Прекраснее, чем когда-либо

Следователь взял пакет, развернул. Внутри лежал браслет. Тонкий, серебряный, с маленьким кулоном в виде сердца. Старая вещь, явно женская, с потускневшей от времени гравировкой на внутренней стороне. Ульяна наклонилась ближе и разобрала слова: «Свете от мамы».

— Света, — прошептала она. — Третья жертва. Та, чья кофта у меня.

— Да. — Виктор Михайлович протянул ей браслет. — Степанов хранил его отдельно. Не в подвале, с банками, а в спальне, в запертой шкатулке, под половицей. Видимо, это было для него особенно ценно. Возможно, это первая вещь, которую он взял у жертвы. Или последняя.

Ульяна взяла браслет. Металл был холодным, гораздо холоднее, чем можно было ожидать от серебра, пролежавшего в доме. Как будто холод шёл не снаружи, а изнутри — из самого металла, из его памяти. Она знала этот холод. Она чувствовала его каждый раз перед тем, как мир проваливался в чужую смерть.

— Я попробую, — сказала она.

Иван тут же оказался рядом. Его ладонь легла на её плечо, и знакомое тепло потекло вниз, к груди, к сердцу, затапливая холод. Она благодарно кивнула и, помедлив лишь секунду, сжала браслет в кулаке.

Мир изменился.

Сначала — комната. Маленькая, светлая. За окном — лето, солнце льётся сквозь занавески, и в его лучах танцуют пылинки. Света сидит у стола и вертит браслет в руках. Она счастлива — это чувствуется в каждом её движении, в лёгкой улыбке, в том, как она поправляет волосы. Она молода, красива, и у неё вся жизнь впереди. Браслет поблёскивает на запястье — тонкий, изящный, с крошечным сердечком, которое качается в такт её движениям.

Потом — темнота.

Та же комната, но теперь перевёрнутая. Стул опрокинут. Занавески сорваны и свисают с карниза рваными полотнищами. Браслет лежит на полу — тускло блестит в лунном свете, и цепочка порвана, как будто его сорвали резким движением. И Света на полу. И плёнка на лице. И руки в перчатках — сильные, спокойные, держат края целлофана.

— Смотри, — голос. Низкий, без интонаций. — Не смей закрывать глаза.

Перчатки. Чёрная кожа, плотно облегающая пальцы.

Рукав форменной куртки. Нашивки. Двуглавый орёл.

Запонка.

И шрам. Тонкий, старый, пересекающий левое запястье.

Выше. К плечу. К шее. К лицу.

Оно всё ещё в тени — плёнка бликует, зеркало искажает, — но она видит больше, чем раньше. Линию челюсти — резкую, словно высеченную из камня. Короткую стрижку, тронутую проседью на висках. Разворот плеч — тот самый, который она видела. Оборвалось.

Ульяна очнулась на руках у Ивана. Он держал её крепко, прижимая к груди, и его дар пульсировал — сильно, почти агрессивно, выжигая остатки чужого страха.

——

Она достала телефон и набрала Карину. Гудок. Второй.

— Карин, послушай. — Ульяна говорила быстро, пока не передумала, прижимая трубку к уху так, что пластик нагрелся от щеки. — Я не могу рассказать подробности, но если что-то пойдёт не так...

— Что? В смысле «не так»? Уля, ты меня пугаешь!

— Просто послушай. У меня есть мама. Она живёт одна. Ты знаешь, мы с ней не всегда ладили, но она моя мама. Если я вдруг пропаду или со мной что-то случится... пожалуйста, позаботься о ней. Навещай. Звони. Она не подпускает к себе людей близко, ты же знаешь её характер, но тебя она знает. Ты — единственная, кому я могу доверять.

— Ульяна, прекрати! Ты говоришь так, будто...

— Карин.

Подруга замолчала. В трубке было слышно только её дыхание — частое, испуганное.

— Я не геройствую, — сказала Ульяна. — Я делаю то, что должна. Так получилось. Так вышло, что я оказалась в центре всего этого, и теперь я не могу просто отойти в сторону. Ты же меня знаешь — я никогда не умела отходить в сторону. И я обещаю тебе: я вернусь. Но если нет... просто будь рядом с ней. Пожалуйста.

Долгая пауза. Такая долгая, что Ульяна подумала — связь прервалась.

А потом Карина сказала — тихо, без обычных шуток и восклицательных знаков:

— Я обещаю. Но ты вернёшься, слышишь? Ты должна. У тебя теперь есть Ваня. И у тебя есть я. И у тебя есть мама, которая, может, и ворчит, но любит тебя — просто по-своему, как умеет. Так что возвращайся.

— Постараюсь.

Ульяна нажала отбой и выдохнула. Иван смотрел на неё.

— Ты готова?

— Нет. — Она покачала головой. — Но это неважно.

───

Вечер наступил быстрее, чем она ожидала. Дождь прекратился, но небо оставалось низким, как старая вата, прижатая к крышам домов. Фонари на набережной зажглись рано, и их свет дрожал в лужах, как расплавленное золото, разбитое на сотни осколков. В воздухе пахло рекой — сыростью, илом, опавшей листвой, — и чем-то ещё, едва уловимым, как запах озона перед грозой.

Машина — тёмно-синий «Форд» — ждала у входа в сквер. За рулём сидел Князев. Ульяна села на заднее сиденье, Иван — рядом с водителем. Когда они обменялись рукопожатием, Иван снова на секунду замер — и снова этот странный взгляд в сторону Ульяны. Она заметила, как напряглись его плечи.

— Всё готово, — сказал Князев. — Мои люди на местах. Ульяна, вы помните инструктаж?

— Помню. Иду по центральной аллее. Музыка в наушниках. Микрофон в воротнике. Не геройствовать. Тянуть время.

— Хорошо. — Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — И помните: он не устоит. Вы — его финал. Он придёт.

Иван вышел из машины первым. Ульяна — за ним. Холодный воздух обжёг лицо. Иван отвёл её в сторону, подальше от машины.

— Что ты чувствуешь от него? — тихо спросила она.

— Трепет. И возбуждение. Сильное. Как будто он ждал этого момента много лет.

— Это может быть адреналин перед операцией.

— Может. — Иван помолчал. — Но этот трепет... Как у...

— Как у кого?

— Не знаю.

Ульяна посмотрела на машину. Князев сидел за рулём, глядя прямо перед собой. Его профиль был резким, неподвижным, как высеченным из камня.

— Мы справимся, — сказала она. — Мы должны.

— Я буду рядом. На расстоянии вытянутой руки. Ты даже не увидишь меня, но я буду там. Каждую секунду. Слышишь?

— Слышу.

— Если он подойдёт ближе чем на метр...

— Ты его убьёшь. Я помню.

— Хорошо.

Она вставила наушники, включила музыку — что-то спокойное, без слов, просто фортепиано. И пошла по аллее в тем