Мортиан, узлы империи

Петр Ожсянкин

Мортиан, узлы империи

Глава 1. Черная книжка

Иван Дятлов вернулся в свою башню под утро.

Над Мортианом еще висел серый предрассветный сумрак. Город не спал, но и не проснулся окончательно. Где-то вдали скрипели колеса первых телег, у колодца уже ругались две женщины, на площади лениво перекликались стражники. После страшной ночи, когда по старым кварталам ползли пандорские пауки и люди запирались в домах, город медленно приходил в себя. Не сразу. Осторожно. Будто сам Мортиан проверял, действительно ли пережил еще одну беду.

Иван шел по узкой улице, чувствуя, как усталость тяжело наваливается на плечи. Плащ был порван, сапоги заляпаны глиной и черной гарью, правая рука ныла после бластера, а в голове стояла неприятная пустота. Вчера вечером он еще думал, что самое страшное — это остановить тварей, пришедших через чужой переход. Теперь, когда всё кончилось, ему казалось, что ночь растянулась на несколько суток, а сам он стал старше лет на десять.

У ворот какой-то мальчишка, увидев его, вдруг вытянулся и прошептал:

— Сеньор Эсгаро...

Иван хотел пройти мимо, но мальчишка вдруг поклонился. Неловко, слишком низко, почти испуганно. За ним поклонилась женщина с корзиной. Потом еще один человек у лавки. Иван почувствовал, как это движение проходит по улице волной. Люди узнавали его. Люди смотрели. В их глазах были благодарность, страх, надежда и то неприятное обожание, которое Иван всегда считал предвестником будущих неприятностей.

Правда, здесь его знали не как Ивана Дятлова, а как сеньора Эсгаро — чужеземца, знатного дворянина и человека, о котором в Мортиане ходило немало слухов. Лишь немногие в городе, те, кто имел доступ к тайным архивам, догадывались, что он был чужеземцем в другом смысле: не просто пришельцем из дальней страны, а человеком из иного, недоступного мортианцам мира, с далекой планеты, где строили звездные корабли, изобретали чудо-оружие и посылали экспедиции в отдаленные уголки галактики.

Еще вчера он был странным чужеземным сеньором, богатым, опасным, полезным, но все-таки человеком. После ночи с пауками он начал превращаться в легенду.

Это было плохо.

Историк в нем знал: легенды редко принадлежат тем, о ком их рассказывают. Сначала тебя славят, потом требуют чудес, потом обвиняют, если чудеса заканчиваются.

— Ну вот, — пробормотал Иван себе под нос. — Не хватало только народной любви.

Он свернул в переулок, чтобы уйти от взглядов, и вскоре оказался у своей башни.

Башня сеньора Эсгаро стояла на старом фундаменте, еще довоенном, сложенная из темного камня. Узкая, высокая, с маленькими окнами, она выглядела одновременно как дом, крепость и склад чужих секретов. Иван привык к ней. За годы на Мортиане она стала для него чем-то вроде убежища. Не домом в полном смысле слова — настоящего дома у него здесь не было, — но местом, где можно было закрыть дверь, снять чужое имя и хотя бы несколько минут побыть Иваном Дятловым.

У двери его ждал Гарм.

Обычно старый слуга встречал хозяина ворчанием. Он умел ворчать на всё: на погоду, на цены, на соседей, на сломанные замки, на привычку Ивана ходить туда, где нормальные люди погибают, и на то, что нормальных людей, по его мнению, в Мортиане осталось обидно мало. Но сейчас Гарм молчал.

И это сразу насторожило Ивана.

— Что? — спросил он, остановившись на пороге.

Гарм оглянулся на улицу, потом быстро втянул Ивана внутрь и закрыл дверь.

— Господин, у нас были гости.

— Если они пришли благодарить за спасение города, скажи, что я умер от усталости и принимаю похвалы посмертно.

— Не такие гости.

Иван посмотрел на него внимательнее.

— Воры?

— Не знаю.

— Что значит — не знаешь?

— То и значит, господин. Воры оставляют после себя беспорядок. Эти оставили порядок. Очень нехороший порядок.

Усталость мгновенно отступила. Не исчезла, но ушла куда-то вглубь, уступив место холодному, трезвому вниманию. Иван снял плащ и бросил его на лавку.

— Где?

— Внизу.

— В подвале?

Гарм кивнул.

Иван ничего больше не спросил. Он прошел к лестнице, ведущей вниз, и начал спускаться. Гарм взял лампу и поспешил следом. Ступени были узкие, каменные, влажные от вечной подземной сырости. Чем ниже они спускались, тем сильнее пахло старым камнем, железом, вином из бочек и пылью.

Этот подвал знали немногие. Снаружи башня казалась старой дворянской постройкой, но под ней было куда больше ходов и помещений, чем полагалось обычному дому. Часть из них Иван обнаружил сам, часть досталась ему от предшественника. От Марата.

Имя это всплыло в памяти само собой.

Марат.

На Земле он был наставником Ивана. На Мортиане — его предшественником. Человеком, который жил здесь до него, изучал местную историю, собирал сведения, поддерживал осторожные связи, вмешивался, когда считал это необходимым, и оставил после себя слишком много вопросов. Иван хорошо помнил его последнюю улыбку у трапа корабля. Помнил, как Марат сказал: «Теперь твоя очередь». Помнил, как тот поднялся на борт и улетел к Земле.

С тех пор Иван считал себя единственным землянином на Мортиане.

Почти всегда считал.

Дверь в нижний подвал была приоткрыта.

Иван остановился.

— Ты ее открывал? — тихо спросил он.

— Нет, господин. Клянусь.

— Замок?

— Цел.

Иван наклонился к замку. На первый взгляд тот действительно был цел. Никаких следов грубой силы, никаких царапин от обычных отмычек. Но на металле у самого края виднелась тонкая матовая полоска. Иван провел по ней пальцем и нахмурился. Металл будто слегка оплавился, но не от жара. Скорее от очень точного энергетического воздействия.

Не мортианская работа.

Он вошел внутрь.

Подвал казался почти нетронутым. Бочки стояли у стен. Сундуки были закрыты. Старые ящики, привезенные еще при Марате, не перевернуты. На полках лежали свитки, инструменты, запасные детали к приборам, которые Гарм считал колдовскими и поэтому принципиально не замечал. Никакого беспорядка. Никаких разбросанных вещей.

Именно поэтому Ивану стало по-настоящему тревожно.

Случайные воры так не работают.

Он подошел к дальнему шкафу, отодвинул ложную заднюю стенку и достал металлическую шкатулку. Она была на месте. Кодовая защелка не повреждена. Иван открыл ее, быстро проверил содержимое.

Старый коммуникатор. На месте.

Плоский анализатор. На месте.

Несколько энергетических элементов. На месте.

Пластина с непонятными символами. На месте.

Записные тетради Марата. На месте.

Иван облегченно выдохнул — и тут же понял, что ошибся.

Тетради лежали слишком ровно.

Он вынул их одну за другой. Первая. Вторая. Третья. Серая. Коричневая. Тонкая синяя. Потрепанная зеленая.

Черной не было.

Иван медленно опустил остальные тетради обратно.

— Господин? — спросил Гарм.

— Черная книжка исчезла.

Гарм побледнел.

— Та самая?

— Да.

— Которую вы велели не трогать даже во время пожара?

— Она.

Гарм перекрестился по-местному.

— А что в ней было?

Иван не ответил сразу.

Он сам не знал полностью.

Черная книжка была самой странной из записей Марата. Не дневник, не отчет, не научный журнал. Скорее набор обрывков, сделанных человеком, который либо боялся писать прямо, либо уже не доверял собственным мыслям. Там были даты, имена, координаты, схемы подземных ходов, фразы на русском, мортианском, латинском и еще на каком-то языке, который Иван так и не сумел определить. Несколько страниц касались даннелиан — загадочных гуманоидов, о которых на Земле знали обидно мало. Несколько — гиперпереходов. Несколько — старых мортианских легенд, где за религиозными образами явно скрывались следы чего-то технического.

А на последней странице была фраза, которую Иван запомнил слишком хорошо:

«Если они найдут дорогу сюда, не верь первому, кто назовет тебя братом».

Когда Иван впервые прочел это, он решил, что Марат к концу службы на Мортиане стал подозрительным до болезни. Теперь он уже не был так уверен.

— В ней были неприятности, — сказал Иван.

— Много?

— Достаточно, чтобы кто-то полез за ней в мой подвал ночью, пока я бегал за пауками.

Гарм сглотнул.

— Думаете, это связано?

— В Мортиане всё связано. Просто иногда нитки слишком тонкие.

Иван опустился на корточки и осмотрел пол. Пыль у шкафа была смята, но аккуратно. Тот, кто приходил, знал, куда ставить ноги. И все же один след сохранился у самой стены. Узкий отпечаток дорогого сапога. Не солдатского. Не крестьянского. Такой мог носить чиновник, придворный писец, дворянин или шпион, который хочет выглядеть человеком приличного положения.

Иван поднялся.

— Кто мог знать про тайник? — спросил Гарм.

— Ты.

— Господин!

— Я не обвиняю. Перечисляю. Ты. Я. Марат. Возможно, кто-то из старой службы Марата. Возможно, Тальверо. Возможно, тот, кто следил за домом.

— За нами следят?

Иван посмотрел на него.

— Гарм, мы живем в городе, которым управляет Тальверо. Здесь даже голуби, подозреваю, докладывают кому-нибудь о зерне.

Старик нахмурился.

— Значит, надо идти к нему?

— Ни в коем случае.

— Почему?

— Потому что если он не знает, мы ему расскажем. А если знает, покажем, что испугались.

— А мы не испугались?

Иван устало усмехнулся.

— Испугались. Но это не повод вести себя так, будто у нас нет головы.

Он закрыл шкатулку и вернул ее в тайник. Потом еще раз осмотрел подвал. Ничего больше не пропало. Ни приборы, ни энергетические элементы, ни пластина. Только черная книжка. Значит, пришедший точно знал, что ищет. Или получил приказ взять именно ее.

Когда они поднялись наверх, в башне уже стало светлее. Утренний луч падал на стол, где лежала карта Мортиана. Еще вчера Иван отмечал на ней места появления пандорских пауков, старые коллекторы, подозрительные подвалы и пути патрулей. Теперь карта выглядела иначе. На ней как будто проступила другая сеть — невидимая, тайная, куда более опасная, чем ночные ходы чудовищ.

Иван сел за стол, взял перо и написал на чистом листе три имени.

Тальверо.

Донья Исабелла.

Сфандра.

Подумал и добавил четвертое:

Марат.

Потом долго смотрел на это имя.

Марат улетел. Иван видел это собственными глазами. Корабль поднялся с замаскированной площадки, ушел в небо, а потом — дальше, к орбите, к переходу, к Земле. Марат не мог быть здесь. Не мог стоять за ночным проникновением. Не мог забрать свою старую книжку.

И все же его имя теперь снова лежало перед Иваном, написанное черными чернилами на белой бумаге.

— Господин, — тихо сказал Гарм.

Иван поднял голову.

— Что?

— Может, вам надо поспать?

Иван хотел ответить резко, но не стал. Гарм был прав. Иван почти не держался на ногах. Но сон теперь казался роскошью, которую история не собиралась ему предоставлять.

В этот момент в дверь башни ударил молоток.

Один раз.

Потом второй.

Потом третий.

Не торопливо, не грубо, а уверенно. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Гарм вздрогнул.

— Кого еще принесло?

Иван быстро убрал лист с именами под карту.

— Сейчас узнаем.

Гарм ушел и вернулся через минуту. Лицо у него было такое, будто он предпочел бы снова увидеть пандорского паука, чем гостя у двери.

— Господин, там посланник.

— От кого?

— От сеньора Тальверо.

Иван невольно усмехнулся.

— Быстро.

— Он говорит, его превосходительство просит вас явиться немедленно. В малый дворец. Тайно.

Слово «тайно» повисло в комнате особенно неприятно.

Иван поднялся. Усталость снова пыталась навалиться на него, но теперь под ней уже двигалось другое чувство — холодное ожидание опасности.

— Что ему ответить? — спросил Гарм.

Иван посмотрел на карту Мортиана, на спрятанный под ней лист с именами, на лестницу, ведущую в подвал, где в шкатулке теперь зияло пустое место.

— Скажи, что сеньор Эсгаро скоро будет.

— Может, не надо, господин?

— Надо, Гарм.

— Почему?

Иван взял чистый плащ, проверил, на месте ли бластер под одеждой, и тихо сказал:

— Потому что если Тальверо ничего не знает, он слишком вовремя позвал меня. А если знает — тем более интересно, зачем.

Он вышел к двери, но на пороге задержался и обернулся.

— И запри подвал. Не тем замком. Другим.

— Каким?

— Тем, который я велел никогда не использовать.

Гарм побледнел еще сильнее.

— Значит, все настолько плохо?

Иван посмотрел на него и впервые за это утро не стал шутить.

— Нет, — сказал он. — Пока только начинается.

Глава 2. Сеньор Тальверо

Иван шел к малому дворцу Тальверо не по главной улице.

Так было разумнее. После ночи с пандорскими пауками Мортиан уже начал наполняться слухами. Слухи в этом городе распространялись быстрее чумы, дешевле вина и надежнее государственных приказов. Еще утром никто толком не знал, что именно произошло ночью, но каждый уже был готов рассказать собственную версию: что сеньор Эсгаро один сжег целую армию чудовищ; что он вызвал с неба огонь; что он говорил с пауками на их языке; что он был ранен, умер, воскрес и теперь ходит по улицам, как живое доказательство милости небес.

Последняя версия особенно не понравилась бы Ивану, если бы он ее услышал.

Он выбрал боковые переулки, старые проходы между домами, дворики, где сушилось белье и пахло кислым вином, углем и утренней похлебкой. Но даже там его узнавали. Один сапожник, стоявший у двери мастерской, снял шапку. Две девушки у колодца замолчали и проводили его взглядом. Старуха с корзиной лука торопливо перекрестилась по-мортиански и прошептала что-то вроде молитвы.

Иван мрачно подумал, что еще немного — и ему придется выходить из дома в маске.

За ним шел посланник Тальверо — сухой, узкий человек в сером плаще, с лицом профессионального чиновника. Такие лица, по мнению Ивана, обычно принадлежали людям, способным без дрожи в руке подписать приказ о казни, а потом аккуратно промокнуть чернила песком, чтобы бумага не испачкала соседнюю папку.

— Его превосходительство просил вас поспешить, — сказал посланник, когда они свернули к старой монастырской стене.

— Я спешу.

— Вы идете медленно.

— Я не спал всю ночь, дрался с чудовищами, вернулся домой и обнаружил, что мой подвал посетили неизвестные. При таких обстоятельствах это почти бег.

Посланник едва заметно повернул голову.

Иван пожалел о последней фразе почти сразу. Усталость сделала его язык слишком свободным. Но слово уже было сказано, и теперь оставалось только наблюдать, как оно упадет.

— У вас были неизвестные? — спросил посланник.

— У всех в Мортиане бывают неизвестные. Город большой.

— Я передам его превосходительству.

— Передайте ему также, что если он хочет от меня скорости, пусть в следующий раз пришлет носилки.

Посланник снова отвернулся. На его лице ничего не изменилось.

Малый дворец Тальверо стоял не на площади и не рядом с резиденцией совета, а в стороне — за стеной бывшего монастырского сада. Это было низкое каменное здание с узкими окнами, тяжелой дверью и такой скромной наружностью, что сразу становилось ясно: здесь решаются дела, о которых не пишут в официальных хрониках. Иван уже бывал здесь дважды. Оба раза после этих встреч ему хотелось вымыть руки, хотя ничего грязного он не трогал.

У калитки их встретили двое стражников без знаков отличия. Они молча открыли проход. В саду было тихо. Мокрая листва блестела после ночного тумана, на дорожках лежали желтые лепестки, где-то в ветвях невидимая птица выводила тонкую беспечную трель. Эта мирная картинка раздражала Ивана. Слишком часто в истории самые неприятные решения принимались именно в красивых садах.

У входа в дом его встретил капитан в черном камзоле. Иван знал его в лицо, но не по имени. У людей Тальверо имена редко имели значение. Их было удобнее считать должностями.

— Сеньор Эсгаро, — сказал капитан, поклонившись. — Его превосходительство ожидает вас.

— Один?

— Да.

Иван посмотрел на него.

— Это слово в вашем доме значит не совсем то же, что у обычных людей.

Капитан не улыбнулся.

— Его превосходительство ожидает вас без свидетелей.

— Вот теперь звучит точнее.

Его провели по короткому коридору и остановили перед темной дубовой дверью. Посланник исчез. Капитан постучал дважды, открыл и отступил в сторону.

Кабинет Тальверо был небольшим. Низкий потолок, темные панели, тяжелый стол, несколько карт на стенах, полки с бумагами и старинными книгами. Окно выходило в сад. На столе стояли две чаши с вином, но Иван был уверен: если бы ему предложили пить, он отказался бы. В доме Тальверо даже вода казалась политическим инструментом.

Сам Тальверо сидел за столом.

Без цепи власти. Без парадного камзола. Без драгоценных пряжек. Просто темная одежда, аккуратный ворот, тонкие руки, спокойное лицо человека, который давно привык заставлять других нервничать своим молчанием.

— Сеньор Эсгаро, — сказал он, поднимаясь. — Благодарю, что пришли.

— Вы просили тайно и немедленно. Обычно после таких просьб лучше прийти, чем гадать, кто придет за тобой потом.

Тальверо слегка улыбнулся.

— Я рад, что вы правильно понимаете язык власти.

— Я историк. Мы изучаем последствия неправильного понимания.

— Садитесь.

Иван сел в кресло напротив, выбрав положение так, чтобы видеть и дверь, и окно. Тальверо заметил это. Разумеется, заметил. Он вообще был из тех людей, которые замечают не только движение руки, но и причину, по которой человек решил эту руку не двигать.

Несколько секунд они молчали.

— Прежде всего, — сказал Тальверо, — Мортиан обязан вам жизнью.

— Мортиан слишком часто бывает обязан разным людям, — ответил Иван. — Иногда потом ему становится неловко, и он старается избавиться от кредиторов.

— Вы не любите благодарность?

— Я не люблю, когда благодарность становится формой учета.

— Разумно.

— Опасное слово в ваших устах.

Тальверо чуть склонил голову.

— Почему?

— Потому что, когда вы называете что-то разумным, обычно где-то рядом уже стоит человек с ножом и ждет приказа.

На этот раз улыбка Тальверо стала заметнее.

— Вы устали, сеньор Эсгаро. Но усталость делает вас откровеннее.

— Она делает меня менее вежливым. Это разные вещи.

— Не всегда.

Тальверо взял со стола лист бумаги, посмотрел на него, потом положил обратно. Иван отметил жест. Лист мог быть настоящим документом, а мог быть просто поводом показать, что у Тальверо есть сведения. С этим человеком даже бумага играла роль в разговоре.

— Ночью в городе произошло еще одно событие, — сказал Тальверо.

Иван не изменился в лице.

— Кроме пауков?

— Да.

— Тогда я начинаю жалеть, что не остался с пауками. Они, по крайней мере, были прямолинейны.

— В ваш дом проникли неизвестные.

Фраза прозвучала спокойно.

Слишком спокойно.

Иван несколько секунд смотрел на него, потом откинулся на спинку кресла.

— Быстро работают ваши осведомители.

— Иначе они были бы бесполезны.

— Мой дом охраняли?

— Наблюдали.

— Разница тонкая.

— Но важная.

— Для вас?

— Для всех.

Иван усмехнулся.

— Когда государственный человек говорит «для всех», он почти всегда имеет в виду «для меня».

— Вы плохо думаете о государственной службе.

— Я думаю о ней исторически.

— Это еще хуже, — сказал Тальверо.

Они снова помолчали.

Иван понимал: сейчас начинается настоящая часть разговора. До этого они обменивались уколами, проверяли друг друга, расставляли маленькие ловушки в словах. Теперь Тальверо перешел к делу. Но и дело, наверняка, было не тем, каким казалось.

— Откуда вы знаете о проникновении? — спросил Иван.

— Один из моих людей следил за башней.

— Не слишком ли много заботы о частной собственности?

— Я забочусь не о собственности.

— Обо мне?

— О том, что находится вокруг вас.

— Очень лестно. Чувствую себя центром эпидемии.

— Иногда вы им и являетесь.

Иван посмотрел на него холоднее.

— Ваш человек видел, кто вошел?

— Частично.

— Что значит частично?

Тальверо сложил пальцы на столе.

— Через час после полуночи он подал первый знак: «движение у нижнего хода». Через несколько минут второй: «один человек». Потом третий: «вошел». После этого связь прервалась.

— Он мертв?

— Нет.

— Это хорошая новость.

— Не уверен.

Иван нахмурился.

Тальверо говорил без всякого театрального нажима. Именно поэтому его слова звучали хуже.

— Его нашли утром в старом водостоке за стеной. Живым. Без ран. Но он не помнит ни своего имени, ни службы, ни моей фамилии. Он смотрит на собственные руки и спрашивает, кому они принадлежат.

Иван невольно напрягся.

Это было уже не похоже на обычную политику Мортиана. Люди Тальверо умели убивать, пытать, следить, подкупать, запугивать. Даннелианские агенты, насколько Иван знал, умели куда больше. Но стертая память, точное проникновение, украденная книжка Марата — всё это начинало складываться в неприятный рисунок.

— Что украли? — спросил Тальверо.

Вот он, главный вопрос.

Иван мог сказать правду. Мог солгать. Мог уклониться. Каждый ответ был бы уликой. В глазах Тальверо — точно.

— Бумаги, — сказал Иван.

— Какие?

— Старые.

— Насколько старые?

— Достаточно, чтобы нормальный вор прошел мимо.

— А ненормальный?

— У ненормальных, сеньор Тальверо, своя бухгалтерия ценностей.

— Бумаги принадлежали Марату?

Имя было произнесено тихо.

Но для Ивана это прозвучало почти как выстрел.

Он удержал лицо неподвижным. Или надеялся, что удержал.

— Вы знаете это имя, — сказал он.

— Да.

— Откуда?

— От него.

На этот раз Иван не сумел ответить сразу.

За окном пела птица. Где-то в доме скрипнула половица. Вино в чашах стояло нетронутым. Все мелочи вдруг стали слишком заметными.

— От него? — повторил Иван.

— Да.

— Вы встречались с Маратом?

— Несколько раз.

— Когда?

— До вас.

— Он был здесь как сеньор Эсгаро.

— Среди прочего.

— Что значит «среди прочего»?

Тальверо не ответил сразу. Он поднялся, подошел к окну и некоторое время смотрел в сад. Ивану не понравилось, что Тальверо встал к нему спиной. Так делают только люди, которые либо полностью доверяют собеседнику, либо уверены, что контролируют комнату. В случае Тальверо второе было вероятнее.

— Марат был человеком, которого трудно было определить одним именем, — сказал Тальверо. — Иногда он был ученым. Иногда советником. Иногда беглецом. Иногда лжецом. Иногда человеком, который пытался спасти Мортиан от беды, о которой почти никто не знал.

— От какой беды?

— Он не сказал полностью.

— Удобно.

— Очень неудобно. Я не люблю незаконченные сведения.

— Но любите незаконченные признания.

Тальверо обернулся.

— Марат пришел ко мне за несколько месяцев до своего исчезновения. Он был изможден, подозрителен, вооружен и, кажется, не спал несколько суток. Он сказал, что на Мортиане есть война, которой мы не видим. Что даннелиане — только одна сторона. Что первая земная экспедиция оставила после себя больше, чем записи и легенды. Что кто-то дергает за нити из-под земли и с неба одновременно.

Иван почувствовал, как внутри у него становится холодно.

— Первая экспедиция?

— Вы удивлены.

— Потому что первой экспедицией считалась экспедиция Марата.

— Так считали вы.

— Так написано в земных архивах.

— Архивы, сеньор Эсгаро, полезны. Но они не всегда говорят правду. Иногда они говорят то, что пережило тех, кто мог возразить.

Иван медленно провел рукой по подлокотнику кресла.

— Что еще говорил Марат?

— Что если он изменится, его надо убить.

Иван поднял глаза.

— Изменится?

— Так он сказал.

— В каком смысле?

— Он не объяснил.

— А вы согласились?

— Я сказал, что не убиваю людей по их будущей просьбе.

— Очень гуманно для вас.

— Нет. Просто не люблю подписывать пустые приказы.

Иван почти поверил ему. Почти. Но с Тальверо это всегда было опасно: он мог говорить правду так, что она выглядела как ложь, и лгать так спокойно, что ложь казалась документом.

— Марат улетел на Землю, — сказал Иван. — Я видел это сам.

— Возможно.

— Не возможно. Я видел.

— Вы видели человека, который поднялся на корабль.

Иван молчал.