Срубите дерево, уничтожьте дом, уб**те ребенка

Наконец все залилось в меня.

- Медсестра! - крикнул я, за дверями показался ее силуэт. - У меня все, снимите, пожалуйста, как снимаете идеал с моей головы и воплощаете его в реальность.

Она снова покраснела. Тут уже дело было в том, что все мужчины это услышали и улыбались.

- Хватит все время говорить эти глупости, вы меня смущаете. - краснела она.

- Но ведь вы это хотите слушать, правда?

Она ничего не ответила.

После капельницы я вновь уснул.

Проснулся я нормально только перед обедом, желая сходить в уборную, так как после утреннего завтрака и приема очередных капельниц и уколов быстро уснул. Тело немного ломило от слабости, но ничего, вполне терпимое состояние, несколько опустошенное и надломленное. Однако опять же, самое главное, было мне терпимо. Но в таком состоянии жить не хочется от слова совсем, и самое забавное в том, что и умирать тоже… Не хочется вообще ничего, ни вставать, ни ложиться, ни ходить в туалет, ни мечтать, ни хотеть, ни любить, буквально ничего… Казалось с постели больного в отделе хирургии мне удалось под призмой линзы увидеть мир таким, каков он есть в самой действительности своей: отвратной помойкой искаженных ценностей, идущей в овраг кромешного мрака, где истинному свету места быть не может. И только она служила каким-то украшением этого серого мира.

Было мне совсем поганно, и я принялся слушать эти насущные диалоги постояльцев нашей палаты. Все они были об одном и том же: болячки, семейная рутина, работа, возгласы о личной персоне, напутствия своеобразные, политика, которая дальше примитивной пропаганды с телевизора не уходила. Это было для меня настолько мертвым и безличностными, что меня воротило. Но в один момент произошло нечто интересное.

- Вот ты, молодой, - обратились старики к самому молодому из нашей палаты, слушающему все время с улыбкой эти диалоги, - что думаешь о планах запада по захвату наших территорий?

- Да ничего не думаю. - ответил он улыбчиво.

- Думаешь, зря они столько денег в Украину вливают что-ли?

- Да мне без разницы что они там вливают. Обстоятельства внешнего мира меня совсем не волнуют, пусть все люди продолжают возиться в этом дерьме, все больше закапывая себя и своих родных… - раздраженно прозвучал его голос.

- Вот тебе на. - удивился самый живчик из них, который неосознанно коллегией палаты управлял и был самым главным голосом из них. -Самый молодой и самый безынициативный… я в твое время только так эти новости штурмовал…

- И толку есть от вашего штурма? - съязвил он. - Гораздо важнее найти себя всецело и посвятить путь своей цели, нежели заниматься бессмысленным занятием по анализу внешних событий, на которые мы не способны повлиять.

А все наши истинные позиции и взгляды воссоздавать в иной форме, нежели бездельные и посредственные беседы между собой, которые обстоятельства внешние все равно сметут в урну… Для того, чтобы иметь свою позицию человеку нужно сначала быть самому и понимать что такое человек вовсе.

- Это что ты хочешь сказать? - удивлялся таким развернутым ответам этот самый старик.

- Я уже сказал все, что хотел. - надел он наушники и закрылся от коллегии четырех стариков.

- Да мы такие же были. - улыбался другой старик, который был самым добрым среди всех нас. - Молодой он, вот и язвит, возраст для него странная еще штука, не успел опробовать, вот и бунтарь такой.

-Ну да, а чего это я от него ждал-то, в самом деле. - чесал затылок он, спуская на тормоза недавние возгласы о недальновидности этих стариков.

Паренек показался мне довольно интересным персонажем. Правда, был он крайне резким, не подходящим аккуратно к собственной правде, но это даже привлекало. Все же, правда, которая исходит от сердца такой жгучей часто имеет свою особенную фактурность, способную затронуть область и в чужих сердцах. Выглядел он тоже интересно, среднего роста, довольно крепкого телосложения, приятная внешность, аккуратные черты лица, у которого выделяются брови и ресницы, немного смазливый. Но отталкивало в нем то, что он на все будто бы взирал высокомерно, сторонился диалогов, это был первый и последний раз, когда он участвовал в диалоге со стариками из нашей палаты.

- А ты что думаешь? Неужели и ты, молния, не следишь за политикой? - посмеялся тот активный старик, задав этот вопрос и мне. Возможно, кого-либо обидело сказанное им это “молния”, но это прозвучало очень добродушно, по-отцовски словно, поэтому меня это даже улыбнуло.

- Сложно это, но в политики нет черного или белого, если вы хотите от меня услышать одобрения или наоборот. Политика - это все хитросплетенный клубок односортного мусора движущегося хаотично неясно куда… - обратил я внимание тогда, что тот паренек внимательно смотрел на меня. - Вот предположим, наши деды герои, так как они доблестно защитили мир от фашистской угрозы расового доминирования, что априори ссаный бред. А мы достаточно целенаправленно опускаем тот факт, что хотели вместе с Германией вступить в содружестве во вторую мировую войну и тогда вероятно, ну не сами они, конечно, а правительство. И тогда наши доблестные герои были бы сподвижниками первородного ада на Земле… все просто есть потому что есть и не более… Границы добра и зла здесь стерты, каждый действует лишь исходя из карт, которые в его руке, места человечности в политики нет. Все выковывается жестоким жезлом правления, стучащим по головам подданных и выбивающим из них средства для осуществления правления. - занесло меня куда-то далеко мое вдохновение. - И во всю эту дрисню у меня желания лезть нет, я и так разочарован во всем, что происходит.

- Ничего себе, как разложил. - улыбался тот, что был добрее всех остальных, по крайней мере, мне таким он казался.

- Да, все коротко и как есть грубо. - согласился другой, который по большей мере молчал.

А активный дед и главный по совместительству как-то кивал лишь и ничего не возражал моему длительному изложению своих мыслей, ему будто нечего было ответить на столь длительный дискурс.

Паренек же ухмыльнулся и продолжил глядеть в свой смартфон, более не удосуживаясь обращать внимание на обстановку вокруг. Он было немного отстраненным не просто от нас или от этой нелепой палаты больничных хандрящих людишек, а от всего вокруг, от мира людей будто. Даже казалось немного, что он будто откуда то извне прилетел в эту больницу, так сказать, послушать рассказы умирающего в больнице люда и что-то для себя лично понять.

Этой же ночью произошло довольно удивительное событие. Я проснулся посреди ночи, и вокруг меня все спали, но ощущалась такая резкая и чувственная печаль, что меня разрывало изнутри. Голова моя интуитивно поднялась и оглядела пространство вокруг. Была абсолютная темень, каскады темных цветов заполонили пространство вокруг, и посреди этого правления темноты было что-то интересное, у того молодого человека на кровати. Он нацепил на себя одеяло, и под ним читал книгу, вероятно, освещая ее Светом фонарика телефона. Парниша вряд ли заметил, как я проснулся, и будто бы плакал, по крайней мере, мне так показалось. Я встал, пошел в туалет, хотя мне совсем не хотелось в туалет, его дыхание резко оборвалось и он старался видимо не замечать кого-то извне в сей момент.

Я пришел, света под его одеялом не стало, он просто повернулся на бок и лег спать, уткнувшись в стену, замолкнув. Наверное, ему было стыдно столь эмоциональное проявление своих чувств, и он их прятал слишком глубоко.

А я еще долгое время пролежал, не засыпая, под звуки симфонии храпа дедов, думал об этом странном парне, что на людях держится настолько высокомерно отстраненно, а в жизни глубокой ночью плачет, читая книгу. Как это так, неужели его настолько глубоко пробирают книги? Ну это в целом неудивительно, у каждого человека должно быть что-то такое, что пробирает до мозга костей… только у меня ничего такого нет, думал тогда я.

И мне становилось как-то грустно, камень заостренном концом шаркал об мое хрупкое сердце, заставляя невероятно грустить. Что-то да молния забрала у меня, а точнее то, кем был я недавно… И мне невероятно хотелось понять, что же она забрала конкретное у меня? Вот представьте, что-то для вас дорогое, а может и не особо, забрали, не спросив разрешение. Не важна стоимость, не важен вес и все остально. Важен факт несправедливости, зверской несправедливости по отношению к вам, когда к вам пришел незнакомец в дом, словно яркая вспышка, забрав у вас что-то из дому… Сам факт этой неимоверной несправедливости уже меня напрягает, не дает трезво оценивать вещи.

Или же нет, может я всегда был таким? Просто утратил связь в своих воспоминаниях. Ведь даже если мне скажут тысячи людей, что я изменился, это может быть неправдой. Может наедине, где-то внутри своей сущности, я всегда был таковым… а сейчас окончательно обрёл некую полноценность в самоощущении, не изменяемую дуновением ветра?

Что ж, вполне такое могло произойти. Ведь молния все же не физиологический процесс, наружный, внешний, ни внутренний… Неужели она способна выстрелить своим разрядом и в душу? Ну нет же, бред, душа эфемерна, ее задевает не молния, и меняет тоже не молния, а наши разочарования, несбыточные мечты, и все в таком духе…

Я смотрел безучастно в потолок ночной палаты, частично освещаемый светом уличных фонарей. И думал-думал над всякой неразберихой в своей жизни, запутываясь все больше и больше в этом бесконечном чревоугодие саморазрушения. Мне вдруг стало интересно, какую же книгу он читал…

На утро, паренек пораньше ушел на завтрак. Я быстренько встал, когда все из моей палаты ушли, подошел к его койке и увидел на подоконнике за шторами книгу Ремарка «Искра жизни». Стало даже интересно самому ее как-нибудь прочитать, хоть я и не особо любил книги читать. Не то, чтобы я там какой-то сверхгений и все такое, просто не сложилось с книгами и все, хоть убей.

( Отступление. Типо что-то моего невероятного недоверия к мыслям других людей, каким бы гением не был человек, чего только не умел в своей жизни, проникать с его суматохой в мою голову - это бред. Пускать в мою голову, и без того, наполненную особенными умозаключениями, кого-то другого, в глаза не видевшего меня и мою жизнь, глупо. Не хотелось никогда свободомыслие дикаря заменять на книжные бучи писак и графоманов, плодивших своих идей без конца, но так и ничего не сумевших из них реализовать, как-то вот так. Вот еще забава одна, я ж теперь сам пишу книги, и когда пишу растягиваюсь в улыбке. Недавно сам утверждал о бессмысленности этого рода занятий, а спустя жалкое количество времени сам пишу графоманскую дрочь. Ну все же, надеюсь, что-то из этого выйдет. )

На завтрак была манная каша с кусочком сливочного масла, пару ломтиков хлеба и апельсинов средних размеров. Проглотилось это довольно быстро, за пару минут, затем я пошел обратно в свою палату. Ждал каких-то таблеток, которые должен был принять. Забавен тот факт, что меня не волновало наименование этих таблеток. Засунь в мои гланды хоть наркотики под видом лечащих таблеток, я б, наверное, их выпил, незадав лишних вопросов.

Затем в моей голове родилась смешная фантазия о том, что на самом деле, нас здесь всех накачивают таблетками, погружая в естественность данного странного положения в закрытой и воняющей смрадом бедствия больничных будней. А мир за окнами, он другой, нечто большее, чем безнравственные будни и бессмысленные диалоги погибающих во мраке неведения стариков, строящих несчастные козни о важности своего жизненного опыта.

Если вам кажется, что жизнь ваша особенная и что-то в себе несет, вам нужно лечь в больницу и послушать от безысходности рассказы стариков о своих жизнях. Они наполнены всяким, разочарованием, болью, страстями, однако одно остается в конце неизменным: смерть. Словно растапливающий лед жизни металлический шарик, нагретый до невероятно жаркой температуры, он опускается все ниже и ниже, делая изо льда воду, которая скоро станет испарена жизнью, забудется навсегда, став ничем, давно потухшей эфемерной субстанцией.

- Слушайте, а можно мне узнать ваше имя? - спросил ту самую медсестру, подойдя к столик для регистрации новых больных.

- Нет, я работаю. Вы мне мешаете. - эта ее улыбка сводила меня с ума.

- Но вы ведь хотите, чтобы я это продолжал дело.

- С чего вы взяли?!

- Вы не умеете врать.

- А вы отстать от человека.

- Ладно, я пошел, обратно, не стану вам мешать. Но как только вам надоест, можете прийти и поболтать со мной. Я в отличии от вас ценю компанию столь красивых людей.

Она улыбнулась и я ушел в свою логово.

Ближе к обеду произошло интересное событие, ко мне пришли родители. Когда ко мне зашла та самая молоденькая медсестра, которая заставляла мое сердце быстрее биться мое сердце, и сказала:

- Вальнов, к вам пришли родители.

Я посмотрел на нее тупым и косым взглядом, во-первых, кто такой Вальнов и почему она внезапно ко мне как-то охладела?

- К вам родители пришли. - будто оправдывалась она.

Я как-то по-новому посмотрел на нее. Выглядела она даже холодной правда прелестно, небольшой рост, темные-темные волосы, чуть смуглая кожа, тонюсенькие ручки, мрачно-голубые глаза, ровный носик, выделяющийся бюст, и идеальной формы ноги. С последним, конечно, все индивидуально для каждого, но для меня это такие ноги, чуть полноватые в меру с цепляющим глазу задом и тонкой талией. Так вот, у нее они были такие, и в тот момент я засмотрела именно на них, а потом резко пришел в себя:

-А, извините. Сейчас буду.

Я резко встал, вспомнил, что недавно родители предупреждали о своем визите. Включил телефон, который всегда стоял в режиме “Не беспокоить”. Увидел кучу пропущенных, и пару из них как раз были от моих родителей, собрался немного с духом и пошел к моим родителям. Это была первая встреча с людьми извне, само собой разумеется, не считая медработников, но они не в счет.

Все мы тут за это малое время стали крысками в лабиринте. Казалось проводят шизофренический эксперимент над телами, запертыми в странное пространство больничных стен.

Конечно, стороннему читателю покажется это гиперболизацией. Но в целом, все происходящее было неимоверно сюрреалистичным отрезком моей жизни: куча больных, бесконечно несущие всякий бред о своей жизни, обшарпанные стены, отсутствие свободы, все строго по одной и той же методичке, лекарства, непонятные капельницы и общепризнанное признание власти врачей, компетенция которых, откровенно говоря, как минимум поддается сомнению. Все это было еще и приправлено специей моей собственной деперсонализации в моменте, как будто я потерял свою самоидентификацию и являюсь чем-то вроде пустого альбомного листа. И вот я стою над этим самым своим листом, в руке карандаш, в стороне краски, однако я не знаю ни что рисовать, ни какими краски стоит воспользоваться. Я ничего не знаю и не имею представлений о том, кто я, что я и чего хочу от этой жизни…

Я прошел до приемной, пространство за пределами больничного хирургического отделения, там несколько скамеек, пусто в людном смысле, а в остальном тоже самое, та же атмосфера застоя всякого рода движения куда-либо. Там на скамеечке сидели мои родители и ждали меня с возбуждением, сомкнувшись в клубочки печали. Стоило мне подойти, так их что-то передернуло, и они сорвались меня обнимать и причитать моему бездушному нежеланию проявлять знаки внимания им.

Мама моя была человеком хорошим, всю жизнь работала на должности бухгалтера в строительной фирме, дослужилась до старшего бухгалтера и получала, наверное, даже хороший оклад, меня это особо не интересовало. Отец же был в молодости торговым представителем в компании из строительной отрасли, так они с мамой и познакомились, дослужился до директора в свое время, потом его подставили и выбросили вниз, но со своим опытом он не потерялся и продолжил служить строительству на другой должности в компании, где работала мама. У них в семье почти всегда была идиллия, за исключением последних десяти лет, когда вскрылось, что отец в тайне изменял матери с какой-то там нашей дальней родственницей. Однако они не развелись и продолжили жить вместе с горем пополам с временным расторжениями отношений. Матери 52 года, отцу 53 года. Она так и не простила его, да и вряд ли можно за такое простить человека, которого ты думал, что когда-то действительно любил… Вот и живут они так лет десять, друг другу истязая в агонии непринятия и особенной формой ненависти, истоки которой лежат в первоначальном влечении. Правда, многие беды происходят в жизнях людей, что влечение мы путаем с любовью и дорого за это платим.

- Ты как? Легче стало, выписываться когда? Ешь хорошо? Спишь как? Силы вернулись?.. - бесконечно заваливала вопросами меня крепко обнимая мама, разливаясь в этой материнской любви переживаний.

- Да перестань ты, - улыбался отец, которого тронула эта материнская хрупкая сущность, у него умерла не так давно мать, может бессознательно он вспомнил об этом и понял, что такого больше по отношению к себе не услышит. - Он сам мало что понимает пока что.

- Да, но мне хочется услышать его…

Взоры родительской любви так тронули меня, такие первородные переживания… Эти лучи проходили сквозь меня и словно прогревали ледышку, в котором было мое сердце. И было это во всем, в их словах, взглядах, жестах. Как же важно человеку ощущать подобное, чтобы быть человеком и ощущать притяженность к миру чувств. Ведь тут я был заперт, закрыт от чувствительности обильной любви ко мне, а тут два человека пришли и развеяли всю эту смуту… Как же тяжко приходится тому, кто лишен подобного, вcе же таких, я уверен, найдется во всем мире немало, брошенные дети, не знающие о любви…

- Все нормально. - ответил я им сразу же, улыбаясь. - Функции все сохранились, пару синяков, да ожог, ничего более…

Мама заплакала.

- Как же я рада, такого там напридумывала.

- Ага, странно же это, какова вероятность удара молнии в человека, взяла и в тебя залетела.

- Да, но вероятность этого не так ничтожна, как то, что я буду на этом свете, так что чему удивляться.

- Тоже верно. - согласился отец, ему была свойственна подобная холодная манера расчетливости в фактах жизни.

Далее мы принялись обсуждать всякую посредственную чепуху по типу вопроса, как же там нас кормят? как относятся врачи? и все такое…

Все эти семейные беседы развеяло интересное событие. На горизонте показался мне персонаж, возможно, интереснее, чем вся моя жизнь для меня. Это был тот паренек, к нему тоже кто-то пришел, то был мужчина, сраженный болезнью детского церебрального паралича. Паренек, любящий читать книги, его тепло поприветствовал, они немного поговорили, ему этот мужчина передал черный пакет. Пара быстро попрощалась и он ушел обратно.

Выглядело все естественно, но что-то меня зацепило в их сцене. Пока я болтал с родителями о малозначительных вещах, связанных с вермяпребыванием тут, я думал над этим парнем. Над тем, как он относился к этому человеку, было это смесью отвращения и жалостливой скорби. Не знаю даже как это описать… да и вряд ли удасться это сделать кому-то вроде меня.

- Прощай, сынок. - обнимала меня мать в безудержной агонии слез, ощущалось это так, будто она уже успела меня похоронить. - День выписки обязательно сообщи нам, приедем, заберем. За квартирой тоже я пока присматриваю.

- Да, не переживай, поправляйся и возвращайся к нам обратно. - сложил отец руку на плечо.

Когда они уходили я все думал над тем, что значат его слова: «Возвращайся к нам обратно». Это он о чем и к чему? Возвращаться куда? В мир здоровых и процветающих, из мира угнетенных и погибающих во мраке больницы?

Я никогда не курил, но мне так резко в этом сыром помещение захотелось курить… чтобы забыться в этом океане дыма, выходящим из меня и разделяющим меня от всего происходящего вокруг.

Затем, спустя пару тройку часов, когда уже на улице начало темнеть, и все постояльцы палаты спали, произошло из ряда вон выходящее событие. Мне на телефон позвонили… и ничего не говорили на другой стороне трубки. Тогда я впервые за долгое время начал активно сидеть в телефоне, отвечать немного по рабочим вопросом, возвращаясь в мир живых.

- Ало?.. - звучит мой голос эхом в коридоре больницы.

На другой стороне молчание, хоть и трубку сняли.

- Ало?.. - оттенок этого призыва ответить звучит по-другому, обозленно, мне хотелось узнать, кто так тратит беспардонно мое время, которое ничего не стоит, на самом-то деле.

Ни ответа, ни звука, ничего… лишь холодное ощущение с моей стороны бескрайнего пространства, которым владеет тишина.

- Это правда ты? - лишь спустя время донесся женский слезливый голос.

- Что?.. Правда ты?.. - тогда это показалось странным вздором.

Я сбросил трубку раздраженно, и забил на ситуацию, не сумев тогда представить даже близко, чем это обернется позже для меня… Только гораздо позже в голове моей пазл сложился и послужил началом этого беспардонного спектакля.

3

Неслучайные случайности

Решил было встать спустя пару минут, сходить в туалет, вокруг было темно. Сплошная безлюдная темень, тогда мне показалось это странным, было не совсем поздно для этого.

Когда я вышел из туалета, сделав там свои дела, то мне послышались странные звуки с другого конца хирургического отделения. По мере моего приближения к источнику шума, такого легкого и скрытного я стал понимать, что они были похожи на еле слышные женские стоны. И моя догадка подтвердилась, то была дежурная медсестра, сегодня оставшаяся на ночное дежурство. Через еле видное пространство прикрытой двери я видел, как она прижимала, вдыхая и выдыхая от наслаждения, вибратор к своей нижней части тела.

Я честно признаться, только тогда вспомнил о женщинах по-настоящему и со страстью, об этой бессознательной животной тяги к противоположному полу, заставляющей ни одного мужчину пасть жертвой храбрых подвигов. Я стоял молча в стороне, наблюдая за тем, как она поглощала воздух в этой комнате, испуская в пространство свои аккуратные стоны, заставляющие мое сердце биться все сильнее. В этой ночной тьме ее утонченная фигура смотрелась так изящно, а то, как она изредка прикусывала губу и жадно брала себя за грудь, одергивая верхнюю одежду, меня заводило. В конечном итоге привело это к тому, что я начал мастурбировать на то, как она мастурбирует, забывшись о времени, обстоятельствах и обо всем остальном в принципе.

Прошло может еще сверху несколько минут, и случилось невиданное, что-то передернуло во мне, животный инстинкт взял верх надо мною, и бездумно я приоткрыл дверь и вошел внутрь со стоящим членом в руке, желая совокупиться с ней. Как только я зашел, она сразу же перестала свое интимное действие, принялась одеваться, отбросив вибратор в сторону.

- Кто вы, что вы делаете? - спросила она с ошарашенными глазами.

Ни секунды не думая, правда, я не знаю, чем руководствовался тогда, я вцепился в ее губы( верхние губы, если что ), пустив одну руку на грудь, а другой аккуратно гладил низ живота, намекая на то, что одеваться не нужно.

- Что вы?.. - жалобно произнесла она, пока мы стояли в странной позе стоя, в которой я был словно охотником, который поймал свою добычу.

- Один раз толкнешь меня сильно, или ударишь, я остановлюсь. Но если хочешь, чтобы я продолжал, то не делай этого… - с этими словами я слишком решительно залез руками в трусы в поисках того самого эльдорадо ( клитора ), ощутив сразу же резко вышедшую влагу из нее.

- А это вы… - лишь ответила она, прежде, чем я резко уложил ее на кровать позади ее и она слишком громко для этого места застонала.

Мой половой партнер одумался будто немного от дурости, пришел в себя и вспомнил о месте его пребывания. Странная легкая пелена легкости захватила меня от этого ее, а это вы, как будто бы мы оба понимали, что это должно случится. Как будто само это действие было уже давным давно прописано в какой-то нелепой книге и исполнялось сейчас в явь.

- Они услышат, нам нельзя, кто-то увидит. - оттолкнула она меня от себя, взяв за плечи.

Я привстал в растерянности, глаза и всякий разум мой оставшийся были затуманены страстью, какой-то безумной агонией, вспыхнувшей невероятным пламенем. Пошел до двери, закрыл ее, и вернулся к тому, на чем мы закончили. Я очень нежными движениями массировал ее место, от чего ее лицо корчились в удовольственных конвульсиях.

- Но…но… - аккуратно сквозь стоны произносила она, внутри нее было бурное сражение стороны желания и трезвого ума, тогда как я был полностью сражен первой стороной.

Я чуть жестко схватил ее за шею и вцепился в нее губами. Затем она своей рукой, наконец-то сраженная, потянулась к моему члену и очень неумело мне мастурбировала, то ли опыта не было практически никакого, то ли ей это было делать попросту неудобно. И таким образом ее стоны для меня превращались в прекрасные мелодии инструмента, которого не существуют, ведь никакой материальный предмет не сможет передать тот оплот чувств, который вызывают женские стоны. В зависимости от моего взаимодействия с нею, она могла стонать более громко, либо чуть тише, но более чувственно. Мне хотелось продолжения, и мой животный инстинкт не нашел ничего лучше, чем внезапно встать со стоячим членом у ее лица, самим этим действием приглашая ее к оральному сексу. Один раз она на меня испуганно посмотрела и следом принялась к самому действию. Медсестра делала это очень неуверенно, неумело и твердолобо, цеплялась зубами и не могла дальше половины заглотнуть. Однако одно ее действие так возбуждало меня, это то, как она смотрела в мои глаза, отсасывая. Такая редкая форма женской покорности, от которой ты испытываешь чисто мужское чувство эйфории: вот она тут, она на коленях, и она всецело твоя, пускай всего лишь на ничтожное мгновение, всего лишь на короткий миг в сущности, но она твоя и она этому рада, и ничто у тебя это сейчас не способно забрать!