Российский колокол № 1 (54) 2026

А потом подумал: попадётся парочка заградотряду, те допросят с пристрастием, они и выложат – военный их отпустил. И придут тогда за мной. Оба вполне могли и подсадными быть, и шпионами – такое тоже бывало. Приказ-то я не выполнил! Надо было пристрелить их к чёртовой матери! В заградотрядах отпетые головорезы служили, ой-ёй-ёй! Их потом тоже демобилизовали, по домам распустили… Кто в милицию пошёл, а кто – наоборот… Между ними порой такие битвы бывали – будь здоров! Их после в одну больницу свозили, они и там продолжали…

В комнату ворвалась разгневанная бабушка:

– Замолчи! Сколько можно? С ума сошёл? Зачем ты мальцу всё это рассказываешь?

– А кто ему скажет правду? Забыла, как тебя в Малаховке в сорок шестом чуть не убили за какие-то паршивенькие часики и рубль с мелочью? У любого дела есть изнанка, и замалчивать её преступно. А им на стадионах ряженых дурней показывают. Да ещё и по всем каналам, да так красочно, так счастливо про войну. Спроси его, ему, небось, на фронт хочется. Побеждать. И молчат, не говорят, что воевать – тяжёлый труд. Труд! Тяжёлый! Круглосуточно! Который без знаний и навыков очень быстро заканчивается братской могилой.

А что они видят? На экране наши, даже умирающие и убитые, – красивые, румяные, а живые – весёлые, ловкие, симпатичные. Там подвиги, девки с завивкой на все вкусы, любовь. И враги у них киношные: сигареты курят и коньяк пьют – прям напиток негодяев. А в конце, к великой радости зрителя, помирают в корчах. В каждом их штабе наш разведчик служит обязательно. А то, что он, чтобы не спалиться, должен ещё и штабную работу исполнять, то есть на немцев работать, с нами воевать, – про то молчок. В кино фрицы, получается, только в окопах сидели, а русские им в ставках все четыре года карты путали? Так, что ли? В наших фашисты стреляют, как водой из шланга поливают, и не попадают, а мы их одиночными кладём и так и сяк, пачками. Патроны в обоймах у советских никогда не кончаются.

Только вот что делать с ямами три на три у медсанбатов, куда вёдрами сносили ампутированные руки и ноги, и кладбищами при эвакопунктах для скончавшихся от ран и травм? И тех, кто умер в очереди?

Они думают, что воспитывают своими красивыми байками? Убеждают, что восстанавливают историческую истину? Замалчивая правду и грязь человеческую, только путают, мутят историю, морочат, вредят. Победили мы их, ура! Договаривайте уж тогда всё: про то, как героев наших раненых и искалеченных родная власть потом из городов вытолкала, чтоб они здоровым гражданам и гражданкам с детьми увечьями и язвами глаза не кололи.

Помнишь, в пятьдесят первом «самовары Сталина» с улиц и рынков вдруг все исчезли?

Куда фронтовиков-инвалидов свезли? В какие райские кущи? Задумка-то правильная была, заслужили они заботу и уход, да вот исполнили всё – как в душу плюнули. Поэтому молчок? Оттого что «некрасиво»?

Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».

Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.

Перевяжи под пулями, а потом, не поднимая головы, дотащи как хочешь бойца с оружием до своих траншей. Бог в помощь, если раненый без сознания, а то орущего, обосравшегося, на плащ-палатке, на ватнике, за подмышку, за ремень. По снегу – одно дело, а по болоту, по пашне, по кустам? Вытащишь восемьдесят живых – орден тебе Ленина. Обязательно только, как в приказе 281 от сорок первого указано, с винтовкой или ручным пулемётом. Мёртвые не в счёт. Знаю, о чём говорю, – самому довелось, когда нашу атаку кинули в стык их частей, а разведка купилась, и немец всех наступавших подчистую положил. В торфяник. Ровно столько, сколько встало. Санитарок нет – санитарки повыбиты, и окопы наши пустые. Прибежали в эвакопункт перепуганные штабные, приказали живых собрать, потому что курсантов туда бросили, детей высоких командиров. И мы пошли – весь световой день таскали. Услышал, нашёл, «потерпи, браток», стянул в воронку, если она рядом и без болотной жижи, жгут, перевязка, тащишь и чувствуешь: совсем неподъёмный стал парень, пульса нет, значит, отошёл, отмучился. Винтовку, медальон, если есть, забрал, погибшему глаза закрыл и назад. Снова головой вертишь, смотришь, ветерок нюхаешь: кровь, пока не запеклась, пахнет. Окликаешь тихонько, слушаешь, где стонут, где ещё зовут. Слух от страха обостряется стократно: лягушка в воду бульк – сердце в пятках колотится, в висках стучит, дыхание спирает. Потому что знаешь: ты на мушке у фрица, он тебя видит, он тебя слышит, он знает, чем ты занимаешься, и разрешает тебе. Надоест ему за тобой следить – пошлёт ауфвидерзеен.

Про женщин – отдельная песня. Знаю, как им «сладко» было на фронте. И как в тылу фронтовичек бабы «любили», «разлучниц».

Всем было тяжело, но санитаркам доставалось уж никак не меньше других.

Живой хоть на чуть-чуть, да полегче. Притащил, свалил в траншею, глотнул спирта и обратно.

По потерям сестрички шли вторыми после пехоты. Доставалось бабам нашим не только на поле боя.

Вот раз было. Рад бы забыть, ан нет!

Принимал пополнение. Подростки из Ленинграда, полудети, бледные, исхудавшие, испуганные. Выделялась среди них редкой красоты женщина. Статная, гордая. Вдова морского капитана. И фамилия её от моей на одну букву отличалась.

Такую не только я отметил.

Командиру полка доброхоты доложились, выпил он как-то вечерком и затребовал новенькую к себе в землянку. Что там было, не знаю, то есть знаю: получил офицер от рядовой по морде, не дала она ему руки распускать, и тотчас он приказ ей на передовую, на другой берег Волхова. Снабжалась передовая плотами и лодками по ночам. Плот попал под миномётный огонь, ранило бедную осколком в живот ещё на подходе к берегу, да транспорта обратно уже не было – светало. Днём скончалась она, и к вечеру тело вернули нам. В окровавленном ватнике, залепленном песком и тиной. Ваша она, оформляйте и хороните.

Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию. Никакие мамы и папы не защитят, и второй жизни нет. Но без этой грубости и жестокости никак! Без дисциплины нет победы, без единоначалия и беспрекословного выполнения приказа армия – банда головорезов. А им, молодым, совсем про другое толкуют. Их «воспитывают» взрослые дяди – киношники! Режиссёры, артисты и артистки. У них это, простите, «ничего личного, работа такая» – снять увлекательно и кассово. Выгодный ракурс, побольше крупного плана, свет отсюда, свет оттуда, кудри поправить, дыму добавить… Мой зритель… мой режиссёр… рейтинги, сборы. Потом полстраны смотрит, как товарищ сценарист, артист-режиссёр, который, к слову, может, и в армии не служил, но деньги на съёмки пробил, себе войну представляет, и верят! А она – совсем другая! Я на войне один раз заплакал, а порой хотелось выть от безысходности, а нынешнее кино смотрю и плачу, но слёзы мои не от воспоминаний – от бессилия. Молчу про фанерные муляжи в кадре, про чистенькие гимнастёрки и сапоги из костюмерной, про ляпы с обмундированием, но ведь тогда у нас даже лица были совсем другие! Наши были на десяток сантиметров ниже и на пару десятков килограммов легче. Наша рота в глазах фрицев выглядела как стая обезьянок. К нам раненых важных фашистов тоже, бывало, понятно, под охраной, чтоб не растерзали, привозили, было с чем сравнить. Русский солдат – приземистый, мелкий, жилистый; немецкий – рослый, здоровый. «Мосинка» со штыком имела сто семьдесят четыре сантиметра высоты, наши были хорошо ниже её, стоящей на прикладе, а немцы – заметно выше. То, что мы их в рукопашной всегда били, трудно представить. Может, и били, но каких сил, моральных и физических, это стоило! Это была, по сути, драка подростков и мужиков. Только когда дивизии сибирского набора на фронт пошли, тогда ещё худо-бедно по антропометрии мы к ним немного подтянулись.

Жизнь твоя на войне одна-одинёшенька, от тебя почти никак не зависит и болтается на тонком волоске. Будет приказ умереть – исполняй, умирай без вопросов и слёз. И отдать этот приказ может любой: и дурак дураком, и с катушек слетевший, но выше тебя по званию.

Скажу, что это была стычка не двух идеологий – двух рас, из которых одной не место на свете. Соответственно, и работали круглосуточно. Убивали. Уничтожали. Чем хитрее, тем лучше результат. И не было дублей. Понимаю, что искусство – это искусство допущений, ну так хоть предупреждали бы, как теперь пишут наши заботливые на табаке, что просмотр может привести к розовым соплям и всплеску патриотизма. Чтобы победить, надо убить врага быстрее, чем он тебя, и сделать это без всяких запретов и зазрений совести. Независимо от вероисповедания, воспитания, моральных устоев и тем более раздумий. Сначала убей. Опомнишься и замолишь потом. Но не отмоешься никогда.

Поэтому и говорю: нельзя ничего забывать! Девятое мая – никак не повод веселиться! Повод гордиться и не забывать. Ну да, мы победили. Но скольких и как мы потеряли? Об этом надо помнить, чтобы снова всё не пошло как тогда. Кому в семье погибшего или тем паче пропавшего без вести придёт в голову на годовщину смерти или исчезновения песни петь и устраивать эти спектакли с ряжеными? Спляшите ещё на костях! До сих пор непохороненных бойцов ищут; и находят, и находят, и находят. И не держава – поисковики, энтузиасты. Не горько ли это, не стыдно – от праздника к празднику вспоминать? Потери даже сосчитать не могут до сих пор.

На похожих граблях перед войной уже отплясались – пусть попробуют напасть! На их территории будем врага громить! Малой кровью! Прыгающими танками и сталинскими соколами на краснозвёздных «ястребках»…

Не вмешивайся, мать, правду мальцу надо знать. В натуре людской – жадность и зависть. Так и получается, здесь у каждого поколения своя война. Пусть не лезет на рожон, но знает, что к чему. И готов будет.

– К чему, дед?

– Ко всему. Если что-то не ценится, то оно исчезает. Мир оберегать надо.

Поэтому и говорю: нельзя ничего забывать! Девятое мая – никак не повод веселиться! Повод гордиться и не забывать.

Екатерина Соловьёва

Живёт в Нижнем Тагиле, увлекается этимологией, фольклором, поисковым движением. Руководитель литературной мастерской «Особый случай». Публиковалась в альманахах «Пришельцы-1», «О чём к ночи не говорят», «Лакуны», «Пульсар», «Световой год» (№ 1–4). В 2017 году вышел сборник «В темноте», в 2023-м – повести «Быня» и «Тайна строго дома». Стихи выходили в журналах «Макар», «Всем!», «Междуречье», «В тысячу солнц», «Сезон дождей», «Сны и Рифмы» (2025), «Русский смех» (2025), «Дорога надежд» (2024–2025). В 2022 году публиковалась в литературном журнале «Искатель», в сборниках «Письма из старой бутылки», «ЛиФФт». В 2023 году вышла книга о советских офицерах «Непобеждённые», в 2024-м – авторский сборник стихов «Танцующая с ветром», в 2025-м – соавторские книги «Бажовинки», «Смех и не только».

1-е место в конкурсе «Стилисты добра», дипломант «Сезона дождей» (стихи), финалист конкурсов «Герои Великой Победы», «Яблочный Спас – V», 1-е место в номинации «Семейный ансамбль» городского литературно-музыкального конкурса «Сочиняем всей семьёй», победитель в номинации «Художественная проза» в конкурсе «Уральский книгоход», дипломант «Сны и рифмы», 2-е место в номинации «Документальная проза» в конкурсе «Уральский книгоход».

Многие люди ко мне приходят, чтобы судьбу своих родных узнать. Затерялась она где-то в реке времени, и не видно простым глазом. Поэтому я достаю свой хрустальный шар. Смотрю в него долго. Внимательно. И потом раскладываю карты. Одну за другой.

Таро

(рассказ)

Судьбы у всех людей разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. И печальное, и радостное.

И сами карты разные. Всякий раз новые попадаются. Бывает, и те, что уже были в колоде. Но главное – такие карты нужно уметь читать. Большое терпение и опыт в этом деле нужны…

Вот, например, это большая карта, размером с лист А4. Пожелтевшая от времени. Двухсторонняя. Свёрнутая надвое, с надписью Wenden! («Переверни!») Очень важная. Вся в печатях синих и красных, вся в записях разными чернилами и карандашом. Много людей её в руках держали. Много читали, да мало поняли.

Тут и родной дом, и казённый дом, и дальняя дорога. Многое такая карта расскажет. Но главное – что человек этот на войне попал в плен.

И цифры, что идут по краю, нужно смотреть в хрустальном шаре… если хватит сил. Потому что это номера пересыльных лагерей, через которые везли человека. И даже заговорённый хрусталь звенит от его криков, от глухих звуков ударов конвоиров по телу пленного, от довольного смеха врагов, которые его грабят до белья…

Простые чёрные цифры иногда рассказывают слишком много. Не каждый вынесет.

На одной стороне этой карты самый настоящий отпечаток пальца пленного, его домашний адрес и самые близкие люди, имена родителей. Звание, должность, когда и где в плен попал, откуда прибыл. А переверни – там тебе и про ранения карта расскажет, и про неделю в холодном карцере за попытку отстоять свою обувь, когда её отбирали, и про прививки. И про то, как погнали человека на принудительные работы. Тяжёлые работы… А вот и лазарет, госпиталь. И снова в рабочую команду, пока… пока не обрывает судьбу отпечатанная на машинке короткая надпись «Застрелен при побеге»… И чёрные буквы, оттиснутые клавишами, говорят об этом с каким-то немецким недоумением: мол, чего ему ещё надо было, если даже зарплату рейхсмарками платили? А русские буквы повыше, выписанные рукой человека и чернилами, молчат гордо и презрительно. В них тайная сила, которую врагу не понять никогда.

Вот светло-зелёная карта. Тоже про плен рассказывает. И цвет у неё, знаете, как цвет травы, какая была, когда человека в плен захватили. Лето было, тепло, июнь… А штамп красный с датой уже про август говорит: значит, сама карта только в конце августа легла в картотеку вместе с другими такими же картами. И только надпись Oflag1 перебивает запах ромашек нестерпимой вонью немытых человеческих тел в переполненном бараке пленных. И запахом гнилья от какой-то жидкой похлёбки.

О смерти нет отметок, значит, человек был куда-то дальше отправлен. Открыта его дорога, неясен путь. Один туман впереди: белая карта выпала, как чистый лист.

Вот тёмно-зелёная карта. Карта смерти. Почему? Вон на ней красная печать с датой смерти Verstorben2 и подпись самого узника, видите? А под ней подпись Scharfuhrer3. Это карта узника концлагеря. А вот два креста рядом с датой гибели. Это значит, убили человека, да ещё и дважды: когда в концлагерь привезли и под землю в железный мешок упрятали, а потом казнили и второй крест на карте поставили.

Вот светло-зелёная карта. Тоже про плен рассказывает. И цвет у неё, знаете, как цвет травы, какая была, когда человека в плен захватили. Лето было, тепло, июнь…

Тяжело читать такие карты: они не рассказывают, они кричат от боли и отчаяния. Требуют возмездия за преступления, совершённые над этим человеком. Они кричат так, что хочется зажать уши и зажмуриться. Но нет. Нельзя. Права такого не имею. Уж коли выпала такая карта, мой долг – сказать всё как есть. Ведь документы говорят голосами их владельцев. Представляете?

А вот другая карта, такая же. Но без печати о гибели. А что же дальше было, какова судьба человека? Вот пометка сверху: Au. Значит, переведён человек в концлагерь Аушвиц. А если Da – то в Дахау. А дальше – карта целиком чёрная. Это темнота, неизвестность, самая печальная карта. Тут гадай не гадай – кануло всё в реку Времени и утонуло. Значит, путь человека там и окончен, там его последнее место пребывания в этом мире. Можно ещё, конечно, в хрустальный шар посмотреть. Но и там темно, как в бездонном жерле печи лагерного крематория.

Вот ещё карта. Старая, потрескавшаяся. Жёлтая. Цвет болезни. И правда, человек на ней от болезни умер. Да не от одной, тяжело он болен был. Надорвался на непосильной работе на заводе, куда его враг пригнал, грозя оружием. А человек в последний свой час на койке в лазарете о родном доме думал. О любимой жене и дочке. И младшем брате, которым так гордился.

Ещё одна карта болезни – список болезненно-коричневого цвета. И правда, пациенты там – в основном дети, и все с кожными болезнями. Список русских детей в больнице, а больница эта не до́ма, а на вражеской территории. Это дети людей, которых насильно угнали в плен на работы. И вот в списке мама с маленькой дочкой – те самые, ради которых их муж и отец в плену решается на восстание и побег. Он не знает, живы ли они. Они уверены, что он погиб: его сослуживец видел, как в боевой расчёт друга попал снаряд. Война разделила их навсегда. И зелёная карта узника концлагеря, карта смерти, вдруг становится красной. Она горит! Пышет жаром искренней любви и кричит: «Всё ради них! Жизнь моя ради них!» И гаснет, осыпавшись чёрным пеплом… Редко, конечно, случается, когда выпадает такая комбинация карт. Но забыть невозможно. Каждый случай в капсуле памяти хранится.

А вот хорошая, добрая карта. УПК, учётно-послужная карточка офицера. Расскажет она, где он родился, какую школу окончил, куда учиться поступил. Всё как на ладони: где воевал, награды, какие есть, женат ли, как жену и детишек зовут. Бывает, часами такая карта рассказывает: о забытых сражениях на конях, о старых обувных фабриках, о НЭПе, о том, как ценят человека на работе и скоро повысят в должности.

За что люблю эту карту больше других: она, бывает, самого человека показывает, молодого, красивого и счастливого. Прямо как с фотографии. И родственники смотрят на него и радуются, как при личной встрече. Воспоминаниями тёплыми делятся, смеются.

Маленькая какая карта… Серая, покрытая зелёным налётом старости и забвения. Цвет отчаяния. Это донесение из журнала боевых действий, написанное карандашом на обрывке газеты. Карта сухо сообщает, что пищи ещё много, боевой дух в подразделении не угас, а вот боеприпасы подходят к концу. Ещё держится карта и срочно запрашивает помощь, но в голосе уже слышны нотки отчаяния. Потому что совсем рядом вой вражеских бомб, слишком близко. Нет, не успеть нашим войскам…

За что люблю эту карту больше других: она, бывает, самого человека показывает, молодого, красивого и счастливого. Прямо как с фотографии. И родственники смотрят на него и радуются, как при личной встрече. Воспоминаниями тёплыми делятся, смеются.

А вот какая карта интересная. Цвета старой меди с кракелюрами, сизая с прозеленью. Вообще это справка, и она официально-деловым тоном строго сообщает, что четырёх курсантов эвакуированное Высшее артиллерийское училище на учёбу не приняло, потому что нет мест. И надлежит им ехать утром в Челябинск на сборы снайперской школы. Да не опаздывать на станцию! Всё понятно? Шагом марш! Левой! Левой!

Вот тоже зеленоватого оттенка карта. Такого оттенка, когда человеку страшно или стыдно за что-то. Это немецкий лист разыскной, и он трусливо шепчет, что сбежали три пленных советских лейтенанта из рабочей команды. Что страшно немцам по улицам ходить, ведь эти русские – они же на всё способны, даже если в одном рванье и весят по сорок восемь килограммов. Какова же судьба этих троих? Грязно-зелёный лист злорадно шепчет, что вот-вот поймают их бдительные бюргеры и донесут в тайную полицию, чтобы беглецов вздёрнули поскорее. И в такие моменты очень жалеешь, что карты не врут.

И эта карта тоже зелёная. Но она цвета зелёного чая – крепкого, настоянного на верности и отваге. Защитного цвета. Справка о службе в партизанском отряде. Она говорит смело и гневно, что жена офицера, не зная, жив ли он ещё, прячет их ребёнка в оккупированном городе. Рискуя жизнью, идёт к партизанам, чтобы рассчитаться с фашистами за мужа. Оперирует тайком подпольщиков, лечит их и передаёт в штаб бесценные медикаменты. Эта карта бьёт и карты плена, и карту узника. Потому что тоже кричит и плачет: «Всё ради тебя! Жизнь моя ради тебя!»

Судьбы у всех разные. Редко когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. Главное – уметь их читать. И слушать.

У меня свои карты Таро. Я – поисковик.

Судьбы у всех разные. Редко, когда одна на другую похожа. И карты всегда выпадают разные и рассказывают всякое. Главное – уметь их читать. И слушать.

Проза

Владимир Демьянович Василиненко

Родился в 1942 году в Иркутске.

Окончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров при Госкино СССР в Москве. По окончании работал режиссёром на Дальневосточной студии кинохроники в Хабаровске, на студии телевидения в Нижнем Новгороде, в телекинокомпании «Велес».

Снял по своим сценариям более восьмидесяти фильмов. Член Союза кинематографистов России, лауреат и призёр всесоюзных, всероссийских и международных кинофестивалей. Лауреат Национальной премии за сериал об амурском тигре.

Член Союза писателей России. Лауреат Международного литературного конкурса им. А. Платонова «Умное сердце».

В результате тяжело перенесённого заболевания умер 11 февраля 2026 года.

Чей конь заржёт первым

(повесть, часть I)

Был у Дария конюх, сметливый парень по имени Эбар. Этому человеку Дарий сказал: «Чей конь первым заржёт при восходе солнца, тот и будет царём.

Сделай так, чтобы я получил царский престол».

Геродот. «История»1

Мальчишки заигрались. Бардия так ловко спрятался, что Гаумата никак не мог его найти. Скорее всего, потому, что оказался здесь во второй раз, а друг его жил тут вместе с матерью. Увлечённые игрой шалуны даже не заметили, как в просторном гареме наступила тревожная, выжидательная тишина. Все жёны и наложницы мигом разошлись по своим покоям и сидели, смиренно готовясь ко всему. Послышались негромкие голоса и быстрые, проворные шаги…

Бардия, затаившись в дальнем углу длинного коридора, опустился на корточки, сдерживая дыхание и гулкий стук сердца, поджидая, когда Гаумата приблизится, чтобы с криком напасть на него. А тот, крадучись, осторожно двигался в полутьме, стараясь уловить малейший шум…

Но вдруг за его спиной раздались шаркающие шаги и довольный голос:

– Вот он!.. А ну постой!..

Мальчуган не успел обернуться, как мягкая, но сильная рука легла ему на плечо.

– Пойдём с нами! Тебя хочет видеть сам царь…

Высокий грузный человек с улыбкой смотрел на него. Гаумата покорно повернулся и в сопровождении толстяка – это был главный евнух с кучкой помощников – направился в покои Великого Куруша. Они располагались в сотнях шагов от царского гарема.

Главный евнух придирчиво осмотрел мальчика: его наряд и лицо. Благо тот не был слишком растрёпан и нечист. В белой дорогой рубашке, в круглой, расшитой яркими цветами шапочке. Пригладив ему волосы, евнух сокрушённо вздохнул:

– Его величество пожелал видеть тебя немедленно…

Гаумата покорно склонил вихрастую голову, хотя совсем не понимал, зачем он понадобился самому владыке Персии. Тем более во дворце, где он никогда не был. Перед входом туда стояли стражники с мечами, луками в колчанах и короткими копьями. Они враз распахнули двери перед главным евнухом и мальчуганом, и те вошли внутрь, а остальные служители гарема остались снаружи.

Мальчик, идя рядом с высоким толстым провожатым, почти ничего не видел вокруг. И не замечал, что тот упорно старается подстроиться под детские короткие, неуверенные шажки и, неловко семеня, даже не пытается поторопить его. А Гаумата, конечно же, не испытывал ничего: ни волнения, ни страха, хотя в первые секунды, когда ему сказали, что его ждёт сам царь, мальчуган испытал что-то похожее на внезапный, ошеломляющий удар в голову…

Будь он на десяток лет старше, ему бы наверняка кое-что пришло на ум. Он мог бы удивиться, обрадоваться или ужаснуться. Только шестилетний ребёнок ещё не хранил в памяти никаких похожих чувств. Пожалуй, он был лишь подавлен и растерян. Что-то подобное испытывает муравей или жучок, подмятый безжалостной, равнодушной стопой. Однако глаза его и уши урывками ловили чьи-то тихие голоса и фигуры застывших людей, пол и стены огромного зала, куда его зачем-то ввели…

Наконец грузный провожатый замер, склонившись в поясном поклоне, и мальчик тоже остановился.

– Это он? – раздался громкий, властный голос.

– Да, мой повелитель, – ответил евнух высоким, гнусавым тоном.

– Подойди ко мне, Бардия! – голос заметно смягчился.