помнил её фамилии, но у него была книжка её стихов, с автографом.

У него уже книг двадцать с автографами, а ведь он здесь всего две недели.

Слева потянулась безукоризненно ровная стена.

– Дача Медведева, говорят, – сказала Арина с наигранной гордостью, но о каком Медведеве говорят, Стив не сообразил.

Повернули направо, к покосившемуся забору, остановились. Этот убогий штакетник с облезлой краской составлял контраст величественной стене “дачи Медведева”, оставшейся теперь позади. Влад выскочил из машины, подбежал к забору и снял с него кольцо из проволоки – забор немного раздвинулся, и Стиву стало понятно, что здесь не столько забор, сколько ворота. Влад поочерёдно развёл створки забора, а иначе ворот, одну он зафиксировал на месте с помощью булыжника, а другую придерживал сам. Арина въехала на территорию. И только сейчас, когда уже въехали, Стив сообразил, куда его привезли – на территорию Литфонда. У него замерло сердце.

Он узнавал эти утлые дачи. Прежде он видел их с другой стороны – с улицы Осипенко. Проехали одну, другую, проехали колодец и остановились прямо перед ахматовской будкой.

– Ну вот, любуйся, – сказала Арина.

Вышли из машины.

– Спасибо, – выдохнул Стив.

Когда часа три назад по пути на кладбище он рассматривал дом из-за ветхого того забора (то бишь со стороны улицы Осипенко), обращала на себя внимание просторная веранда, дом оттуда не казался будкой. Он и отсюда не казался будкой, но не потому, что здесь тоже была веранда – она была небольшая, гораздо меньше, чем та, – а потому, что под “будкой” Стив понимал нечто другое – скорее вытянутое в высоту, чем распространённое по ширине и долготе поверхности. Если дом внешне и напоминал будку, то будку, положенную набок. Будку, положенную набок, с пристройками.

Перед окнами рос куст шиповника. На крыльце лежали жёлтые листья. Между двух сосен была натянута верёвка с бельевыми прищепками. Устройство для умывания, именуемое рукомойником, было приделано к третьей сосне, ближайшей к дому. Под кривоватым дачным столиком, накрытым клеёнкой, Стив заметил ржавый, покорёженный мангал – наверное, очень старый, но вряд ли когда-нибудь принадлежавший Анне Андреевне. Всё говорило о том, что дом и сейчас обитаем.

Арина подошла к столику и стала стряхивать рукой сосновые иголки с клеёнки. Коля, глядя себе под ноги, поплёлся к забору в траву – он хотел найти ещё один гриб. Приближался Влад, закрывший ворота:

– А ведь нет никого! Конец сезона!

– Не кричи, – сказала ему Арина. – Зачем кричать?

– Смотрите, – сказал Влад, понизив голос. – Все дачи пустые. Литфонд, а не могут сторожа нанять. И сколько же она тут жила?

– Достаточно долго, – сказала Арина.

Стив знал точно:

– Десять лет. С пятьдесят шестого по шестьдесят пятый. Последние десять лет жизни.

И тут же поспешно уточнил:

– Десять лет, но не зим.

– Разумеется, – пробормотал Влад. – Это летние дачи.

Сопровождаемый Владом и Ариной, Стив обходил дом посолонь – posolon, по часовой стрелке – clockwise. Он пожирал глазами всё, что видел, любую деталь: окно на чердак, две обитые железом трубы, кривые берёзки и стройные сосны, окружавшие дачу, а также редкие пни – stumps.

– Третье крыльцо, – удивился Стив.

– Запасное, – сказала Арина. – Сейчас в этих домиках по два писателя живут. Каждому по крыльцу, и одно общее. Так у всех.

– Двенадцать писателей на шесть будок, – сосчитал Влад.

– Будка только у Ахматовой, – сказал Стив.

– Да они тут все одинаковые.

– Нет, – настаивал Стив на своём, – только Ахматова называла свой дом будкой. Теперь это историческое название.

Подошёл Коля, он держал гриб:

– А как по-английски “будка”?

– Если говорить kennеl или sentry-box, в данном случае будет неточно. Это всё-таки не собачья будка и не караульная будка… Поэтому я перевожу так: budka.

– А правда, по-английски дача так и будет дача?

– Cottage. Но и dacha тоже есть. Это после Чехова, – сказал Стив.

– Значит, мы обменялись: вы нам коттедж, а мы вам дачу, – заключил Коля.

– Нет, нет. Это не обмен. В Англии не отказались от коттеджей, в России не отказались от дач. Правильно будет: мы поделились.

– Is it a dacha? – обращался Коля в пространство. – No, it is a budka.

Гриб у него был подберёзовиком. Коля сказал:

– Подсосновник.

Помолчали.

– Вообще-то, – сказала Арина, – можем и внутрь зайти, если так уж вам хочется.

Стив не понял:

– Куда?

– Туда. Он ключи рядом с крыльцом прячет. Я знаю.

– Кто прячет ключи?

– Ну, тот, кто арендует эту часть дома.

Стив снова не понял:

– Простите?

Арина наклонила чурбан перед столиком – посмотреть, нет ли ключей под ним. Подвинула дощечку, зачем-то прислонённую к фундаменту.

– По-моему, – сказал Влад, – эта идея не очень хорошая.

– А по-моему, очень хорошая, – и просунула ладонь в щель под крыльцом, к ужасу Стива. – Посмотрим и на место положим.

– Нет, – воскликнул Стив. – Ни в коем случае! Это неправильно! Нельзя!

– Без паники, – сказала Арина, достав мобильник из кармана куртки. – Сергей Анатольевич, наши приветствия! Не сильно отрываю?.. Слушай, мы тут в Комарово рядом с тобой. С нами англичанин, ты, наверное, знаешь… Стив Роут, помнишь, на вечере… Да нет, он Ахматову переводит… Короче, я хочу ему показать… Под окном?.. А где под окном?.. Слева, справа?..

Она протиснулась между столиком и шиповником к стене дома и приподняла с земли край железяки, засыпанной мелкими веточками и сосновыми шишками, – там лежал полиэтиленовый пакетик с ключом.

– Ага! Спасибо! Нашла. Чао!

Сердце Стива сильно забилось. Он и представить себе не мог, что побывает в будке Ахматовой.

– Делов-то, – сказала Арина, открыв дверь. – Милости просим.

Вошли на веранду все четверо. Стив увидел старое дачное кресло, журнальный столик на трёх тонких ножках. У стены стояло в собранном виде то, что называлось, как он знал хорошо, раскладушкой. На кухонной тумбе, похожей на ящик, располагались электрические плитка и чайник. Тщательно вытирая ноги о пупырчатый половичок из жёсткого пластика, Стив разглядел веник, топор и резиновые сапоги, надо полагать, Сергея Анатольевича.

Как видно, веранда одновременно служила кладовкой и кухней.

Направо вела застеклённая дверь – Арина открыла её и посторонилась, приглашая Стива переступить первым порог.

Стив сделал шаг и оказался в комнате.

В комнате Ахматовой.

– Ну, проходи же, Стив, мы тоже хотим.

Но он оцепенел. Очнулся, когда его отодвинули в сторону.

Перед ним была печка-голландка, когда-то она грела Ахматову – Стив сожрал её глазами немедленно; у противоположной стены стояли бок о бок два старых шкафа – Стив сожрал их глазами немедленно; стол у окна – Стив его сожрал, и ещё раз сожрал, и ещё раз глазами сожрал. Странно, что предметы не исчезли, – столь ненасытен и всепоглощающ был взгляд Стива. Арина с опаской следила за гостем.

– Тю-тю, – коснулась его плеча.

– Можно? – спросил Стив сдавленным голосом.

– Можно – что?

– Сесть на стул.

– Да кто ж не даёт?

– За стол.

– Да садись на здоровье.

Стив сел.

Стул был старый, неустойчивый, аутентичный.

Стол был старый, письменный, аутентичный. С выдвижными ящиками. И перед окном.

Стив сидел за столом и смотрел в окно, как смотрела когда-то Ахматова.

За второй дверью – там, по-видимому, коридор (Стив помнил описание этого дома, богатого какими-то чуланчиками и закутками), за второй дверью отец и сын обсуждали рычажки электрораспределительного щита. “Мам, щёлкни выключателем!” Стив слышал, как Арина щёлкала выключателем за его спиной, но свет не зажигался. “Мам, а теперь?” – “Слушайте, оставьте в покое электричество! Ещё светло”.

– Какой ты впечатлительный, Стив.

Он сказал:

– Не представляю.

– Чего же ты не представляешь?

– Они здесь живут и работают.

– А, ты про этих. Так они на разных половинах дома. У Валерия Георгиевича большая веранда, но там печки нет. А у этого веранда маленькая, зато комната с печкой.

– Что же они пишут?

– Прозу пишут. Прозу обыденной жизни. – У неё защебетал телефон птичьими голосами. – Вот, лёгок на помине.

Стив перевёл взгляд с раздёрнутой занавески на деревянный стакан, из которого торчали шариковые ручки – колпачки у них были явно обгрызены.

– Да, вошли, без проблем, спасибо, – говорила Арина. – Чай зелёный? В пакетиках?.. Так ты же электричество отключил… Ладно, разберёмся… По-моему, да… По-моему, очень…. На грани потрясения… Сидит за столом, кайф ловит…. Туалет – это не главное, не переживай… А может, ему переночевать здесь, как думаешь?.. Очень остроумно. – Она вышла на веранду. – Нет, не со мной… Ты дурак?.. У меня, между прочим, муж здесь… И нам ещё грибы дома чистить… Да, спрошу. – Появилась в дверях. – Стив, ты хочешь переночевать здесь?

Стив спросил:

– По-настоящему?

– По-игрушечному. – И в телефон: – Да, хочет. – И Стиву: – Только чистого белья нет. Есть одеяло и подушка.

– Я не буду спать, я буду бодрствовать.

– Он будет бодр… бодрст-во-вать… Зараза, не выговорить!..

– Мам, щёлкни ещё!

Арина протянула свободную руку к выключателю, и свет на сей раз в самом деле включился – прямо над Стивом зажглась подвешенная к потолку лампочка.

Стив боялся поверить в происходящее – to believe in what’s happening. Всё это походило на жестокий розыгрыш. Разговор телефонный между тем продолжался, но теперь Арина ограничивалась короткими ответными репликами, а в основном слушала. По её “ну да”, “о’кей”, “само собой разумеется” Стив догадывался, что даются ей наставления. Отец и сын перемещались по комнате, трогая что-то и передвигая. Они то входили, то неведомо зачем выходили, то в одну дверь, то в другую. Наконец Влад бесцеремонно сел на кровать, покрытую шерстяным одеялом, – на старую деревянную кровать как бы с аутентично лакированными и обшарпанными спинками… у Стива на душе защемило. Но он вспомнил, что кровати у Ахматовой не было здесь, а был здесь, он читал когда-то, матрац на кирпичах, и сразу как-то отлегло.

– Слушай, повтори ему сам, – сказала Арина и передала телефон Стиву.

– Здравствуйте, Стив. Никаких особых правил нет. Пожалуйста, не забудьте завтра перед отъездом положить ключ на место. Не знаю, открыта ли со стороны коридора дверь к соседу, туда заходить нельзя: это чужое. Ночью будет холодно, вы умеете топить печь? Дрова лежат за плитой на общей кухне, вход со стороны коридора. Надеюсь, плиту вы разжигать не будете (Стив тут вспомнил о второй трубе на крыше), её сто лет никто не топил. Что касается печки, Стив, тяга отличная! Будьте осторожны, задвижку уберёте, когда прогорят угли, иначе вы угорите. Вы знаете, что такое задвижка? Вода в колодце отличная, питьевая, но рекомендуется кипятить. Не отпускайте ручку, пока не взяли ведро, иначе ведро полетит вниз и вас ручкой ударит. Сообразите. И что касается еды. Ну там только чай зелёный в шкафчике, и, кажется, всё. Рекомендую сходить в магазин на станцию. Сковородка, кружки там, вилки, ложки и тому подобное – всё на веранде. И да – перед уходом отдёрните занавески, пожалуйста. Это для того, чтобы наркоманы видели, что в комнате нет ничего ценного. На ночь занавески я лично задёргиваю. Но это как вам нравится. Вы же за впечатлениями приехали, не так ли?

– Так! – ответил Стив живо. – Я буду всю ночь работать с Ахматовой!

Магазин закрывался через полчаса.

Стива подкинули. (“Мы тебя подкинем”, – сказала Арина, и Стив подумал, что этот глагол очень правильный: состояние лёгкой подкинутости уже давно располагало Стивом.)

Все торговые точки в Комарово рядом с платформой – здесь попрощались. От грибов к ужину Стив категорически отказался и не захотел слушать, как надо готовить грибы. Уже потемнело порядком. Семья грибников в самом что ни на есть приподнятом настроении отправилась в город, а Стив, слегка обалдевший, смотрел им вслед – как они поворачивают на Привокзальную улицу и уезжают по ней в сторону железнодорожного переезда. Через минуту Стив обнаружил себя у дверей одноэтажного домика с белыми стенами и красной крышей – это был магазин “Продукты”.

Подкинутый Стив тут вспомнил слово “подкидыш”. Как раз про него. Большой комаровский подкидыш. Откроется дверь магазина “Продукты”, выйдет хозяин и крикнет жену, они оглядят Стива-подкидыша, возьмут его под руки и заботливо введут в магазин.

Этого не случилось.

Он смело вошёл в торговый зал магазина “Продукты”, но тут же остановился, чтобы сосредоточиться и понять, чего же он хочет.

Стив был голоден, он с утра ничего не ел, и всё же, несмотря на аппетит, он строго определил себе иметь умеренный ужин. Кроме того, он решил ограничить себя выбором аутентичной еды, отвечающей исключительности обстоятельств.

– Эти огурцы солёные? – спросил Стив, показывая на банку на полке.

– Маринованные, – ответила продавщица.

– А есть ли солёные огурцы?

– Есть квашеная капуста.

– Очень хорошо, – сказал Стив.