Время жить

– Нет, – ответила она. – Этого мы действительно не могли знать. Мы думали, что Мустанг втрое быстрее вашей машины.

– То-то же. – Я Эмир толкнул ногою сломанную ветку. – А у нас было слишком большое преимущество. И господин Фролов, вероятно, здорово разозлился на нас.

Она засмеялась:

– Конечно, но ненадолго. Ведь нужно уметь и проигрывать. Иначе нельзя было бы жить.

– Разумеется…

Возникла пауза. Саша поглядел на Сергея. Но последний романтик только ухмылялся и подергивал носом, покинув его на произвол судьбы.

Шумели березы. За домом закудахтала курица.

– Чудесная погода, – сказал Саша наконец, чтобы прервать молчание.

– Да, великолепная, – ответила девушка.

– И такая мягкая, – добавил Сергей.

– Просто необычайно мягкая, – завершил Саша. Возникла новая пауза.

Девушка, должно быть, считала нас порядочными кретинами. Но Саша при всех усилиях не мог больше ничего придумать. Сергей начал принюхиваться.

– Шарлотка, – сказал он растроганно. – Кажется, тут подают к картошке еще и шарлотку. Вот это – повезло.

– Несомненно, – подтвердил Саша, мысленно проклиная себя и его.

* * *

Амиран и Фролов вернулись. За эти несколько минут Фролов стал совершенно другим человеком. По всей видимости, он был одним из тех автомобильных маньяков, которые испытывают совершеннейшее блаженство, когда им удается встретить специалиста, с которым можно поговорить.

– Не поужинаем ли мы вместе? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Сергей.

Они вошли в кафе. В дверях Сергей подмигнул Саше, кивнув на девушку:

– А знаешь, ведь она с лихвой искупает утреннюю встречу с танцующей старухой.

Саша пожал плечами:

– Возможно. Но почему это ты предоставил мне одному заикаться?

Он засмеялся:

– Должен же и ты когда-нибудь научиться...

– Не имею никакого желания еще чему-нибудь учиться, – сказал Саша.

Они последовали за остальными. Новая компания уже сидели за столом. Хозяйка кафе подавала баранину и жареную картошку. В качестве вступления она поставила большую бутылку купажированного виски. Фролов оказался говоруном неудержимым, как птица говорун. Чего он только не знал об автомобилях! Когда же он услыхал, что Амирану приходилось участвовать в гонках, его симпатия к Эмиру перешла все границы.

Саша пригляделся к Фролову внимательнее. Он был грузный, рослый, с красным лицом и густыми бровями;

Несколько хвастлив, несколько шумен и, вероятно, добродушен, как люди, которым везет в жизни. Саша мог себе представить, что по вечерам, прежде чем лечь спать, он серьезно, с достоинством и почтением разглядывает себя в зеркало.

Девушка сидела между Сергеем и Сашей.

Она сняла пальто и осталась в сером платье.

На шее у нее была серебристая цепочка с кулоном, напоминавшая знак зодиака. При свете лампы ее шелковистые каштановые волосы отливали янтарем. Очень прямые плечи слегка выгибались вперед, руки узкие, с длинными пальцами казались суховатыми. Большие голубые глаза придавали тонкому и бледному лицу выражение страстности и силы. Она была очень хороша, как Саше показалось, – но для него это не имело значения.

Зато Сергей загорелся.

Он совершенно преобразился. Он извергал фейерверки своих шуток и вместе с Фроловом царил за столом. Саша же сидел молча и только изредка напоминал о своем существовании, передавая тарелку или предлагая сигарету. Да еще чокался с Фроловым. Это он делал довольно часто. Сергей внезапно хлопнул себя по лбу:

– А вискарь! Саша, тащи-ка наш виски, припасенный к дню рождения.

– К дню рождения?

«У кого сегодня день рождения?» —спросила девушка.

– У меня, – ответил Саша. – Меня уже весь день сегодня этим преследуют.

– Преследуют? Значит, вы не хотите, чтобы вас поздравляли?

– Почему же? Поздравления – это совсем другое дело.

– Ну, в таком случае желаю вам всего самого лучшего.

В течение одного мгновения Саша держал ее руку в своей и чувствовал ее теплое пожатие. Потом он вышел, чтобы принести виски. Огромная молчаливая ночь окружала маленькое кафе. Кожаные сиденья их машины были влажны. Саша остановился, глядя на горизонт; там светилось красноватое зарево города. Он охотно задержался бы подольше, но Сергей уже звал его.

Для Фролова виски оказался слишком крепким. Это обнаружилось уже после второго фужера. Качаясь, он выбрался в летнюю веранду. Саша с Сергеем встали и подошли к стойке. Сергей потребовал бутылку джина. – Великолепная девушка, не правда ли?

– спросил он.

– Не знаю, Сергей, – ответил Саша. – Не особенно к ней приглядывался.

Он некоторое время пристально смотрел на друга своими голубыми глазами и потом тряхнул головой:

– И для чего только ты живешь, скажи мне?

– Именно это хотел бы я и сам знать, – ответил Саша. Он засмеялся:

– Ишь, чего захотел. Легко это знание не дается. Но сперва я хочу выведать, какое она имеет отношение к этому толстому кошельку.

Сергей пошел за Фроловом в беседку под открытым небом. Потом они вернулись вдвоем к стойке. Видимо, Сергей получил благоприятные сведения и, в явном восторге Эмира, что дорога свободна, бурно ухаживал за Фроловом.

Они распили вдвоем еще бутылку джина и час спустя уже были на «ты». Сергей, когда он бывал хорошо настроен, умел так увлекать окружающих, что ему нельзя было ни в чем отказать. Да он и сам тогда не мог себе ни в чем отказать. Теперь он полностью завладел Фроловым, и вскоре оба, сидя в беседке, распевали солдатские песни. А про девушку последний романтик тем временем совершенно забыл.

* * *

Они остались втроем в зале кафе. Внезапно наступила тишина. Мерно тикали настенные советские часы. Хозяйка убирала стойку и по-матерински поглядывала на компанию.

У домашнего камина растянулась собака. Время от времени она лаяла со сна, – тихо, визгливо и жалобно. За окном шурша скользил ветер. Его заглушали обрывки солдатских песен, и Саше казалось, что маленькая комнатка кафе вместе с ними подымается ввысь и, покачиваясь, плывет сквозь ночь, сквозь годы, сквозь множество воспоминаний.

Было какое-то странное настроение. Словно время остановилось; оно уже не было рекой Волгой, вытекающей из мрака и впадающей в мрак, – оно стало морем, в котором безмолвно отражалась жизнь. Саша поднял свой бокал. В нем поблескивал виски. Он вспомнил записку, которую составлял с утра в мастерской. Тогда ему было немного грустно. Сейчас всё прошло. Ему было всё безразлично, – живи, пока жив.

Он посмотрел на Амирана. Тот говорил с девушкой, Саша слушал, но не различал слов.

Саша почувствовал мягкое озарение первого хмеля, согревающего кровь, которое он любил потому, что в его свете всё неопределенное, неизвестное, кажется таинственным приключением.

В саду Сергей и Фролов пели песню о десантнике в Пашутинском лесу.

Рядом с ним звучал голос незнакомой девушки; она говорила тихо и медленно, низким, волнующим, чуть звонким голосом. Он допил свой бокал.

Вернулись Сергей и Фролов. Они несколько протрезвели на свежем воздухе. Все стали собираться. Саша подал девушке пальто. Она стояла перед ним, плавно расправляя плечи, откинув голову назад, чуть приоткрыв рот в улыбке, которая никому не предназначалась и была направлена куда-то в потолок. На мгновенье Саша опустил пальто. Как же это он ничего не замечал всё время? Неужели он спал? Внезапно он понял восторг Сергея.

Она слегка повернулась ко нему и поглядела вопросительно. Саша снова быстро поднял пальто и посмотрел на Фролова, который стоял у стола, всё еще пурпурно-красный и с несколько остекленевшим взглядом.

– Вы полагаете, он сможет вести машину? – спросил Саша.

– Надеюсь.

Он всё еще оглядывал её:

– Если в нем нельзя быть уверенным, один из нас мог бы поехать с вами.

Она достала тоналку и открыла ее.

– Обойдется, – сказала она. – Он даже лучше водит после выпивки.

– Лучше и, вероятно, неосторожнее, – возразил Саша. Она смотрела на него поверх своего маленького зеркальца, плавно нанося длинными пальчиками тоналку.

– Надеюсь, всё будет благополучно, – сказал Саша. Его опасения были очень преувеличены, потому что Фролов держался достаточно хорошо. Но ему хотелось что-то предпринять, чтобы она еще не уходила.

– Вы разрешите мне завтра написать вам, чтобы узнать, всё ли в порядке? – спросил Саша.

Она ответила не сразу.

– Ведь мы несем известную ответственность, раз уж затеяли эту выпивку, – продолжал он, – из особенности я со своим днем рождением.

Она засмеялась:

– Ну что же, пожалуйста, – мой телеграмм канал, там найдете доступ что бы мне написать, протягивая смартфон, на котором высветился qr -код.

Как только друзья вышли, Саша сразу же сохранил ее контакт с канала. Они поглядели, как Фролов отъехал, и выпили еще по рюмке на прощанье. Потом запустили своего «Зубило». Он понесся сквозь легкий июльский туман. Они дышали учащенно, город двигался навстречу, сверкая и колеблясь, и, словно ярко освещенный пестрый корабль, в волнах тумана возник Паб «Псы». Они поставили «Зубило» на якорь. Жидким золотом тек виски, джин сверкал, как аквамарин, а абсент был воплощением самой жизни.

В железной неподвижности восседали они на высоких табуретах у стойки, вокруг них плескалась музыка, и бытие было светлым и мощным;

Оно наполняло их новой силой, забывалась безнадежность убогих меблированных комнат, ожидающих друзей, и всё отчаянье их существования. Стойка бара была капитанским мостиком на корабле жизни, и они, шумя, неслись навстречу будущему.

* * *

На следующий день было воскресенье. Саша спал долго и проснулся только когда солнце осветило его постель. Быстро вскочив, он распахнул окно. День был свеж и прозрачно ясен. Он поставил турку на плиту и стал искать коробку с кофе.

Его хозяйка – Оксана Николаевна– разрешала ему варить кофе в студии.

Сама она варила слишком жидкий. Ему он не годился, особенно наутро после выпивки. Вот уже два года, как он жил в студии Оксаны Николаевны, жившей напротив и часто навещавшая его. Ему нравилась улица. Здесь всегда что-нибудь происходило, потому что вблизи друг от друга расположились Московский зоопарк, Ресторан «Sabor de la Vida» и Авиапарк. К тому же, перед его домом находилось старое кладбище, на котором уже давно никого не хоронили. Там было много деревьев, как в парке, и в тихие ночи могло показаться, что живешь за городом. Но тишина наступала поздно, потому что рядом с кладбищем была шумная улица 1905 года.

Для Оксаны Николаевны соседство кладбища было на руку. Ссылаясь на хороший воздух и приятный вид, она требовала более высокую плату.

Каждый раз она говорила одно и то же: «Вы только подумайте, друзья, какое местоположение!»

Одевался Саша медленно. Это позволяло ему ощутить воскресенье.

Он умылся, побродил по комнате, прочел новости в смартфоне, заварил кофе и, стоя у окна, смотрел, как поливают улицу, слушал пение птиц на высоких кладбищенских деревьях.

Он выбрал рубашку и носки, и выбирал так долго, словно у него их было в двести раз больше, чем на самом деле. Насвистывая, он опорожнил свои карманы: банковские карты, перочинный нож, ключи, сигареты… вдруг вчерашняя записка с номером телефона и именем девушки. Аксинья Алексеевна. Странное имя – Аксинья. Он положил записку на стол. Неужели это было только вчера? Каким давним это теперь казалось, – почти забытым в жемчужно-сером чаду опьянения. Как странно всё-таки получается: когда пьешь, очень быстро сосредоточиваешься, но зато от вечера до утра возникают такие интервалы, которые длятся словно годы.

Он сунул записку под стопку книг. Позвонить или написать? Пожалуй… А пожалуй, не стоит. Ведь на следующий день всё выглядит совсем по-другому, не так, как представлялось накануне вечером. В конце концов он был вполне удовлетворен своим положением. Последние годы его жизни были достаточно суматошливыми. «Только не принимать ничего близко к сердцу, – говорил Амиран. – Ведь то, что примешь, хочешь удержать. А удержать нельзя ничего».

В это мгновенье в соседней комнате начался обычный воскресный утренний скандал. Саша искал кепку, которую, видимо, забыл где-то накануне вечером, и поневоле некоторое время прислушивался. Там неистово нападали друг на друга супруги Ивановы. Они уже пять лет жили здесь в маленькой комнате. Это были неплохие люди. Если бы у них была трехкомнатная квартира с кухней, в которой жена хозяйничала бы, да к тому же был бы еще и ребенок, их брак, вероятно, был бы счастливым. Но на квартиру нужны деньги. И кто может себе позволить иметь ребенка в такое беспокойное время. Вот они и теснились вдвоем; жена стала истеричной, а муж всё время жил в постоянном страхе. Он боялся потерять работу, для него это был бы конец. Иванову было сорок пять лет. Окажись он безработным, никто не дал бы ему нового места, а это означало беспросветную нужду. Раньше люди опускались постепенно, и всегда еще могла найтись возможность вновь подняться, теперь за каждым увольнением зияла пропасть вечной безработицы, ну или бесперспективное курьерство с утра до ночи.

Саша хотел было тихо уйти, но раздался стук, и, спотыкаясь, вошел Иванов. Он свалился на стул:

– Я этого больше не вынесу.

Он был, по сути, добрый человек, с покатыми плечами и маленькими усиками.

Скромный, добросовестный работяга. Но именно таким теперь приходилось особенно трудно.

Да, пожалуй, таким всегда приходится труднее всех. Скромность и добросовестность вознаграждаются только в романах. В жизни их используют, а потом отшвыривают в сторону.

Иванов поднял руки:

– Подумайте только, опять у нас уволили двоих. Следующий на очереди я, вот увидите, я!

В таком страхе он жил постоянно от первого числа одного месяца до первого числа другого. Саша налил ему рюмку водки. Он дрожал всем телом. В один прекрасный день он свалится, – это было очевидно. Больше он уже ни о чем не мог говорить.

– И всё время эти упреки… – прошептал он. Вероятно, жена упрекала его в том, что он испортил ей жизнь. Это была женщина сорока двух лет, несколько рыхлая, отцветшая, но, разумеется, не так опустившаяся, как муж. Ее угнетал страх приближающейся старости. Вмешиваться было бесцельно.

– Послушайте, Иванов, – сказал Саша.

– Оставайтесь у меня сколько хотите. Мне нужно уйти. В холодильнике стоит коньяк, может быть, он вам больше понравится. Вот виски. Вот пульт от телевизора. А потом, знаете что? Уйдите вечером с женой из этого логова. Ну, сходите хотя бы в кино. Это обойдется вам не дороже, чем два часа в интернет-кафе. Но зато больше удовольствия. Сегодня главное: уметь забывать! И не раздумывать! – Саша похлопал его по плечу, испытывая что-то вроде угрызения совести. Впрочем, кино всегда годится. Там каждый может помечтать.

* * *

Дверь в соседнюю квартиру была распахнута. Слышались рыдания жены. Саша пошел по коридору. Следующая дверь была приоткрыта. Там подслушивали. Оттуда струился густой запах косметики. Это была комната Анастасии Калашниковой – личной секретарши. Она одевалась слишком элегантно для своей зарплаты, но один раз в неделю шеф диктовал ей до утра. И тогда на следующий день у нее, бывало, очень плохое настроение. Зато каждый вечер она ходила в кафе и кабаки- рестораны. Она говорила, что если не танцевать, то и жить не захочется. У нее было двое друзей. Один любил ее и приносил ей цветы. Другого любила она и давала ему деньги.

Рядом с ней жил Павел Б – русский голубоглазый мужчина, статист на киносъемках, наемный партнер для танцев, Фрукт с седыми висками. Он замечательно играл на гитаре. Каждый вечер он молился Казанской божьей матери, выпрашивая должность методиста в большом кино.

А когда напивался, становился слезлив. Следующая дверь – студия Наталии, медицинской сестры в приюте для грудных детей. Ей было пятьдесят лет. Муж погиб на СВО. Двое детей умерли в 2026 году от голода. У нее была пестрая кошка. Единственное ее достояние.

Рядом с ней – Антипов, казначей на пенсии. Секретарь профкома Единой России. Живая коллекция алкогольных бутылок, и ничего больше. Счастливый человек.

В последнюю дверь Саша постучал.

– Ну, Гриша, – спросил Саша, – всё еще ничего нового?

Гриша Балконский покачал головой. Он был студентом второго курса. Для того чтобы прослушать два курса, он два года работал на шахте. Но деньги, которые скопил тогда, были почти полностью израсходованы, оставалось еще месяца на два. Вернуться на шахту он не мог – теперь там было слишком много безработных горняков. Он тщетно пытался получить хоть какую-нибудь работу. В течение одной недели он распространял рекламные листовки мебельной фабрики. Но фабрика обанкротилась. Вскоре он стал вело-курьером и облегченно вздохнул.

Но три дня спустя на рассвете его остановили два парня в форменных фуражках, отняли велосипед, отняли терма-сумку и заявили, чтобы он не смел больше покушаться на чужую работу, к которой не имеет отношения. У них достаточно своих безработных.

Всё же на следующее утро он вышел опять, хотя ему пришлось оплатить терма-сумку Яндекса.

Его сшиб какой-то велосипедист. Продукты полетели в грязь. Это обошлось ему еще в две тысячи. Он пошел в третий раз и вернулся в изорванном костюме и с разбитым лицом. Тогда он сдался. Отчаявшись, Гриша сидел теперь целыми днями в своей комнате и зубрил как сумасшедший, словно это имело какой-то смысл. Ел он один раз в день. А между тем было совершенно безразлично – закончит он курс или нет. Даже сдав экзамены, он мог рассчитывать на работу не раньше, чем через десять лет.

Саша сунул ему пачку сигарет:

– Плюнь ты на это дело, Гриша. Я тоже плюнул в свое время на инженерию. Ведь сможешь потом, когда захочешь, начать снова.

Он покачал головой:

– Нет, после шахты я убедился: если не заниматься каждый день, то полностью выбиваешься из колеи; нет, во второй раз мне уж не осилить.

Саша смотрел на бледное лицо с торчащими ушами, близорукие глаза, щуплую фигуру с впалой грудью. Эх, проклятье!

– Ну, будь здоров, Гришаня. – Саша вспомнил: родителей у него уж тоже нет.

Кухня. На стенке чучело – голова дикого кабана, – наследство, оставленное покойным отцом. Рядом в прихожей проводной телефон. Полумрак. Пахнет газом и плохим жиром. Входная дверь со множеством визитных карточек у звонка. Среди них и Сашина.

– «Александр, ведущий инженер технадзор. Два долгих звонка». Она пожелтела и загрязнилась. Технадзор… Видите ли каков! Давно это было. И он спустился по лестнице в кафе - ресторан «Sabor de la Vida»

* * *

Ресторан представлял собой большой, темный, прокуренный, длинный, как кишка, зал со множеством боковых мест. Впереди, возле стойки, стояло пианино. Оно было расстроенно, несколько струн лопнуло, и на многих клавишах недоставало костяных пластинок; но он любил этот славный заслуженный музыкальный ящик. Целый год его жизни был связан с ним, когда он работал здесь инженером по ремонту помещений.

В боковых комнатах кафе проводили свои собрания торговцы биткоинов; иногда там собирались владельцы бизнес такси и управляющие таксопарками. У входа в зал сидели проститутки.

В рестике было пусто. Один лишь официант Артём стоял у стойки. Он спросил:

– Как обычно?

Саша кивнул. Он принес ему стакан виски пополам с коллой. Саша сел к столику и, ни о чем не думая, уставился в пространство. В окно падал косой луч солнца. Он освещал бутылки на полках. Просеке сверкало как рубин.

Артём полоскал стаканы. Хозяйская кошка сидела на пианино и мурлыкала. Саша медленно выкурил сигарету. Здешний воздух нагонял сонливость. Своеобразный голос был вчера у этой девушки. Низкий, чуть резкий, почти тонкий и всё же ласковый.

– Дай-ка мне посмотреть телевизор, Артём, – сказал Саша.

Скрипнула дверь. Вошла Настя, кладбищенская проститутка, по прозвищу «Мамошка». Ее прозвали так за исключительную выносливость. Настя попросила чашку шоколада. Это она позволяла себе каждое воскресное утро; потом она отправлялась в Строгино навестить своего ребенка.

– Здорово, Александр!

– Здорово, Настюх, как поживает маленькая?

– Вот поеду, погляжу. Видишь, что я ей везу? Она развернула пакет, в котором лежала краснощекая кукла, и надавила ей на живот. «Ма-ма» – пропищала кукла. Настя сияла.

– Великолепно, – сказал Саша.

– Погляди-ка. – Она положила куклу. Щелкнув, захлопнулись веки.

– Изумительно, Настя.

Она была удовлетворена и снова упаковала куклу:

– Да, ты смыслишь в этих делах, Александр Ты еще будешь хорошим мужем.

– Ну вот еще! – усомнился он.

Настя была очень привязана к своему ребенку. Несколько месяцев тому назад, пока девочка не умела еще ходить, она держала ее при себе, в своей комнате. Это удавалось, несмотря на Настино ремесло, потому что рядом был небольшой чулан. Когда она по вечерам приводила кавалера, то под каким-нибудь предлогом просила его немного подождать, забегала в комнату, быстро задвигала коляску с ребенком в чулан, запирала ее там и впускала гостя. Но в декабре малышку приходилось слишком часто передвигать из теплой комнаты: в неотапливаемый чулан. Она простудилась, часто плакала и как раз в то время, когда Настя принимала посетителей. Тогда ей пришлось расстаться с дочерью, как ни тяжело это было. Настя устроила ее в очень дорогой приют. Там она считалась почтенной вдовой. В противном случае ребенка, разумеется, не приняли бы.

Настя поднялась:

– Так ты придешь в пятницу?

Саша кивнул.

Она поглядела на него:

– Ты ведь знаешь, в чем дело?

– Разумеется.

Он не имел ни малейшего представления, о чем идет речь, но не хотелось спрашивать. К этому он приучил себя за тот год, что был здесь инженером. Так было удобнее. Это было так же обычно, как и его обращение на «ты» со всеми девицами. Иначе просто нельзя было.

– Будь здоров, Саша.

– Будь здорова, Настя.

Он посидел еще немного. Но в этот раз что-то не клеилось, не возникал, как обычно, тот сонливый покой, ради которого он по воскресеньям заходил отдохнуть в «Sabor de la Vida». Он выпил еще стакан виски, погладил кошку и ушел.

Весь день он слонялся без толку. Не зная, что предпринять, нигде подолгу не задерживался. К вечеру пошел в мастерскую. Амиран был там. Он возился с кадиллаком. Они купили его недавно по дешевке, как старье. А теперь основательно отремонтировали, и Амиран как раз наводил последний глянец. В этом был деловой расчет. Они надеялись хорошенько на нем заработать. Правда, Саша сомневался, что это им удастся. В трудные времена люди предпочитают покупать маленькие машины, а не такой корабль.

– Нет, Эмир, мы не сбудем его с рук, – сказал Саша. Но Амиран был уверен.

– Это средние машины нельзя сбыть с рук, – заявил он. – Покупают дешевые и самые дорогие. Всегда есть люди, у которых водятся деньги. Либо такие, что хотят казаться богатыми.

– Где Сергей? – спросил Саша.

– На каком-то мероприятии встречи блогеров.

– С ума он сошел. Что ему там нужно?

Амиран засмеялся:

– Да этого он и сам не знает. Скорей всего, лето у него в крови бродит. Тогда ему обычно нужно что-нибудь новенькое.

– Возможно, – сказал Саша. – Давай я тебе помогу.

Они возились, пока не стемнело.

– Ну, хватит, – сказал Амиран.

Они умылись.

– А знаешь, что у меня здесь? – спросил Эмир, похлопывая по бумажнику.

– Ну?

– Два билета на бокс. Не пойдешь ли ты со мной?

Саша колебался. Он удивленно посмотрел на него:

– Поветкин дерется с Ковалевым. Будет хороший бой.

– Возьми с собой Сергея, – предложил Саша, и сам себе показался смешным Эмиру, что отказывается. Но ему не хотелось идти, хотя он и не знал, почему.

– У тебя на вечер что-нибудь намечено? – спросил он,

– Нет.

Он поглядел на Саню.

– Пойду домой, – сказал Саша. – Буду писать письма и тому подобное. Нужно же когда-нибудь и этим заняться.

– Ты заболел? – спросил он озабоченно.

– Да что ты, ничуть. Вероятно, и у меня лето в крови бродит.

– Ну ладно, как хочешь.

Саша побрел домой. Но, сидя в своей комнате, по-прежнему не знал, чем же заняться. Нерешительно походил взад и вперед. Теперь уже не понимал, почему его, собственно, потянуло домой. Наконец вышел в коридор, чтобы навестить Гришу, и столкнулся с Оксаной Николаевной.

– Вот как, – изумленно спросила она, – вы здесь?

– Не решаясь опровергать, – ответил он несколько раздраженно. Она покачала головой в седых буклях:

– Не гуляете? Воистину, чудеса.

У Гриши он пробыл недолго. Через четверть часа вернулся к себе. Подумал – не выпить ли? Но не хотелось. Сел к окну и стал смотреть на улицу.

Сумерки раскинулись над кладбищем крыльями летучей мыши. Небо за зоопарком было зеленым, как неспелое яблоко. Зажглись фонари, но темнота еще не наступила, и казалось, что они зябнут. Порылся в книгах, потом достал записку с номером телефона, выписанному с телеграмм канала. В конце концов, почему бы не позвонить? Ведь я почти обещал. Впрочем, может быть, ее сейчас и дома нет.