Прекраснее, чем когда-либо

— Я знаю Степанова много лет, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, как будто он говорил не с ними, а с самим собой. — С тех пор, как я перевёлся в этот город. Он работает в морге больше двадцати лет. Хороший специалист. Лучший в области, если честно. Добросовестный. Всегда вовремя сдаёт отчёты, всегда точен в деталях. Я никогда не мог к нему придраться по работе.

Он замолчал. Ульяна ждала. Она чувствовала, что сейчас будет сказано что-то важное.

— Но... — продолжил Князев после долгой паузы, — я всегда чувствовал в нём что-то странное. Не мог сформулировать — пытался, но не мог. Это не было похоже на улику или на свидетельство. Скорее на ощущение. Он смотрит на тела не так, как другие патологоанатомы. Другие видят работу, а он видит что-то иное. Особенно когда жертвы — молодые женщины. Он задерживается рядом с ними дольше, чем нужно. Он задаёт вопросы, которые не относятся к делу: как она выглядела при жизни, какую музыку слушала, какой у неё был характер. Как будто... — он запнулся, подбирая слово, — как будто он коллекционирует их. Не тела — личности.

— Почему вы не отстранили его от дела? — спросил Иван.

Князев повернулся от окна и посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что у меня нет оснований. — Он развёл руками. — Ощущения, предчувствия, странные взгляды — этого недостаточно даже для служебной проверки, не то что для отстранения. Если бы я пошёл к начальству и сказал: «Мне кажется, наш патологоанатом странно смотрит на трупы», меня бы подняли на смех. А если бы я отстранил его без доказательств, он бы подал в суд — и выиграл бы. И тогда мы потеряли бы единственного специалиста, который может дать нам хоть какую-то зацепку. Вы понимаете, в каком я положении?

— Понимаем, — сказала Ульяна. — Но теперь у нас есть кое-что конкретное.

Иван выложил на стол копии документов из архива. Увольнение из больницы — не просто «по собственному желанию», а после внутреннего расследования, которое выявило подозрительно высокую смертность. Обвинение в «неподобающем поведении» — то самое, десятилетней давности, которое спустили на тормозах. И главное — совпадение адресов. Все четыре жертвы жили в одном районе. Все четыре посещали одну поликлинику. Ту самую, где когда-то работал Степанов.

Князев просматривал бумаги одну за другой. Ульяна видела, как его лицо меняется. От профессиональной невозмутимости к мрачной сосредоточенности. Он читал медленно, переспрашивал детали, возвращался к предыдущим страницам.

— Этого недостаточно для ареста, — сказал он наконец, откладывая последний лист. — Прямых доказательств нет. Всё косвенное. Хороший адвокат разнесёт это в пух и прах за полчаса.

— Но? — подтолкнул Иван.

— Но этого более чем достаточно для обыска. — Князев снял трубку телефона и набрал номер. — Машину к выезду. Группу из трёх человек. Обыск в рамках расследования дела «Целлофана». Записывайте адрес...

Он положил трубку и посмотрел на них.

— Вы едете со мной. Если Степанов — убийца, вы сэкономили нам недели работы. А если нет... — он сделал паузу, и его лицо стало жёстким, — вы должны увидеть это своими глазами, чтобы у вас не осталось иллюзий.

Они вышли из кабинета и ждали в коридоре, пока Князев отдавал последние распоряжения перед выездом. Ульяна прислонилась к стене и наконец выдохнула. Только сейчас она осознала, насколько была напряжена всё это время.

— Он нас не прогнал, — сказала она тихо. — Серьёзно. Мы пришли с улицы, два гражданских, рассказали ему про патологоанатома, и он не просто выслушал — он собирает группу для обыска. Как это вообще работает?

Иван стоял рядом, засунув руки в карманы джинсов. Он смотрел прямо перед собой, и на его лице было странное выражение. Не вина, но что-то близкое.

— Никак, — ответил он. — Это не работает. По крайней мере, не должно.

Ульяна повернулась к нему.

— Что ты сделал?

— Почему ты думаешь, что я...

— Ваня.

Он вздохнул и провёл рукой по волосам. Потом посмотрел на неё. Прямо, без обычной усмешки.

— Когда мы вошли, я пожал ему руку. И я почувствовал его. Он был... закрыт. Раздражён. Уставлен так, что каждое слово давалось с трудом. Он хотел поскорее от нас избавиться — выпроводить за дверь и забыть. Я почувствовал это очень ясно.

— И?

— И я немного... подтолкнул. Убрал раздражение. Совсем чуть-чуть. Добавил доверия — тоже каплю. Не чтобы он делал то, что я хочу, а чтобы он услышал нас. Чтобы он увидел, что мы не враги и не сумасшедшие. Что мы действительно можем помочь. — Он помолчал. — Его решение — его собственное. Я только убрал помехи. Как радио настраивают: ты не меняешь музыку, ты просто убираешь шум, чтобы её было слышно.

Ульяна молчала. В голове крутилось слишком много мыслей одновременно.

— Ты говорил, что не можешь управлять людьми, — сказала она наконец.

— Я и не могу. Я не заставил его делать то, чего он не хотел. Он сам решил нам помочь. Я просто... облегчил ему это решение. Убрал страх, убрал бюрократическую осторожность, убрал «это не по протоколу». Оставил только полицейского, который хочет поймать убийцу.

— Но это же... — она запнулась. — Это манипуляция.

— Да. — Он не стал отрицать. — Это манипуляция. И я не горжусь этим. Но у нас нет времени на протоколы и на то, чтобы Князев месяц раскачивался. Степанов где-то там, и он знает, что мы его ищем. Если бы я не вмешался, мы бы сейчас сидели в магазине и гадали, что делать дальше. А так у нас есть группа для обыска и полицейский, который на нашей стороне.

Ульяна смотрела на него и не знала, что чувствовать. Всё смешалось в один ком.

— Ты можешь сделать это с кем угодно? — спросила она.

— С большинством людей — да. Но это не безотказно. Если человек настроен категорически против, я не смогу его переубедить. Я не всемогущ, Уля. Я просто умею немного сглаживать углы.

— Ты поэтому приходил в мой магазин полгода? Потому что я была... эмоциональной? И ты мог на мне тренироваться?

— Я приходил, потому что рядом с тобой мне было хорошо, — сказал он тихо. — Потому что твои эмоции — яркие, настоящие, живые. Я не манипулировал тобой. Ни разу. Я просто был рядом. Иногда забирал избыток, когда ты злилась или тревожилась, но это всё. Я никогда не заставлял тебя делать то, чего ты не хотела.

Ульяна помолчала. Потом кивнула. Скорее себе, чем ему.

— Ладно. Пока оставим это. Но когда всё закончится, мы вернёмся к этому разговору.

— Когда всё закончится, я расскажу тебе всё, что ты захочешь знать. Обещаю.

В коридоре появился Князев. Он накинул куртку поверх формы и быстрым шагом направился к выходу.

— Машина ждёт. Выезжаем через пять минут.

Ульяна и Иван переглянулись и пошли за ним.

───

Дом Степанова стоял на окраине, в частном секторе, где улицы носили названия цветов, а заборы давно не красили. Обычный дом — серый, двухэтажный, с палисадником, заросшим сорняками по пояс. Вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, росли кусты сирени — голые, мокрые, с торчащими во все стороны ветвями. Дом выглядел заброшенным, но это впечатление было обманчивым. Кто-то здесь жил. Кто-то, кто не хотел, чтобы его беспокоили.

Князев вышел из машины первым. За ним — трое оперативников в штатском. Иван и Ульяна держались позади, как им велели. Дождь снова начал моросить, и Ульяна подняла воротник куртки.

— Степанов Михаил Валерьевич! — громко произнёс Князев, подходя к двери. — Откройте. У нас постановление на обыск.

Тишина. Только дождь шуршит по листьям сирени. Князев подождал полминуты и кивнул оперативникам. Один из них достал инструменты и за минуту вскрыл замок.

Когда они вошли внутрь, Ульяна поняла, что обычным этот дом не был.

Первое, что она увидела, — зеркала. Десятки зеркал. Они висели на стенах, стояли на полу, лежали на полках, были прислонены к дверным косякам. Большие и маленькие, в тяжёлых резных рамах и без, старинные, с потускневшей амальгамой, и современные, блестящие. В коридоре, в гостиной, в кухне — всюду, куда падал взгляд, были зеркала. Они отражали друг друга, множили пространство, создавали бесконечные коридоры отражений, в которых можно было заблудиться, как в лабиринте. Ульяна видела себя одновременно в десяти поверхностях — бледное лицо, расширенные зрачки, тёмные волосы, мокрые от дождя.

— Господи, — прошептала она.

— Не отходи от меня, — тихо сказал Иван.

Полицейские рассредоточились по дому. Князев лично осматривал гостиную. Методично, как он привык работать, открывая ящики, проверяя полки, заглядывая под мебель. Один из оперативников поднялся на второй этаж. Другой остался в коридоре. Третий открыл дверь в подвал и замер.

— Товарищ полковник! — крикнул он. — Вы должны это увидеть.

Все спустились в подвал. Лестница была узкой и крутой, ступени скрипели под ногами. Внизу пахло сыростью, старым деревом и чем-то сладковатым, что Ульяна не смогла опознать. Подвал был оборудован — здесь явно проводили много времени. Бетонный пол, стеллажи вдоль стен, лампа под потолком, которая зажглась, когда один из оперативников дёрнул за шнур.

На стеллажах стояли стеклянные банки. Десятки банок, выстроенных ровными рядами. И в каждой банке — волосы. Тёмные, длинные, перевязанные чёрными нитками.

Ульяна подошла ближе. Ноги двигались сами собой, хотя всё внутри кричало: не смотри, не приближайся, уходи отсюда. Каждая банка была подписана. Аккуратным, почти каллиграфическим почерком — дата и имя.

«Алина. 12 сентября. Спектрофобия».

«Лена. 28 октября. Клаустрофобия».

«Светлана. 4 ноября. Айхмофобия».

«Елена. 18 ноября. Акрофобия».

И ещё одна банка. Пустая. Без имени. Без даты. Но Ульяна знала, для кого она предназначена. Знала с того самого момента, как переступила порог этого дома.

— Четвёртая жертва, — сказал Князев. Он стоял рядом, и его лицо, обычно такое сдержанное, сейчас выражало едва сдерживаемую ярость. — И ещё одна банка, пустая. Он приготовил её заранее.

— Для пятой, — закончила Ульяна. Её голос звучал странно спокойно, хотя внутри всё дрожало.

В этот момент наверху раздался шум. Кто-то крикнул: «Стоять! Полиция!» — и затопали шаги. Оперативник, который осматривал второй этаж, закричал:

— Он здесь! Уходит через заднюю дверь!

Все бросились наверх. Ульяна и Иван — за ними. В дальнем конце коридора распахнулась задняя дверь, и тёмная фигура метнулась через двор. Степанов. Он был без пальто, в одном свитере, но двигался быстро — слишком быстро для человека его возраста. Он перемахнул через забор и исчез в зарослях на соседнем участке.

— Ушёл через задний двор! — крикнул оперативник.

Князев скомандовал преследование. Двое полицейских бросились за Степановым, но тот знал местность лучше, чем кто-либо. Через несколько минут они вернулись ни с чем — запыхавшиеся, злые, мокрые от дождя.

— Ушёл, — доложил один из них. — Там овраг, а за ним — гаражи. Он знал, куда бежать.

Князев ничего не сказал. Он стоял на заднем крыльце и смотрел в темноту. Его кулаки были сжаты. Ульяна видела, как на скулах заходили желваки.

— Объявляйте в розыск, — приказал он, не оборачиваясь. — Каждый патруль в городе должен получить его фото. Проверить вокзалы, автостанции, все выезды из города. Он не мог уйти далеко.

— Будет сделано, — ответил оперативник и скрылся в доме.

Князев повернулся к Ульяне и Ивану.

— Возвращайтесь в город. Запритесь в своём магазине и никуда не выходите. Я выставлю патруль у вашего дома. Прямо сегодня.

— Спасибо, — сказала Ульяна.

— Не благодарите пока. Мы его ещё не поймали. Но теперь он в розыске. Теперь каждый полицейский в городе знает его в лицо. — Он помрачнел. — Но есть и обратная сторона. Ему нечего терять. Он знает, что его ищут. И он знает, кто его сдал. Будьте осторожны. Очень осторожны.

─── Они вернулись в магазин уже затемно. Иван проверил все замки, все окна — методично, молча, как человек, который привык к опасности. Ульяна сидела за прилавком, обхватив себя руками, и смотрела на тёмную витрину. Дождь барабанил по стеклу, и в этом звуке ей чудились шаги — то приближающиеся, то удаляющиеся, то затихающие, то возникающие снова.

В доме Степанова она увидела достаточно, чтобы не спать несколько ночей. Банки с волосами. Зеркала, в которых отражалась пустота. Подвал, пропахший смертью. И пустая банка, ждущая своего наполнения.

— Четвёртая жертва была в его подвале, — сказала она. — Её волосы. Он хранил их как трофеи. И ещё одна банка... Он приготовил её для следующей. Для пятой.

— Теперь мы знаем наверняка, — ответил Иван. — Это он.

— Но он сбежал. И он знает, где я живу.

Иван ничего не ответил. Да и что тут было говорить? Он подошёл и сел рядом, взял её руку в свою. Его ладонь была тёплой, и Ульяна почувствовала, как по коже разливается знакомое спокойствие. На этот раз она не стала отдёргивать руку. Пусть забирает эмоции. У неё их слишком много.

Ночь тянулась медленно. Часы на стене тикали, отсчитывая минуты. Ветер за окном раскачивал голые ветви, и тени на полу шевелились. Иван остался в магазине, на диване у двери. Ульяна поднялась в спальню только под утро, когда небо начало сереть. Она закрыла глаза, но сон не шёл — перед глазами стояли зеркала Степанова. Десятки зеркал. И в каждом — её отражение.

Ульяна спустилась в магазин. Иван спал, сидя на стуле у двери, — видимо, так и не лёг. Его голова была откинута на спинку, руки скрещены на груди. Даже во сне он выглядел настороженным, готовым в любой момент проснуться.

Она подошла к входной двери, чтобы проверить замок — просто по привычке. И замерла.

На пороге лежал осколок зеркала. Маленький, с острыми краями, блестящий в тусклом утреннем свете. На нём была выцарапана цифра — «4».

Рядом лежал конверт. Обычный белый конверт, без марки, без адреса. Только цифра «4» — та же, что и на осколке.

Ульяна подняла его дрожащими руками. Разорвала.

Внутри был локон. Тёмные, длинные волосы, перевязанные чёрной ниткой. Её волосы. Она узнала их — узнала бы из тысячи. Тот же оттенок, та же длина, та же мягкость.

Она попятилась, прижимая конверт к груди. В висках застучала кровь. Воздух стал густым и холодным, как в том подвале, среди банок с волосами.

И тут она заметила то, чего не видела раньше. На раме окна, выходящего во двор, была царапина. Свежая — тонкая белая полоса на тёмном дереве, какие остаются от лезвия. Замок был цел, но кто-то вскрыл шпингалет снаружи — аккуратно, профессионально, не оставив следов на стекле. Только эта царапина. Только этот локон.

— Ваня! — крикнула она. Голос сорвался на шёпот. — Ваня, проснись!

Иван открыл глаза мгновенно, словно и не спал. Увидел её лицо, увидел конверт в её руках, увидел осколок на пороге — и всё понял без слов. Он встал и подошёл к ней, и она протянула ему свою находку.

— Он был здесь, — сказала Ульяна. — Ночью. Прямо у двери. Смотри. — Она указала на царапину. — Он вскрыл окно. Без взлома. Как профессионал. Пока мы спали, он стоял здесь и...

Она не договорила. Да и не нужно было.

Иван взял осколок и повертел его в руках. Цифра «4». Четвёртая жертва уже была — та самая, на крыше. Эта цифра — не для неё. Или для неё. Или он начал новый отсчёт.

— Он даёт понять, что я следующая, — сказала она. — Теперь охота изменилась. Теперь не мы ищем его — он ищет нас. Вернее, меня. Он знает, где я живу. Он знает, как я выгляжу. Он приходил сюда, пока мы были внутри, и мы даже не проснулись.

Иван отложил осколок и, помедлив лишь мгновение, обнял её. Без слов, без магии, просто обнял — крепко, надёжно, как будто мог закрыть её от всего мира. Она стояла, прижимаясь лицом к его плечу, и чувствовала, как его сердце бьётся ровно и спокойно — в контрасте с её собственным, заходящимся в панике.

— Мы найдём его раньше, — сказал Иван. — Князев объявил его в розыск. Каждый патруль в городе знает его в лицо. У него нет машины, нет денег, ему негде спрятаться. Он не продержится долго.

— Ты сам сказал: ему нечего терять. Человек, которому нечего терять, способен на всё.

— Я знаю. Поэтому сегодня ты не выходишь из дома. Вообще. Магазин закрыт. Я буду здесь, с тобой.

— А как же расследование? Как же Князев?

— Князев справится. У него теперь есть всё, что нужно: улики, банки, зеркала. Он знает, кто убийца. Осталось только поймать его.

Ульяна хотела возразить, но сил не было. Она кивнула и снова прижалась к Ивану.

На улице рассвело окончательно. Пасмурный свет залил магазин, и в этом свете осколок на пороге блестел, как осколок льда. Цифра «4». Предупреждение. Послание. Обещание.

Охота шла полным ходом. И теперь Ульяна знала наверняка: она больше не охотник. Она — добыча.

ГЛАВА 10. ТЕПЛО

Осколок лежал на прилавке.

Маленький, с острыми краями, он поблёскивал в тусклом утреннем свете, и цифра «4», выцарапанная на стекле, казалась насмешкой — холодной, жестокой, почти интимной. Ульяна смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Рядом лежал пустой, разорванный конверт и локон её волос, перевязанный чёрной ниткой. Её волосы. Он был здесь. Он стоял у её двери, пока она спала. Он касался её. Эта мысль была невыносимой, и она повторялась в голове снова и снова, как заезженная пластинка: он был здесь, он был здесь, он был здесь.

За окном моросил дождь. Мелкий, бесконечный. Ей чудилось, что в этом ритме есть что-то нарочитое, что дождь не просто идёт, а что-то скрывает: шаги, дыхание, шёпот. Она сидела на стуле за прилавком, обхватив себя руками, и её била дрожь — мелкая, противная, не от холода, а от ужаса, который поселился где-то в основании позвоночника и не желал уходить.

Иван закрыл дверь на засов, проверил окна, задний вход, снова окна. Она слышала его шаги, методичные, спокойные. Это спокойствие раздражало её больше всего. Не потому что оно было неуместным. Наоборот, потому что оно было именно тем, что ей сейчас требовалось. Якорем. Точкой опоры. Единственным, что удерживало её от истерики.

— Перестань ходить! — Её голос сорвался на крик. — Просто перестань! Ты ходишь и ходишь, как будто это что-то изменит! Он был здесь, Ваня! Здесь! У моей двери! Он трогал мои волосы! Он трогал меня пока я спала! А я ничего не слышала! Ничего!

Она вскочила со стула и начала мерить шагами магазин — точь-в-точь как он минуту назад. Её руки тряслись, голос дрожал, а внутри всё кипело — страх, ярость, бессилие, унижение. Она не могла сидеть на месте. Не могла успокоиться. Не могла думать ни о чём, кроме того, что он приходил, и она была беззащитна.

— Ты понимаешь, что это значит? — Она резко развернулась к Ивану. — Он может прийти снова! Сегодня! Завтра! Когда угодно! Он знает, где я живу! Он знает, как я выгляжу! Он знает всё! А я... я просто сижу здесь и ничего не делаю! Я даже не проснулась, когда он...

— Уля.

— Нет, не «Уля»! Не надо меня успокаивать! Я не хочу успокаиваться! Я хочу... я хочу...

— Что?

— Я не знаю! — Она всплеснула руками. — Я хочу что-нибудь сделать! Разбить что-нибудь! Закричать! Ударить его! Но я не могу, потому что его здесь нет! А ты... ты просто ходишь и проверяешь замки, как будто это поможет!

Иван стоял, прислонившись к прилавку, и смотрел на неё. Спокойно. Терпеливо. Без осуждения. Она ненавидела это его спокойствие. Ненавидела и одновременно мечтала утонуть в нём.

— Ты закончила? — спросил он.

— Нет!

— Тогда продолжай.

— Мне нечего продолжать! — Она остановилась посреди магазина, тяжело дыша. Грудь вздымалась, волосы растрепались, щёки горели. — Я просто... я просто устала. Устала бояться. Устала ждать.

Она замолчала. Тишина в магазине была такой плотной, что её можно было резать ножом. Иван не двигался. Он просто стоял и смотрел на неё. В его взгляде не было ни страха, ни раздражения, ни желания поскорее сбежать. Только внимание. Глубокое, полное, абсолютное. Как будто она была единственным человеком в мире.

— Дай мне руку, — сказал он.

— Зачем?

— Дай. Мне. Руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья. И мир изменился.

Тепло хлынуло в неё — не мягкое, не постепенное, а мощное, всепоглощающее, как волна. Оно поднялось от его ладони вверх, к локтю, к плечу, к груди, затопило всё тело. Дрожь исчезла мгновенно, словно кто-то выключил её одним движением. Паника, только что сжимавшая горло ледяной рукой, отступила, растаяла, растворилась в этом потоке. Ульяна почувствовала, как расслабляются плечи, как распрямляется сведённая спазмом диафрагма, как дыхание становится глубже и ровнее.

Но сегодня что-то было иначе.

Сегодня тепло не просто успокаивало. Оно проникало глубже. Под кожу, под рёбра, куда-то в самое нутро. Оно пульсировало, как сердцебиение, и от этой пульсации по телу разливалась странная, почти болезненная истома. Она чувствовала каждый свой вдох, каждое прикосновение ткани к коже, каждую каплю дождя, барабанящую по стеклу. Все ощущения стали острее, ярче, насыщеннее. И она чувствовала его. Не просто тепло его руки — а его самого. Его присутствие. Его желание. Его эмоции, которые он, кажется, больше не пытался скрывать.

— Что ты делаешь? — прошептала она. Её голос прозвучал ниже обычного — грудной, хрипловатый, чужой.

— Забираю твой страх, — ответил он. Его голос тоже изменился — стал глубже, ниже, и в нём появилась какая-то новая, бархатная интонация.

— Это не просто страх.

— Я знаю.

— Ты забираешь не только страх.

— Я знаю. — Его глаза блеснули в полумраке. — Я забираю всё. И отдаю обратно. Спокойствие. Тепло. И...

— И?

— И то, что ты чувствуешь прямо сейчас.

Она хотела отдёрнуть руку. Правда хотела. Но не могла. Его ладонь держала её запястье — не крепко, но уверенно, — и отпускать не хотелось. Хотелось, наоборот, чтобы он взял её за вторую руку. Чтобы прижал к себе. Чтобы сделал что-то — что угодно, — лишь бы это тепло не прекращалось.

— Ты специально это делаешь, — сказала она.

— Что именно?

— Не притворяйся. Ты используешь свой дар, чтобы я... чтобы я...

— Чтобы ты что? — Он чуть наклонил голову набок, и на его губах заиграла та самая полуулыбка — наглая, обаятельная, невыносимая.

— Чтобы я перестала соображать.

— А ты хочешь соображать?

Она открыла рот, чтобы ответить, и не нашла слов. Потому что нет, она не хотела. Она устала соображать. Она устала быть сильной, собранной, ответственной. Она хотела хоть на минуту перестать думать и просто чувствовать.

— Вот именно, — сказал он, хотя она ничего не произнесла вслух. — Я не добавляю ничего нового. Я просто убираю помехи. Страх. Панику. Всё, что тебе мешает. А то, что ты чувствуешь сейчас, — это ты сама. Без фильтров. Без страха. Без «правильно-неправильно». Просто ты.

Она смотрела на него. Он был прав. Она знала, что он прав. Она действительно хотела его. Хотела давно, с самого начала, с того дня, когда он вошёл в её магазин в своём дурацком костюме. Просто страх мешал. Страх, что это неправильно, что она будет выглядеть смешной. А теперь страха не было. И осталось только желание — чистое, обнажённое, не замутнённое ничем.

— Ты младше, — сказала она. Но это прозвучало не как протест. Скорее как последняя, слабая попытка удержаться за реальность.

— Ты опять про возраст? — Он усмехнулся, но в его глазах по-прежнему была нежность.

— Я всегда про возраст. Это моя любимая тема.

— А моя любимая тема — ты.

— Побегай за кем-то другим.

— Я не хочу бегать. — Он наклонился ближе. — Я хочу женщину, которая разговаривает с пальто, пьёт горячий шоколад с корицей и матерится, когда роняет вешалки.

— И которая старше.

— Которая старше, — согласился он. — Это добавляет пикантности.

— Пикантности? — Она чуть не поперхнулась. — Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. — Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, и тепло продолжало пульсировать между ними — медленно, ритмично, как прибой. — Мне нравится, что ты смотришь на меня сверху вниз. В переносном смысле, потому что в прямом я выше. Мне нравится всё, что с тобой связано.

Она не знала, что ответить. Да и не хотела отвечать. Она хотела, чтобы он продолжал говорить и одновременно чтобы замолчал и поцеловал её. Это противоречие пульсировало в ней вместе с его теплом, и она не знала, сколько ещё сможет выдержать.

Он отпустил её запястье. Она едва не застонала от разочарования — но в следующую секунду его руки легли на её талию. Медленно. Осторожно. Давая ей время отстраниться, если она захочет.

Она не отстранилась.

Его ладони были горячими даже сквозь ткань свитера. Большие пальцы лежали на её тазовых костях, а остальные обхватывали талию — уверенно, но не грубо. Он не притягивал её к себе, просто держал. И ждал.

— Ты чувствуешь мои эмоции прямо сейчас? — спросила она.

— Да.

— И что ты чувствуешь?

— Ты хочешь, чтобы я... — Он сделал паузу.

И он поцеловал её.

Это был не робкий первый поцелуй, не осторожное касание губ. Его руки на её талии сжались крепче, притянули ближе, и она прижалась к нему всем телом. Грудь к груди, живот к животу. Он был твёрдым и горячим, и она чувствовала каждый изгиб его тела сквозь тонкую ткань футболки. Его ладони скользнули вверх по её спине, забираясь под свитер, и прикосновение к обнажённой коже было как удар током. Она выдохнула ему в губы — коротко, прерывисто, — и запустила пальцы в его волосы. Они были мягкими, чуть влажными после дождя, и она сжала их, притягивая его ещё ближе, хотя ближе уже было некуда.