Прекраснее, чем когда-либо

Прекраснее, чем когда-либо

Посвящение

Тем, кто знает:у вещей есть память.Тем, кто заглядывал в зеркало и видел там не только себя.И тем, кто нашёл того,с кем не страшно смотреть в темноту.

ПРОЛОГ. ОТРАЖЕНИЕ

Тело ныло, слушаться отказывались даже кончики пальцев. Голову невозможно было повернуть из-за фиксации. Ноги, руки и голова были крепко стянуты, без возможности двигаться.

Впереди стояло зеркало.

Лицо в нём было чужим, искажённым. Истерзанное тело существа напротив как будто принадлежало не ей. Целлофан обтягивал скулы, нос и губы. Он делал черты плоскими, неживыми, будто лицо с журнальной страницы, которую скомкали и расправили. Пленница мысленно приказывала рукам разорвать плёнку, но пальцы лишь слабо подрагивали. Слёзы скользили по гладкой поверхности, оставляя влажные полосы.

Дышать.

Нужно дышать.

Но плёнка не пускала воздух. Она прилипала к губам, втягивалась в ноздри, запечатывала рот поцелуем смерти. Грудная клетка дёргалась в спазмах, перед глазами плыли цветные круги.

Проходя через предсмертную агонию, она не замечала тёмный силуэт сзади.

Форменная куртка, широкие плечи, руки в перчатках, которые держали края плёнки. Движения были спокойными, почти ласковыми. Так упаковывают хрупкую вещь перед отправкой.

— Смотри, — сказал он. Голос был низким, без интонаций. — Смотри на себя. Ты прекраснее, чем когда-либо. Не смей закрывать глаза.

Она смотрела.

Плёнка запотела изнутри. Последний выдох оставил на целлофане мутное облачко. Глаза в отражении остекленели. Свет в зрачках погас, как перегоревшая лампочка. И в тот же миг что-то изменилось в самом зеркале.

По стеклу прошла рябь.

Словно вода тронула поверхность. Отражение девушки на секунду замерло, а потом медленно, нехотя втянулось в глубину стекла. Не исчезло, а именно втянулось, оставив после себя только тёмный силуэт, впечатанный в зеркальную гладь.

Человек отпустил плёнку и издал вздох удовлетворения. Бездыханное тело осело и больше не сопротивлялось. Он не смотрел на него. Он смотрел в зеркало, где теперь жило её последнее выражение. Выражение ужаса, застывшее стеклянной маской. Он медленно подошёл к зеркалу, смакуя момент. Руки легли ладонями на поверхность. Около минуты он вдыхал только ему слышимый запах. Её запах в зазеркалье.

Насладившись моментом, он достал из кармана осколок. Маленький, с острыми краями. И аккуратно, кончиком ключа, выцарапал на нём цифру:

1

Затем извлёк из внутреннего кармана прядь тёмных волос. Локон был перевязан чёрной ниткой. Он приклеил его к осколку воском от свечи, которую зажёг специально для этого. Воск капнул на стекло, застыл мутной каплей.

Он положил осколок рядом с телом.

Снова обернулся на зеркало.

— Сука! — крикнул он от злости, схватившись за голову. Он упал на колени перед зеркалом, содрогаясь от рыданий. Где-то в глубине стекла застыло лицо девушки.

ГЛАВА 1. КОФТА

Ульяна ненавидела утро.

Не то чтобы она была совой. Скорее, она не любила момент, когда сознание выныривало из сна и сразу натыкалось на список дел. Неписанный, но вечный, как коммунальные платежи. Сегодня список был таким: разобрать новые коробки, отснять мерч для соцсетей, ответить на комментарии, отвезти старые вещи на переработку и отдельным пунктом, который она мысленно подчеркнула жирной красной линией нормально поесть.

Поесть Ульяна любила. Вкусно, основательно, с чувством. Её бабушка говорила: «Хорошая еда — это уважение к себе». Ульяна с этим жила. Вот только времени на уважение к себе хронически не хватало. Поэтому завтрак сегодня снова оказался под вопросом.

Она спустилась с второго этажа в магазин босиком, в растянутой футболке и шортах. Магазин «Второе дыхание» встретил её запахом старой бумаги, ткани и какао. Банка с шоколадным порошком стояла прямо за прилавком. Кофе Ульяна не пила принципиально: от него болел желудок и портилось настроение. Другое дело — какао. Густое, сладкое, с ложкой сахара и щепоткой корицы. Она включила электрический чайник и потянулась за любимой кружкой.

Утро было единственным временем, когда магазин принадлежал только ей. Без покупателей, без продавцов, без случайных прохожих, которые заглядывали просто погреться. Тишина и вещи. Много вещей.

Она оглядела зал. Вчерашние коробки, которые привёз знакомый водитель с городской барахолки, стояли в углу. Три штуки. Девушка взяла канцелярский нож и вскрыла первую.

Платья. Несколько винтажных, с кружевными воротниками. Она пробежалась пальцами по ткани, прикидывая: это на переработку, это на продажу, это отдать. Руки работали быстрее головы. Сказывались годы практики. Она налила кружку, вдохнула сладкий пар и сделала глоток. Жизнь стала чуть терпимее.

Вторая коробка. Джинсы, свитера, старая кожаная сумка. Она задержалась на сумке, покрутила в руках, но отложила. Всё не то.

Третья коробка была набита верхней одеждой. Пальто, куртка, какой-то нелепый плащ с чужого плеча и кофта.

Ульяна вытянула её на свет.

Кофта была хороша. Винтажная, но не старая. Тёмно-вишнёвая, почти чёрная в тенях, с длинным рукавом и мягким воротником-стоечкой. Ткань плотная, но не колючая. Шерсть с добавлением кашемира, определила она на ощупь. Вещь дорогая. Кто-то носил её долго и с любовью.

Она не знала, почему так подумала. Просто иногда вещи рассказывали о себе до того, как она успевала их осмотреть. Ульяна давно заметила за собой эту странность — не дар, скорее чутьё, отточенное годами. Некоторые вещи молчали, даже если она держала их в руках подолгу. Другие начинали «звучать» сразу: не словами, а ощущениями, смутными тенями эмоций, которые когда-то впитались в ткань. Она никогда не придавала этому значения, списывая на интуицию. Боль и страх она раньше не чувствовала ни разу. Только радость, печаль, иногда глухую тоску. И всегда это было похоже на радио, поймавшее чужую волну: обрывками, нечётко, фоном. Пока в её руках не оказалась эта кофта.

Ульяна повесила её на плечики и прицепила бирку с ценой. Шестьсот рублей. Можно было поставить тысячу, но она хотела, чтобы вещь ушла быстро. Такие кофты залёживаются до холодов, а холода были уже здесь.

Она как раз допила напиток и собиралась приступить к съёмке, когда над входной дверью звякнул колокольчик.

— Открыто? — спросил мужской голос.

Ульяна обернулась. На пороге стоял парень. Лет двадцать пять, не больше. Высокий, светлые волосы с заметным золотистым отливом. И костюм. Хороший, дорогой костюм, который сидел так, будто его сшили прямо на нём. На шее, над воротником светлой рубашки, виднелся край татуировки. Смотрелся он в этом антураже как будто неуместно.

Она его помнила. Он заходил несколько раз за последние полгода. Всегда покупал что-то странное: то винтажный пиджак, то шёлковый платок, то старые кожаные перчатки. Расплачивался наличными. Никогда не торговался. И никогда не смотрел в глаза дольше секунды, из-за чего казался высокомерным.

— Открыто, — сказала Ульяна. — Проходите.

Он кивнул и вошёл, сразу направившись к стойке с мужской одеждой. Двигался плавно, почти лениво.

Уля машинально одёрнула футболку. Впрочем, этому покупателю, кажется, было всё равно. Он перебирал вешалки с рубашками, и его пальцы касались ткани с какой-то почти чувственной аккуратностью.

— Что-то конкретное ищете? — спросила она, потому что молчание затянулось и стало неловким.

— Пока не знаю, — ответил он, не оборачиваясь. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. — У вас есть что-то... с историей?

— Здесь у всего есть история, — усмехнулась она. — Это секонд.

— Я имею в виду — что-то, что долго носили. Не новое. То, что помнит владельца.

Ульяна приподняла бровь. Странный запрос. Обычно люди ищут что-то «почти новое» и «без следов носки». А этот, наоборот, хочет вещь с призраками.

— Вон там, — она махнула рукой в сторону дальней стойки, — есть пара старых пиджаков. Одному лет двадцать, не меньше. Шерсть, ручная работа. Хозяин, судя по всему, носил его до дыр.

Парень повернулся. Она впервые поймала его взгляд — серые глаза, светлые и слишком внимательные. Так смотрят не на вещи, а сквозь них.

— Спасибо.

Он подошёл к указанной стойке и начал перебирать пиджаки. Ульяна наблюдала за ним краем глаза, делая вид, что протирает прилавок. Парень не просто смотрел на ткань. Он прикасался к ней так, будто слушал.

— Беру, — сказал он через минуту и положил на прилавок старый серый пиджак.

— Пятьсот.

Он достал бумажник, отсчитал купюры. Руки были тоже в рисунках. Геометрические узоры уходили под манжеты рубашки. Ульяна заметила, что двигается он с той особой пластикой, которую дают годы тренировок, что-то требующее координации и взрывной силы.

— Спасибо, — сказал он, забирая пиджак. — У вас тут... хорошо. Спокойно.

— Спасибо, — машинально ответила Ульяна. — Заходите ещё.

Он кивнул и вышел. Колокольчик звякнул. В магазине снова стало тихо.

Ульяна выдохнула. Странный тип. Вежливый, но от него пробегают мурашки. Она потрясла головой, отгоняя мысли. Дела.

Нужно было отснять мерч. Она обвела взглядом зал, выбирая вещь, и взгляд снова упёрся в вишнёвую кофту.

— Ладно, — сказала она вслух. — Ты и пойдёшь первая.

Ульяна сдёрнула кофту с вешалки и натянула поверх футболки. Ткань легла мягко, обняла плечи. Она машинально отметила: «Сидит как влитая». Подошла к большому зеркалу у стены. Тому самому, старому, в дубовой раме, доставшемуся от прежних хозяев.

Поправила волосы. Включила камеру на телефоне. Приготовилась сделать первый кадр.

И в тот момент, когда её палец коснулся экрана, перед её глазами изменилось изображение.

Сначала она увидела солнце. Низкое, пробивающееся сквозь ветви. Услышала шорох листьев и девичий смех. Лёгкий, почти беззаботный. Она шла по аллее, и на теле была та самая кофта, этот вишнёвый свидетель чужой жизни. Рукава были длинноваты, и девушка натягивала их на пальцы, кутаясь от ветра. Рядом кто-то был. Она не видела кто, но чувствовала тепло чужого плеча.

Парк исчез. Смех оборвался. Ульяна оказалась в тёмной комнате, и тело больше не слушалось. Руки и ноги были стянуты, голова зафиксирована. Впереди стояло зеркало. Чужое, мутное, холодное. В нём отражалось лицо, которое только что смеялось в парке. Теперь оно было искажено ужасом. Плёнка обтягивала скулы, нос, губы.

Ульяна чувствовала, как целлофан запечатывает рот. Как грудная клетка сжимается в спазмах. Как перед глазами плывут круги.

— Смотри на себя, — услышала она низкий голос.

Игла страха вошла в сердце. Чужой, последний, предсмертный страх. Она была жертвой.

Ульяна попыталась закричать, но её голос принадлежал другой. Лёгкие горели. В глазах темнело. Она увидела, как гаснет свет в зрачках отражения. Как по стеклу проходит рябь. Как душа втягивается в зеркало.

И в этот самый миг что-то рвануло её назад.

— Эй! Эй, очнись!

Сильные руки схватили её за плечи. Кофта задралась. Кто-то дёрнул её, вырывая из видения, и Уля закричала. На этот раз своим голосом.

Она открыла глаза. Перед ней было лицо парня. Тот самый «пижон в костюме», который только что купил пиджак. Он держал её за плечи, почти вжимая в зеркало, и его пальцы обжигали даже через ткань.

— Дыши, — сказал он хрипловато. — Давай. Медленно. Вдох.

Она вдохнула.

— Выдох.

Выдохнула.

И только после этого заметила, что её трясёт. Крупной, неконтролируемой дрожью. Заметила, что парень стоит слишком близко, и от его ладоней идёт странное, неестественное тепло, успокаивающее и почти обволакивающее.

— Что... — голос сорвался. — Как вы...

— Я забыл перчатки, — сказал он, не отпуская её плеч. — Вернулся. А ты тут...

Он осёкся, глядя на неё.

— Ты чего-то испугалась, — сказал он тихо. Это был не вопрос.

Ульяна хотела ответить, но не смогла. В горле стоял ком. Она только покачала головой, отстранилась и на негнущихся ногах отошла к прилавку. Стянула кофту, бросила на стул.

— Вам показалось, — сказала она глухо. — Со мной всё в порядке. Просто голова закружилась. Недосып.

Парень не двигался. Он стоял и смотрел на неё всё тем же странным, слишком внимательным взглядом.

— Ты извини, — сказала Ульяна уже твёрже, — я на сегодня закрываюсь. Неважно себя чувствую.

— Я вижу, — ответил он спокойно. — Может, скорую?

— Нет.

— Чаю? У тебя тут есть чай? Кофе?

Она моргнула.

— Что?

— Чай, — повторил он. — Или какао. Горячий. С сахаром. Помогает при шоке.

— Я не в шоке.

— Ты дрожишь.

Ульяна опустила взгляд на свои руки. Пальцы действительно подрагивали, и она поспешно сжала их в кулаки.

— Послушайте, — начала она, — я не знаю, кто вы, и...

— Иван, — улыбнулся парень.

— Иван, — повторила она. — Я ценю заботу, но вам не обязательно...

— Я заварю, — сказал он и, не дожидаясь разрешения, шагнул за прилавок.

Ульяна настолько опешила от такой наглости, что не нашлась с возражениями. Он нашёл банку, высыпал содержимое в кружку и залил водой из еще не остывшего чайника. Двигался спокойно, уверенно, словно был здесь не в первый раз. Через минуту он протянул ей кружку.

— Пей.

Она взяла кружку. Глотнула. Сладкое, горячее и правда помогло. Дрожь немного унялась.

— Спасибо, — сказала она нехотя.

— Не за что.

Он опёрся о прилавок, сложил руки на груди. Молчал.

Ульяна сделала ещё глоток. Молчание становилось невыносимым. Ей хотелось, чтобы он ушёл, и одновременно, чтобы остался. Что-то в его присутствии успокаивало, хотя она не понимала, что именно.

— Ты можешь мне не верить, — сказала она наконец, глядя в кружку. — Я сама себе не верю. Это... это прозвучит как бред.

— Попробуй.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё — без насмешки, без нетерпения. Просто ждал.

— Я видела девушку, — слова давались с трудом. — Не здесь. Где-то ещё. Она гуляла по парку. В этой кофте. Улыбалась. А потом... — Ульяна сглотнула. — Потом она была в комнате. С зеркалом. И кто-то... кто-то её убил. Я чувствовала всё. Как будто это была я.

Она замолчала и приготовилась к тому, что он сейчас начнёт пятиться к выходу, бормоча что-то про скорую или полицию. Но Иван не двинулся с места.

— И что ты теперь? — спросил он.

— Что — я?

— Что будешь делать?

— Ничего, — она пожала плечами. — Это же бред. Такого не бывает.

— А если бывает?

Она не знала, что ответить.

Парень выпрямился и достал из кармана визитку.

— Это мой номер, — сказал он, кладя её на прилавок. — Я владею баром «Эхо», тут недалеко. Если вдруг тебя снова нужно будет спасать от «видений убийств», — усмехнулся он, — или просто нужно будет поговорить... — Он сказал это чуть тише. — Я серьёзно.

Она взяла визитку. «Иван. Бар „Эхо“». Телефон. Ничего лишнего.

— Я скорее всего просто не поела и ударилась головой, — сказала она.

— Я верю, что ты что-то видела, — ответил он. — А что именно, тут уж тебе решать.

Он пошёл к выходу, у двери обернулся.

— И, Ульяна... Я бы на твоём месте пока не трогал эту кофту. Просто на всякий случай.

Колокольчик звякнул. Он ушёл.

Имени своего я ему не называла... кажется. Впрочем, он бывал здесь раньше — мог услышать от Карины или увидеть на табличке с графиком работы.

Магазин опустел. Ульяна стояла с кружкой в руке и смотрела на визитку. Странный тип. Очень странный. Но он помог. Стало лучше.

Взгляд зацепился за кофту.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Напиток остыл. Уля отставила кружку.

Бред. Всё это бред. Ей просто показалось. Переутомление, недосып, низкое давление. Да что угодно! Она никогда не верила в мистику, в экстрасенсов, в духов и прочую чушь. Она продавала старые вещи и перерабатывала текстиль. Вот её реальность.

А ещё у неё были обязательства. И соцсети, в которых нужно было выкладывать новый мерч. И покупатели, которые ждали обновлений. И кофта, которую она собиралась продать.

Весь день она игнорировала этот предмет. А к вечеру не выдержала.

— Да иди ты, — сказала она вслух.

Подошла к вешалке. Сняла кофту. Покрутила в руках. Обычная ткань. Не кусается, не шевелится. Не пытается убить.

— Давай-ка проверим, — пробормотала она. — Если мне показалось, ничего не будет. А если нет... ну, тогда я хотя бы пойму, что не сошла с ума.

Она натянула кофту поверх футболки.

Вдох. Выдох.

Ничего.

Прошло пять секунд. Десять. Она стояла перед зеркалом и видела только себя в тёмно-вишнёвой кофте. Никакого солнца, никакого парка. Никаких убийств.

— Ну вот, — выдохнула она. — Показа...

Солнце. Парк. Шорох листьев. Чужой смех, от которого теплело в груди. А потом темнота, зеркало, плёнка на лице. Ужас, сжимающий горло. Голос. И предсмертная агония, от которой невозможно убежать.

Она очнулась на полу.

Сама. Никто не тряс её за плечи, никто не держал. Не спасал. Просто видение кончилось, и она рухнула, прижимаясь щекой к холодному дощатому полу. Было больно дышать.

Кофта всё ещё была на ней.

Ульяна сдёрнула её так грубо, как только могла. Не жалея ткани, чуть не порвав швы, и отшвырнула в угол. И та упала бесформенной кучей.

Мне. Не. Показалось.

Она сидела на полу и дышала. Просто дышала. Пять минут. Десять. Пока сердце не перестало биться где-то в горле.

Потом встала. Подошла к задней двери. Вышла во внутренний двор. Там стоял мусорный бак. Старый, ржавый, с вечно откинутой крышкой.

Уля вернулась в магазин, подняла кофту с пола. Взяла её брезгливо, двумя пальцами, как дохлую мышь, и вынесла во двор. Бросила. Захлопнула крышку. Вернулась в магазин. Заперла заднюю дверь на ключ. Прислонилась спиной к стене.

Всё. Нет кофты — нет проблемы.

Она заварила чай. Руки дрожали, и порошок просыпался на прилавок. Приняла душ. Съела вчерашние макароны прямо из кастрюли у окна. К вечеру почти убедила себя, что всё в порядке.

Спустилась в магазин выключить свет.

Кофта висела на вешалке у входа. Девушка замерла. Она висела чистая. Без пятен. Без запаха помойки.

Она разозлилась скорее больше, чем испугалась. Схватила кофту, зажигалку и выбежала на задний двор. Кинула это вишнёвое чудовище в мусорный бак и подожгла. Пламя разгорелось быстро. Простояв так пару минут и убедившись, что ничего не осталось, она вернулась в магазин. Выдохнула, повернулась и...

Она снова висела на своём месте. Нетронутая и всё такая же вишнёвая.

Ульяна попятилась. Схватила телефон. А что, собственно, делать? Полиция? И что я скажу? Меня преследует кофта? Она смахнула экран блокировки. Нашла контакт «мама», но не нажала. Точно не вариант. Она и так считает меня сумасшедшей. Карина? Номер подружки шёл следующим... Нет, отвлекать её от отдыха. Она оперлась на стойку, и её взгляд остановился на визитке. Ну, собственно, а что я теряю?

— Алло? — голос был слегка грубоват.

— Иван? Это Ульяна. Ты сегодня утром был в моём магазине. Ты сказал, что я могу к тебе обратиться и я не знаю... то есть я хочу сказать, что... Я выбросила и поджигала её, но она снова здесь... и я не знаю, что делать. А знаешь, я не должна была звонить и вообще... — мямлила она..

— Через десять минут буду у тебя, — сказал он. — Жди.

Ульяна нажала отбой и опустилась на пол, прижавшись спиной к прилавку. На улице темнело. Кофта висела в слабом свете ночника, почти чёрная.

Дело было плохо.

ГЛАВА 2. НОВОСТИ

Магазин тонул в тишине. Ульяна сидела на стуле за прилавком, подобрав под себя ноги, и смотрела на шерстяное чудовище. Кофта висела в паре метров, вишнёвая, неподвижная. Не нападала, не шевелилась, не дышала, конечно же. Просто висела.

Ждать в тишине было невыносимо. Она схватила пульт и включила телевизор, почти беззвучно, просто чтобы видеть на экране какое-то движение. Местный канал, вечерний выпуск новостей. Уля не вслушивалась. Просто смотрела на мелькание картинок, надеясь, что это отвлечёт её от мыслей о том, что она, кажется, сходит с ума.

Колокольчик звякнул.

Девушка подскочила на стуле. Иван стоял на пороге. Его тёмный силуэт в проёме двери еле помещался. За парнем виднелся мокрый от дождя асфальт. Костюм на нём был всё тот же, но теперь пиджак расстёгнут, как и воротник рубашки. Волосы прилипли ко лбу от влаги. Он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь, отрезав звук дождя.

— Ты быстро, — сказала Ульяна вместо приветствия.

— Я был недалеко. — Он обвёл взглядом магазин, задержался на кофте, потом снова посмотрел на неё. — Как ты?

— Паршиво, — честно ответила она. — Но уже в состоянии здраво рассуждать. Спасибо, что пришёл.

— Ты звонила. Я пришёл. Всё логично.

Он подошёл ближе и остановился, опершись бедром о прилавок. Близко, но не вплотную. Ровно на границе личного пространства.

— Расскажи ещё раз, — сказал он. — Всё, что было. Медленно и по порядку.

И она рассказала.

Сначала путалась в словах, но постепенно выстраивая картину заново. Как надела кофту, как увидела солнце и осенний парк, как ощутила чужую радость. Такую чистую эмоцию, что захотелось плакать. Как потом всё исчезло, и она оказалась в тёмной комнате, пристёгнутая, беспомощная, с плёнкой на лице.

— Там было зеркало, — говорила она, глядя в одну точку. — И я видела её лицо. Девушку, которая... ну, ты понимаешь. Молодая, тёмные волосы, длинные. В этой самой кофте. Она была... — Ульяна запнулась, подбирая слово. — Счастливой. Сначала. А потом...

Она подняла взгляд на телевизор, просто чтобы не смотреть на Ивана, пока говорит.

И ахнула.

На экране, который она так и оставила без звука, показывали фотографию. Девушка. Тёмные длинные волосы. Та самая улыбка — чуть смущённая, будто солнце светило в глаза. Та, что смеялась в парке. Та, что натягивала рукава кофты на пальцы. Та самая из видения.

— Это она, — прошептала Ульяна.

Иван проследил за её взглядом. Она не заметила, как он напрягся.

— Сделай громче.

Ульяна нашарила пульт дрожащей рукой и вдавила кнопку громкости. Голос ведущей ворвался в тишину магазина:

— ...третья жертва так называемого «Целлофана» была обнаружена неделю назад. Следствие продолжает поиски серийного убийцы, который, по предварительным данным, выбирает девушек одного типажа. На месте преступления обнаружены характерные для почерка преступника улики...

Кадры сменились. Мелькнул подъезд, опечатанная дверь, люди в форме. Потом на экране появился мужчина. Подтянутый, в форменной куртке, с короткой стрижкой, тронутой проседью. Он стоял перед микрофонами и говорил что-то — ведущая зачитывала закадровый текст, но несколько слов прорвалось:

— ...прилагаем все усилия. Преступник будет найден.

Плашка внизу экрана гласила: «Виктор Михайлович Князев, старший следователь по особо важным делам».

Камера задержалась на его лице. Уверенный взгляд, расправленные плечи, никакой суеты в движениях. Он говорил с журналистами так, будто отдавал приказы. Спокойно, чётко, без тени сомнения. Руки в перчатках. Погоны на плечах. В глазах усталость.

— От этого человека веет уверенностью, — пробормотала она, не отрываясь от экрана.

Ваня промолчал.

Сюжет закончился, ведущая перешла к следующей теме. Ульяна выключила телевизор и в наступившей тишине вдруг усмехнулась.

— «Целлофан», — произнесла она. — Они назвали его «Целлофан».

— Ну да. — Иван приподнял бровь.

— Это убогое прозвище, — она покачала головой. — Серьёзно. Человек убивает девушек, держит в страхе полгорода, а они называют его в честь упаковочного пакета.

— По-моему, неплохо, — пожал плечами Иван. — Коротко, запоминается.

— Конечно, запоминается, — фыркнула Ульяна. — Так и вижу: «Граждане, бойтесь Целлофана!» Звучит как реклама супермаркета.

— Ты смеёшься над прозвищем серийного убийцы, — заметил он. — Это нервное?

— Это адекватная реакция на идиотское название.

Он чуть улыбнулся уголком губ, и Ульяна вдруг поняла, что дышит ровнее. Страх никуда не делся. Он просто отошёл на задний план, заслонённый раздражением и каким-то горьким юмором.

— Слушай, — сказала она, — ты не обязан тут быть и помогать. Я на самом деле вообще не знаю, почему позвонила.

— Ты испугалась, — сказал он уверенно. — Я предложил помощь. Грех не помочь красивой даме в беде, Уль.

Он улыбнулся и подмигнул.

— Я не дама в беде, молодой человек, — произнесла она медленно. — И... я, кажется, не называла своего имени до того, как позвонила. Но ты его знал.

В воздухе повисла короткая, но очень плотная пауза.

Иван выдержал её взгляд.

— Ты права, — сказал он. — Я знал твоё имя и до звонка. Я бывал здесь несколько раз за последние полгода — покупал пиджаки, перчатки, платки. Пару месяцев назад я забыл у тебя перчатки. Вернулся. В магазине была девушка — светлые волосы, кажется. Она звала тебя на прогулку, просила закрыть магазин. Назвала по имени. Я запомнил. А что касается звонка, то у меня определился номер и я сохранил твой телефон ещё тогда, на всякий случай.