Терапия

Моё сердце колотится где-то в горле.

Я должна испугаться. Должна отшатнуться, сорваться с места и убежать, хлопая босыми пятками по ледяному кафелю. Он же на это рассчитывает?

Но вместо этого я чувствую жар.

Жар, который разливается от его пальцев на моём подбородке по всему телу, опускается в живот, вниз, между ног, и я удивляюсь этой реакции.

— Десять, — считает он. — Девять. Восемь.

— А если я не хочу уходить? — выдыхаю я.

— Семь. Шесть.

— Ты не тронешь меня.

— Пять. Четыре.

— Или, может, ты хочешь, чтобы я осталась? — шепчу я. — Может, тебе надоело быть хорошим мальчиком?

— Три.

— Трахни меня, — говорю я.

Он замирает.

Абсолютно. Даже глаза перестают моргать.

— Что? — переспрашивает он после паузы, которая длится целую вечность.

— Трах-ни ме-ня, — повторяю я медленно, смакуя каждое слово. — А взамен я не скажу отцу, что ты меня лапал на первом же сеансе.

Его пальцы отпускают мой подбородок.

Он отшатывается на шаг, и я вижу, как на его скулах заиграли желваки.

— Ты, — он замолкает и трёт переносицу большим и указательным пальцами. Жест усталости. Или раздражения. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — я спрыгиваю со стола и подхожу к нему вплотную. — Смотри, как это работает, Лев Сергеевич. Я — плохая девочка. Ты — строгий психолог, который должен меня исправить. Но вместо исправлений ты вдруг начинаешь ко мне приставать. Я звоню папе, плачу в трубку. Папа звонит директору. Директор тебя увольняет. Ты остаёшься без работы. Я остаюсь без занятий. Все счастливы.

— Кроме меня, — замечает он.

— А тебя кто-то спрашивал? — я улыбаюсь.

Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю нервничать — неужели он сейчас вызовет полицию? Или, что еще хуже, согласится?

Но Лев Тихонов делает нечто иное.

Он улыбается.

Улыбка у него красивая, с ямочкой на левой щеке, которую почти не видно из-за щетины. И эта улыбка пугает меня больше, чем его пустые глаза.

— Знаешь, Морозова, — говорит он, и его голос вдруг становится мягким, почти ласковым. — А я ведь тебя раскусил.

— Что? — я хмурюсь.

— Ты не хочешь, чтобы тебя трахнули, — он скрещивает руки на груди. — Ты хочешь, чтобы тебя выгнали из интерната. Ты хочешь вернуться в Москву, к папочке, который тебя не ждёт. Поэтому ты провоцируешь каждого нового психолога. Чтобы они увольнялись. И чтобы тебя исключили.

Я тупо таращусь на него.

Это правда. Но как он догадался? За пять минут?

— Ты не первая, кто пробует этот трюк, — продолжает он, обходя стол и садясь в кресло. — Разница в том, что другие хотя бы придумывали оригинальные способы. Шантаж изнасилованием? Серьёзно? Это уровень средней школы, Ева. Я слушал Громова, какая ты изобретательная и ожидал большего. Обидно.

Ярость закипает во мне.

— Ты! Ты не смеешь меня оценивать! — выпаливаю я. — Ты вообще кто такой? Психолог из помойки? У тебя даже диплома нет, наверное!

— Есть, — спокойно отвечает он. — Три. Два медицинских и один педагогический. Хочешь посмотреть?

— Я хочу, чтобы ты проваливал отсюда!

— Ну, не всем желаниям суждено сбыться, — он садится за стол, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня снизу вверх. — Знаешь, почему я согласился работать в этой дыре? Не из-за денег. У меня их достаточно. А потому что мне сказали, что здесь учится дочь человека, который уничтожил мою карьеру пять лет назад.

Я замираю.

— Что?

— Твой отец, достопочтенный господин Александр Морозов, — Лев берёт со стола ручку и начинает крутить её в пальцах. — Пять лет назад он лечился у меня от панических атак. Я помог ему, хотя он и не долечился. А потом он узнал, что я отказался давать ложное заключение на его конкурента. И он подставил меня. Подделал документы, обвинил в нарушении врачебной этики. Я потерял лицензию на два года. Клинику. Имя. — он смотрит на меня в упор. — Всё, что я строил десять лет, твой папаша разрушил за один день.

Я молчу.

Потому что я не знала.

Потому что я ничего не знаю об отце. Кроме того, что он меня не любит и что у него новая жена каждый год.

— Так что, Ева, — Лев наклоняет голову, и его улыбка становится хищной. — Ты не первая, кто шантажирует меня сексом. И наверняка не последняя. Но для меня это личное. Я хочу предложить тебе. Я наслышан о твоих методах. Так что это будет пари на то, кто из нас сдастся первым.

— Пари? — переспрашиваю я севшим голосом.

— Да. Пари, — он встаёт и подходит к окну. За стеклом — чернота и редкие снежинки, которые ветер гонит по пустынному двору. — Директор Громов — мой старый друг. Он предложил спор. Если я смогу заставить тебя проработать твои травмы, без шуток — то ты остаёшься здесь ещё на два года и выполняешь все мои задания. А если нет, я увольняюсь, и ты едешь к папочке победительницей.Я предлагаю тебе поднять ставки. Мы будем с тобой заниматься. Во время сеансов ты можешь попробовать использовать свои трюки. А я буду использовать свои. Кто первый признается, что это больше для него не игра, тот проиграл.

Я сглатываю.

В груди что-то ёкает — то ли страх, то ли предвкушение.

— А если я откажусь?

— Тогда я прямо сейчас звоню твоему отцу и рассказываю, как ты шантажировала меня сексом. — Он достаёт из кармана пиджака телефон. — Думаешь, он обрадуется? После того, как ты уже опозорила его трижды? Он отправит тебя в психушку, Ева. Не в интернат. В настоящую закрытую клинику. С уколами и смирительными рубашками.

Я бледнею.

Потому что знаю — он не врёт. Отец однажды уже угрожал мне «клиникой для нервных». После того, как я разбила его новую «Феррари» о дерево. С тех пор я нахожусь под постоянным наблюдением.

— Ты, — мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту дрожь. — Ты монстр.

— Нет, — Лев убирает телефон и делает шаг ко мне. — Я мужчина, у которого отняли всё. И я хочу только одного — справедливости. Твой отец должен заплатить. А ты станешь моим орудием мести, Ева. Не потому, что я злой. А потому, что ты сама пришла ко мне посреди ночи.

Я смотрю на него.

На его широкие плечи, на седые виски, на эту ужасную, страшную, притягательную улыбку.

— И что я получу, если выиграю? — спрашиваю я тихо.

— Свободу, — отвечает он. — Я уйду. Ты останешься. Я больше никогда не появлюсь в твоей жизни.

— А если проиграю?

— Тогда ты становишься моей. Моей пациенткой. Целиком моей, — он говорит это так просто, будто речь идёт о чашке кофе. Замолкает и проводит языком по верхней губе. — Я буду ломать тебя, Ева. Но не так, как ты думаешь. Я не буду тебя насиловать. Я не буду тебя бить или кричать. Я сделаю так, что ты сама приползёшь ко мне и попросишь сделать с тобой все, что я захочу.

— О чём попрошу? — шепчу я.

— О том, о чём ты мечтаешь каждую ночь, когда просыпаешься в холодном поту. О том, чтобы кто-то тебя пожалел. Чтобы кто-то сказал: «Ты не одна».

Я чувствую, как слёзы подступают к горлу.

Чёрт!

Он меня раскусил. Полностью. Гребаный профессионал.

— Я согласна, — слышу я свой голос. — Но только потому, что ты всё равно проиграешь. Я отлично играю.

— Посмотрим, — Лев протягивает мне руку. Большую, горячую, с длинными пальцами. — Давай скрепим договор.

Я пожимаю его ладонь.

Искра. Настоящая, электрическая искра пронзает моё запястье, поднимается по руке, ударяет в сердце.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Мы оба знаем, что это только начало.

— Кстати, — говорю я, не отпуская его руки. — Ты упомянул, что твою карьеру разрушили пять лет назад. Но сейчас у тебя есть работа. Деньги. Тачка. Кто тебе помог?

Он хмурится.

— Не твоё дело, Морозова.

— Ошибаешься, — я выпускаю его руку и отступаю к двери. — Если мы теперь играем друг с другом, я хочу знать твои карты. Где ты был эти пять лет? Чем занимался? Кто твой друг в этом городе, который нашёл тебе место в интернате?

Лев молчит.

— Ты боишься, — говорю я. — Ты боишься, что я раскопаю что-то, чего ты не хочешь показывать.

— Иди спать, Ева, — его голос стал ледяным. — Завтра в восемь утра у меня. Будем серьезно работать. Не опаздывай.

— А если опоздаю?

— Тогда ты проиграла пари, так и не начав играть.

Я фыркаю.

— Не дождёшься.

Выхожу в коридор и прикрываю дверь. Прислоняюсь к стене. Слышу, как внутри кабинета что-то падает — может быть, он ударил кулаком по столу. Или просто уронил ручку.

Моё сердце колотится где-то в горле.

Лев Тихонов. Психолог. Тот, кого уничтожил мой отец.

И я только что заключила с ним сделку.

Боже, какая же я идиотка.

— Ева? — Кристина выглядывает из нашей комнаты. — Ты чего на холодном полу стоишь? Опять приступ самобичевания?

— Отвали, — бормочу я, но беззлобно.

Захожу в комнату, падаю на кровать и смотрю в потолок.

Завтра в восемь утра я должна прийти к нему.

Или не должна?

Я достаю телефон. Пишу сообщение отцу: «Папа, у меня новый психолог. Он меня домогается».

Отправляю.

Через минуту приходит ответ: «Ты опять врёшь?»

«Нет. Правда. Он ко мне приставал. Я могу доказать».

«Докажешь — позвоню директору. Нет — посажу тебя под домашний арест на месяц. Без интернета, друзей. Поедешь к дальней родне в деревню. Последнее предупреждение».

Я сжимаю телефон.

Вру я. Конечно, вру. Но, может, если я сделаю вид, что он домогался, он испугается и уйдёт сам. Не придётся играть в его дурацкое пари.

Я засыпаю с этой мыслью.

И, как всегда, в три часа ночи просыпаюсь от кошмара.

Бассейн. Тёмная вода. Я тону.

Но сегодня впервые за много лет тень наверху не исчезает. Она протягивает руку.

И я вижу лицо.

Лев Тихонов.Какого хрена? Как он пробрался в мой сон?!

Глава 3. Утро серого волка

Интернат «Северный Кедр». 7:15 утра

Я ненавижу будильники.

Нет, не так. Я ненавижу будильники, которые звенят в полседьмого утра после ночи, когда ты проснулась в три и больше не сомкнула глаз. Я ненавижу серое сибирское небо, которое лезет в окно, как назойливый попрошайка. Я ненавижу холодный пол, по которому нужно идти в душ, где вода закончится через три минуты.

И больше всего я ненавижу Льва Сергеевича Тихонова, который назначил мне сеанс на восемь утра.

— Вставай, принцесса, — Кристина уже одета, накрашена и жуёт печенье, рассыпая крошки на мою подушку. Не опоздай к новому психологу.

— Отстань, — я зарываюсь лицом в подушку. — Пусть пристрелит меня. Всё лучше, чем слушать его голос.

— О, а что с его голосом? Он низкий, с хрипотцой, от которой сразу хочется кончить? — Кристина садится на край кровати и подбирает ноги по-турецки.

Я высовываю нос из-под подушки.

— Ты больная, Кристи.

— А ты нет? — она смеётся. — Ты вчера из его кабинета вышла красная, как рак. Он тебя трахнул, что ли?

— Я бы не стала так низко падать, — вру я, потому что на самом деле мне хочется укусить себя за язык, когда я вспоминаю его пальцы на моём подбородке. — Он козёл. Самонадеянный, хладнокровный козёл с татуировкой на шее.

— Тату? — Кристина подпрыгивает. — Какая? Что там?

— Не знаю. Не рассматривала. — Я сажусь и тру глаза. — Слушай, дай мне пятнадцать минут, ладно?

— Ладно, — она встаёт. — Но знаешь что? Если ты его уволишь, я с тобой разговаривать не буду. Этот интернат хоть немного украсился с его появлением. Ты видела его задницу?

— Кристина!

— Что? Правду говорю. У всех мужиков здесь задницы как у коров. А у него — орех. Два ореха, — она подмигивает и выходит из комнаты, напевая какую-то попсу.

Я падаю обратно на подушку.

Орехи.

Боже, за что мне это?

Душ. 7:30 утра.

Вода ледяная, как и всегда. Я стою под струёй, считая секунды, и пытаюсь привести мысли в порядок.

Лев Тихонов. Психолог. Бывший военный. Знает моего отца. Ненавидит моего отца. И хочет использовать меня как орудие мести.

Всё это звучит как сценарий дешёвого триллера, который крутят по телевизору в три часа ночи.

Но вчера, когда он подошел близко, сжал мой подбородок, пожал руку, я почувствовала это.

Жар.

Не тот жар, который бывает от стыда или злости. Другой. Тот, от которого увлажняется между ног и немеют кончики пальцев.

Я закрываю глаза и представляю его лицо. Серые глаза с пустотой внутри. Шрамы на скулах. Улыбку хищную, опасную.

— Нет, — говорю я вслух. — Ева, нет. Он враг. Он хочет тебя уничтожить.

Но когда я тру гель для душа по животу, мои руки опускаются ниже, и я кусаю губу, думая о том, как бы это сделал он.

Грубо. Медленно. Не спрашивая разрешения.

Я мотаю головой и включаю ледяную воду на полную. Пусть замёрзну. Пусть простыну. Хоть это отвлечёт от мыслей о чёртовом психологе.

Столовая. 7:50 утра.

Я вхожу в зал в школьной форме — белая блузка, серая юбка, галстук я ношу, только когда директор устраивает проверки. Волосы ещё мокрые, и капли падают на плечи.

В столовой человек тридцать. Кто-то спит над тарелкой с овсянкой, кто-то громко смеётся, бросаясь хлебом.

Я беру поднос и иду к раздаче.

— Овсянка без сахара, компот и бутерброд с сыром, — говорю я тёте Зине, которая сегодня в красном фартуке и похожа на злую Красную Шапочку.

— Ай, Морозова, — она косится на меня. — А где твоя улыбка? Опять никого не шантажировала сегодня?

— Ещё не успела, — улыбаюсь я. — Доброе утро, тётя Зина. Вы сегодня прекрасно выглядите. Этот фартук очень идёт к вашему характеру.

— К характеру? — она хмурится.

— Да. Такой же красный, как у вас глаза по утрам, — я беру поднос и быстро отхожу, пока она не плюнула в компот.

Сажусь за дальний столик, у окна с видом на лес. Голые деревья, снег, серое небо. Красота. Прям открытка из замерзшего ада.

— Ева! — ко мне подбегает Кирилл. Рыжий, веснушчатый, с вечной улыбкой идиота. — Ты слышала? Новый психолог!

— И?

— Он бывший военный! — Кирилл садится напротив и тырит мой бутерброд. — Ты его видела?

— Видела, — я отбираю бутерброд обратно. — Он страшный и злой. Не советую с ним связываться.

— А вот Кристина сказала, он секси.

— Кристина готова лечь под каждого, кто пройдет мимо.

— Ты язва, — Кирилл смеётся. — Знаешь, из-за этого твоего острого языка тебя никто не любит.

— А я и не хочу, чтобы любили, — пожимаю плечами. — Любовь — это когда тебя бросают в интернате и забывают, как зовут.

Кирилл замолкает и смотрит на меня с непривычной серьёзностью.

— Эй, — говорит он тихо. — Ты в порядке?

— Я всегда в порядке, — встаю из-за стола. Не могу есть. — Пойду к психологу. Надеюсь, он заорет на меня, и меня выгонят.

— Удачи, — кричит он в спину.

Кабинет психолога. 7:59 утра.

Я стою под дверью, разглядывая новую табличку.

«Лев С. Тихонов. Клинический психолог».

Дверь закрыта. Я слышу внутри шаги тяжёлые, уверенные. Он ходит по кабинету туда-сюда, как зверь в клетке.

Стучу.

— Войдите, — его голос звучит глухо, и мурашки бегут по моим рукам. Чёрт бы побрал этот голос.

Захожу.

Вчера я была здесь ночью, в пижаме, босиком, с мокрыми волосами. Сегодня всё иначе. Солнечный свет пробивается сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. Пахнет кофе и кожей от новой мебели.

Лев стоит у окна, спиной ко мне. Сегодня на нём чёрная водолазка с высоким воротом (которая скрывает татуировку, чёрт бы её побрал) и серые брюки. Руки скрещены на груди.

— Ты опоздала на минуту, — говорит он, не оборачиваясь.

— У тебя часы спешат, — я захлопываю дверь и сажусь в кресло для пациентов. Мягкое, удобное. — Сейчас ровно восемь.

Он поворачивается.

Серые глаза сегодня светлее. Под ними круги. Он что, тоже не спал?

— Ты не надела галстук, — замечает он, окидывая меня взглядом. — В уставе интерната сказано, что форма обязательна.

— Я его потеряла.

— Врешь.

— Не надо на меня давить, — выдавливаю я. — У меня слабые нервы.

— У тебя не слабые нервы. У тебя хроническая бессонница, панические атаки и посттравматическое расстройство, — он берёт со стола планшет и открывает какой-то файл. — Твой кошмар. Расскажи мне о нём.

— Не хочу.

— Это не обсуждается, — его голос становится твёрже. — Ты проиграла пари ещё до начала, Морозова. Или работаешь честно, или я звоню отцу.

— Шантажист, — шиплю я.

— Итак. В твоих файлах часто про один и тот же сон говорится. Бассейн. Когда он появился?

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок.

— После смерти матери, — говорю я тихо. — Мне было пять. Я не помню, чтобы мы ходили в бассейн. Но этот сон приходит снова и снова. Я в воде. Тёмной. И надо мной кто-то стоит. Тень.

— Ты видишь лицо?

— Нет. — Вру. Потому что сегодня ночью я его увидела. Его лицо.

Он что-то записывает в планшете. Пальцы длинные, быстрые.

— Ты когда-нибудь тонула в детстве?

— Нет. Я плаваю как рыба. Папа отдал меня в секцию в пять лет, чтобы я не боялась воды. — Я усмехаюсь. — Ирония, да? Тону в кошмарах, но наяву могу переплыть Босфор.

— Ты плавала в Босфоре?

— А ты думал, я всё время в интернате сижу? — я встаю и начинаю ходить по кабинету. — Я объездила полмира, Тихонов. Папа возил меня везде, куда летал по делам. Париж, Лондон, Дубай, Сингапур. Я видела океанариумы, дельфинарии, аквапарки. Но бассейн в моём сне — не такой, как в этих местах. Он старый. Плитка жёлтая. И пахнет хлоркой и чем-то сладким.

— Сладким? — Лев поднимает бровь.

— Да. Как... как духи. Моей матери. — Я останавливаюсь у его стола и смотрю на него сверху вниз. — Доволен? Я рассказала.

— Очень, — он снова что-то пишет. — Сегодня мы попробуем технику перепроживания. Закрой глаза.

— Не закрою.

— Закрой, Морозова, или я закрою их сам.

— И чем ты их закроешь? Пальцами? Губами?

Он медленно поднимает голову, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то опасное.

— Губами? — повторяет он, и его голос становится тем самым, вчерашним — низким, вкрадчивым, вибрирующим. — Хочешь проверить?

Моё сердце делает кульбит.

— Ты не посмеешь, — шепчу я, но мои ноги подкашиваются, и я опираюсь рукой на стол.

— Я много чего не посмею, Ева. — Он встаёт. Очень медленно. Так, что я чувствую каждый сантиметр его тела. — Я не посмею сказать, что хочу тебя с той секунды, как ты ввалилась в мой кабинет в пижаме, с мокрыми волосами и наглой улыбкой. Я не посмею сказать, что от тебя пахнет леденцами, и это сводит меня с ума.

— Прекрати, — я отступаю назад, упираюсь в стену. — Это часть твоего плана. Ты хочешь, чтобы я проиграла.

Он приближается. Теперь между нами полшага.

— Ты права, это план. Ты сегодня не спала из-за кошмара или из-за меня?

— Что?

— Твой кошмар, — он останавливается в сантиметре от меня. Я чувствую жар его тела, запах кофе, кожи, чего-то пряного. — Сегодня ты увидела в нём меня, да? Потому что думала обо мне перед сном. Ты не можешь перестать обо мне думать, да?

— Это не... — я задыхаюсь. — Это неправда.

— Не ври мне, — его пальцы касаются моего подбородка, как вчера. — Ты проснулась ночью. Лежала с открытыми глазами и представляла, как бы я тебя поцеловал. Нежно или грубо? Так, чтобы ты забыла своё имя.

— Ты не можешь читать мои мысли.

— Могу. Твоё лицо — открытая книга, — он наклоняется, и его губы оказываются в миллиметре от моих. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал. Но боишься сказать, потому что тогда пари будет проиграно. А если я сам тебя поцелую — я нарушу профессиональную этику. И ты победишь.

Я молчу, потому что это правда.

— Но ты не расскажешь отцу, — шепчет он. — Потому что тебе понравится. И ты будешь приходить снова и снова, чтобы я тебя целовал. И в конце концов попросишь меня о большем.

— Ты самоуверенный козёл, — выдыхаю я.

— Я мужчина, который точно знает, чего хочет, — он отстраняется. Делает шаг назад, и я чувствую, как холодный воздух заполняет пространство между нами. — Садись в кресло. Сеанс не закончен.

Я падаю в кресло, потому что ноги больше не держат.

Дрожу. Внутри всё горит, и я ненавижу его за то, что он сделал со мной.

— Ты специально это делаешь? — спрашиваю я. — Ты хочешь, чтобы я сорвалась?

— Я хочу, чтобы ты была честной, — Лев садится в своё кресло и сцепляет пальцы замком. — С собой в первую очередь. Ты не хочешь уезжать из интерната. Ты хочешь, чтобы кто-то остался с тобой. Чтобы кто-то не бросил тебя, как отец. Как мать. Как все, кого ты знала.

— Заткнись, — мой голос срывается.

— Не заткнусь, — он перегибается через стол и сжимает мою руку. Пальцы горячие, сухие, сильные. — Я здесь, Ева. Я не уйду, даже если ты попросишь. Я буду приходить каждое утро в восемь. Я буду задавать неудобные вопросы. Я буду злить тебя. Но я не брошу. Запомни это.

Я смотрю на наши сплетённые руки.

— Ты странный, — говорю я. — Психолог не должен трогать пациентов.

— Это допустимое прикосновение, — он отпускает мою руку. — И я хочу выиграть пари.

— Проиграешь, — уверяю я, вставая.

— Посмотрим. — Он тоже встаёт и идёт к двери. — Завтра в восемь. Не опаздывай. И надень галстук.

— А если не надену?

— Тогда я сниму с тебя юбку и отшлепаю как следует. Так, что ты сидеть не сможешь, — говорит он без улыбки.

Я замираю на пороге.

— Ты не посмеешь.

— Ева, — он наклоняется к моему уху, и его дыхание обжигает шею. — Я уже говорил. Я посмею всё. Иди.

Я вылетаю в коридор, как пробка из шампанского.

Прижимаюсь спиной к стене и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

Между ног влажно. Щёки горят. Руки трясутся.

Боже.

Я влипла.

Я влипла по-настоящему.

Глава 4. Игры с огнём

Интернат «Северный Кедр». 9:15 утра. Среда.

Я вбегаю в комнату, как ошпаренная, и врезаюсь в Кристину.

— Ой! — она хватается за ушибленную грудь. — Ты чего, сдурела?

— Ты от него, да? — Кристина подмигивает. — Знаешь, Ева, если ты его трахнешь, интернат станет лучшим местом на земле. Мы будем называть тебя «первая леди» и носить на руках.

— Никого я не буду трахать, — отрезаю я, но щёки горят так, что можно яичницу жарить. — Он козёл. Он меня провоцирует.

— На что провоцирует?

— На... — я замолкаю. Не рассказывать же ей, что он был в миллиметре от моего лица и обещал поцеловать меня, если я сама захочу. — На эмоции. Он хочет, чтобы я сорвалась и ударила его. Тогда он выиграет пари.

— Какое пари?

Я вздыхаю.

Прохожу мимо Крис и падаю на кровать.

— Мы поспорили, — говорю я в потолок. — Если я заставлю его уволиться — я уезжаю в Москву. Если он заставит меня извиниться перед ним на коленях — я остаюсь здесь ещё на полгода.

— На коленях? — Кристина садится рядом и хлопает ресницами. — Ева, это же мечта любой девушки. Встать на колени перед таким мужиком

— Ты больная, — повторяю я.

— А он что, некрасивый? — она загибает пальцы. — Высокий. Плечистый. С руками, которые явно знают, что делать. Голос как вибратор. Татуха, шрамы. И этот взгляд — она вздыхает. — Знаешь, когда он на меня посмотрел в столовой, я чуть вилку не проглотила.

— Он на тебя посмотрел?

— Да. Спросил, где взять чёрный перец. Я ответила, что у тёти Зины, и спросила, не хочет ли он мой номер телефона.