Из жизни английских привидений

Писателю удается отразить практически все мнения современников о призраках. В параде участвуют совестливые духи, озабоченные тайной завещания или нерасшифрованного письма; щепетильные духи, возмущенные тем, что их тела похоронили на мусорной свалке или в деревенском пруду; слишком молчаливые духи, посещающие случайных гостей (выпад против Бульвер-Литтона); духи богатеев, стремящиеся облагодетельствовать своих бедных родственников (выпад против Диккенса); и наконец, наша старая знакомая — «серая монашка», целующаяся с «коричневым монахом».

Джером высмеивает попытки викторианских обывателей составить родословную призраков ценой осквернения памяти предков, которые в их понимании резали и пытали всех направо и налево: «Вы можете стать духом, либо собственноручно прикончив кого-нибудь, либо став жертвой кровавого преступления, — как вам больше нравится. Призрак-убийца как будто более популярен, но, с другой стороны, вы сумеете с большим эффектом пугать людей, если вы призрак убитого, ибо тогда вы можете показывать свои раны и издавать жалобные стоны». Правда, замурованных останков у Джерома нет, зато есть потайной ход, которым «нередко пользовались в проклятые старые времена»42.

Шутливый настрой писателя не должен нас обманывать. Однажды Джером признался в существовании серьезных рассказов о привидениях, так и не подготовленных им к печати, и высказал сожаление о том, что «призраки покидают нас, разогнанные научным обществом психологов»43. Интересно, что автор «Пирушки» обходит вниманием призрачных чудовищ и злых духов. А ведь он не мог о них не знать — макабрические начинания Ле Фаню уже были поддержаны Стивенсоном и Конан Дойлом. Очевидно, это направление не пользовалось благосклонностью читающей публики. Ее вкусам скорее отвечал роман «Дракула» (1897) Брэма Стокера (1847–1912), отдающий дань уважения классическому мелодраматизму.

Вампир был знаком английскому читателю по новелле Джона Полидори «Вампир» (1819), бульварному роману «Вампир Варни» (1847) и повести Ле Фаню «Кармилла» (1872), но он ассоциировался в первую очередь с Европой (Штирия, Венгрия, Транс-ильвания, Франция). Редчайшим случаям его появления в Англии находились курьезные объяснения. Например, Э. и X. Херон44 объясняют его самозарождение в свете спиритуалистических фантазий своего времени: «В мертвых человеческих организмах содержатся все семена добра и зла. К росту эти психические семена или зародыши побуждает мысль, а если мысль существует долго и постоянно поощряется, то она, в конце концов, может набраться загадочной жизненной силы, которая будет неуклонно нарастать, вбирая в себя подходящие элементы из того, что ее окружает. Этот зародыш длительное время оставался всего лишь беспомощным разумом, который дожидался случая обрести материальную форму и с ее помощью осуществить свои желания»45. Материальным посредником вампирического разума выступает египетская мумия. Вампир воспользовался мумией словно трупом, а вот если бы авторы помнили о гневе Ка, могло бы получиться нечто вроде сногсшибательной схватки «вампиры против зомби».

Осеннее утро (1864). Картина Джона Гримшоу. Изображена типичная английская усадьба с привидениями

Противоречивые отклики читателей получила знаменитая повесть Генри Джеймса (1843–1916) «Поворот винта» (1898). Многие восприняли встречи с призраками, о которых повествует гувернантка, как показатель ее нездорового психического настроя, возможно, имеющего фрейдистскую подоплеку. Несмотря на бесспорные художественные достоинства повести, она и вправду способна напугать только того, кто незнаком с настоящими литературными привидениями. Но реальные основания у описанных там трагических событий, похоже, были: замысел повести созрел у писателя после того, как он услышал рассказ Эдварда Бенсона (1829–1896), архиепископа Кентерберийского, отца будущих авторов произведений о призраках. Прочие мистические повести Джеймса скучны и затянуты. Их герои, как и прежде, блюдут светские манеры в общении с миром духов.

Вклад в британскую мистику Стивенсона и Конан Дойла обычно преуменьшают из-за авантюрно-приключенческой атмосферы большинства их произведений. Между тем Роберт А. Стивенсон (1850-1894), опираясь на шотландские народные предания, одним из первых указал на связь призрачных феноменов с колдовством. Уродливый призрак ведьмы из рассказа «Окаянная Дженет» (1887) характеризуется как «дряхлое, мертвое, оскверненное тело, надолго разлученное с могилой и обитаемое дьяволом»46. Жители прихода Болвири наблюдают и черного человека — того самого, что напал на испанца из рассказа Торквемады.

Полуденным ужасом веет от легенды о колдуне Лисе Лэпрайке, чье тело пребывает в трансе у себя дома, в то время как его призрачный двойник — «большой, жирный и бледный увалень» — визжит, скачет, мечется, подпрыгивает и кружится на залитом солнцем зеленом откосе скалы недалеко от Бервика. Один из рыбаков стреляет в чудище из ружья, заряженного серебряной монетой, и оно исчезает, издав жалобный крик, а монету находят в сердце внезапно очнувшегося и тут же рухнувшего замертво колдуна. Рассказчик задается вопросом: «Я часто думаю, зачем же колдуны и колдуньи продают дьяволу самое дорогое, что у них есть, — свои души, если все они либо сморщенные, оборванные старушонки, либо немощные, дряхлые старики? А потом я вспоминаю, как Лис Лэпрайк один-одинехонек плясал немало часов кряду оттого, что темная радость била в его сердце ключом»47. Изрядно помрачнели предания шотландцев со времен Бернса!

Призраки всегда интересовали Артура Конан Дойла (1859–1930), хотя его взгляды на них претерпели кардинальные изменения. В рассказе «Подлинная история о привидениях Горсторпской усадьбы» (1877) юный писатель устами Тома Халтона делит всех людей на «тех, кто открыто заявляет, что не верит в привидения, хотя до смерти их боится, и тех, кто допускает возможность их существования и не остановился бы ни перед чем, лишь бы их увидеть». Таким образом, и через сто лет после замечания доктора Джонсона страх служит доказательством существования призраков. Что же касается стремления увидеть привидение, оно быстро улетучивается у тех, кто с ним встречается, подобно героям рассказа.

В остальном позиция Халтона весьма противоречива. Например, он утверждает, что не настолько глуп, чтобы верить в «души грешников, которые под бременем страшных проклятий в извечно лязгающих цепях совершают свои ретирады по подвалам, чердакам и черным лестницам», и делает вывод: «Когда человек умирает, над ним более не властны заботы и невзгоды этого мира… остается одно только эфирное тело». Однако тут же упоминаются «чувства возвышенные», питающие «лишенный телесной оболочки бесплотный дух», и «темные страсти», висящие «на несчастной душе тяжким бременем, цепляясь за прах»48.

Вскоре Конан Дойл уклоняется в скептицизм и даже раньше Джерома сочиняет пародию на мистический жанр — рассказ «Тайна замка Горсторп Грэйндж» (1883). В нем он нарочно использует название усадьбы (Goresthorpe Grange) из своего раннего рассказа. Но теперь ее хозяину являются не настоящие, а иллюзорные призраки, вызванные хлоралом, которым его напоил шарлатан Абрахамс, тем временем спокойно ограбивший дом. Бредовые видения заключают в себе дорогое сердцу спиритуалиста «незримое ничто», преисполненное электричества и магнетизма и убивающее собак (уже тогда стали замечать, что собаки боятся призраков, а кошкам они нравятся); злобную старуху, обрушивающую на людей проклятия (из рассказа Вальтера Скотта49); благородного кавалера, жертву родового преступления; бесформенный дух, издающий оглушительный хохот (пародия на пародию, что подтверждает отсылка к Диккенсу); убийцу с кинжалом, специалиста по затерянным сокровищам; прекрасную скорбящую деву, жертву несчастной любви. В отличие от рассказа Джерома здесь присутствует вылезший из гроба тощий скелет в саване с капюшоном. Он назван «американским страшилищем» по ассоциации с творчеством Эдгара А. По, который все же предпочитал таким мертвецам томных призрачных женщин. Очевидно, «глубоко сидящие в глазницах злобные глаза» и отвисшая нижняя челюсть, обнажающая «сморщенный, съежившийся язык и два ряда черных, щербатых клыков»50 — плоды фантазии самого Конан Дойла.

Впоследствии он издал несколько действительно пугающих рассказов о призраках и чудовищах, далеко выходящих за рамки общепринятых шаблонов. Среди них отметим «Номер 249» (1892), «Лисий король» (1898), «Ужас расщелины Голубого Джона» (1910), где описано реальное место в Дербишире, и «Задира из Броукас Корта» (1921).

Мистер Мелоун видит дух своей матери. Иллюстрация к роману Артура Конан Дойла «Страна туманов» (1925). В фантазиях спиритов гуманистические настроения вновь усилились. Теперь призраки готовы кинуться в объятия живых

На почве увлечения спиритизмом писатель вернулся к своей юношеской идее о чувствах и страстях привидений, открыв своеобразное чистилище, куда поместил человеческие души, подвластные мирским привязанностям, как благородным, так и низменным. Одни из них нейтральны по отношению к живым, другие несут в себе добро — их «держит у земли благодарная память потомков»51, третьи преисполнены отрицательной энергии и крайне опасны для медиумов.

Конец викторианской эпохи ознаменовался всплеском мистических переживаний, постепенно схлынувшим в 1920-х гг. За короткий срок были созданы лучшие литературные произведения английской мистики. Среди авторов начала столетия выделяются братья Бенсон, Элджернон Блэквуд, Артур Мейчен и М.Р. Джеймс.

Призраки, описанные Эдвардом (1867–1940) и Робертом (1871–1914) Бенсонами, в большинстве своем человечны, хотя братьям принадлежит ряд замечательных наблюдений за потусторонним миром. Эдвард с трудом отрешается от научной терминологии, проводя аналогию с беспроволочным телеграфом и сравнивая тех, кто видит призраков, с приемниками, «время от времени ловящими на вечных волнах эмоций нескончаемые сообщения или отрывки таких сообщений, которые громко звучат для имеющих уши или материализуются для имеющих глаза»52. Позднее писатель выразился яснее, охарактеризовав мир привидений как «единственно подлинный и реальный мир», в котором «прошлое, настоящее и будущее неотделимы друг от друга» и «представляют собой единую точку в вечности, воспринимаемую целиком и со всех сторон сразу». Когда «оболочка праха» приоткрывается, люди «обретают способность видеть и познавать»53.

Вследствие совмещенности временных пластов человеку являются мерзкие создания, принадлежащие, в частности, «к самым простейшим организмам, давно исчезнувшим с лица Земли», подобно, например, огромному фосфоресцирующему слизняку, обладающему «способностью сгущать вокруг себя тьму»54. Эти твари одновременно и материальны, и призрачны по своей сути.

Роберт Бенсон в принципе соглашается с Конан Дойлом в том, что сильнейшие человеческие страсти — ненависть, гнев, ужас, раскаяние — могут образовывать «мощный энергетический заряд», способный материализоваться при определенных обстоятельствах. Но зачем искать квазинаучные обоснования появления призрака, когда католичеству давно известно о душах преступников, прикованных к какому-либо месту и вынужденных «замаливать свой тяжкий грех, скорбя, ища прощения и не получая его»?55

Элджернон Блэквуд (1869–1951) тоже говорит о силах, сохраняющихся после смерти и функционирующих на бессознательном уровне. Если они принадлежат волевому и сильному человеку, их воздействие ощущается довольно долго. Но этого недостаточно для появления привидения! Лишь соединившись со злобными потусторонними сущностями, человеческие силы «могут жить бесконечно и увеличивать свою мощь до невообразимых пределов». Наконец-то удалось различить человеческое и нечеловеческое! Блэквуд, возможно, сам того не ведая, очень близок к древнему пониманию природы призраков. Вслед за Эдвардом Бенсоном он прозревает иную сферу бытия, находящуюся рядом с нашей сферой. В ней «хаотично дрейфуют канувшие в Лету столетия. Это земля мертвых, их убежище, край, густо заселенный и кишащий чудовищными видениями»56.

Только злые чувства, убежден Блэквуд, создают призраков: «Кто слышал о заколдованных местах, где творились бы благородные дела, или о добрых и прекрасных призраках, разгуливающих при лунном свете? К сожалению, никто. Только порочные страсти обладают достаточной силой, чтобы оставлять после себя долговечные следы, праведники же обычно холодны и бесстрастны»57. Сказки о доброжелательных и вежливых привидениях остались в прошлом.

Писатель исследует и призрак самоубийцы, обойденный вниманием викторианцев. Давно подмечено, что люди кончают с собой не из ненависти к жизни, а от избытка внимания к ней, приходя в отчаяние от несоответствия своих устремлений существующему порядку вещей. Согласно закону материализации чувств логично ожидать того, что эти устремления будут всячески притягивать дух самоубийцы к земле (вспомним «видимое», удержанное призраками Сократа). Его дух «блуждает в потустороннем, жестоко мучаясь, покуда не вселится в чье-нибудь тело, обычно в лунатика или слабоумного, которые не могут противиться страшному вторжению»58.

В дальнейшем Блэквуд погрузился в гуманистический сентиментализм и позабыл о потусторонних сущностях, неподражаемо описанных им в повестях «Ивы» (1907) и «Вендиго» (1910). Свои представления о призраках он тщательно скорректировал в угоду идеологии, осуждающей высшие духовные достижения человечества, связанные с безудержной верой и нетерпимостью к инакомыслию. В повести «Проклятые» (1914) сонм призраков одержим раздором, питающим безликую и ничуть не устрашающую Тень. К потерянным душам, повинным в недостатке толерантности, относятся древние римляне, друиды, ревностный католик, фанатичный протестант и ортодоксальный иудей. Все они оставили после себя «слой концентрированных мыслей и убеждений»59, досаждающий честным англичанам, которым для полного комфорта необходима уверенность в собственном благодушии.

Комната с привидениями. Картина Уильяма Иемса (1869). Такие комнаты облюбовали для своих визитов викторианские призраки

Творчество Артура Мейчена (1863–1947) не имеет аналогов в мировой литературе. Пожалуй, никто из британских писателей не ощущал так глубоко духовное убожество и культурную отсталость нынешней цивилизации. Выросший в Уэльсе юноша и вправду «впитал в себя средневековую тайну темных лесов и древних обычаев»60 римлян и кельтов. Мейчен в точности отражает психологию человека древности, характеризуя окружающую нас действительность как «иллюзии и тени», скрывающие истинный мир: «Есть подлинный мир, но он вне этих чар и этой призрачности… он спрятан за всем этим, словно за покрывалом»61. Мир этот опасен, а интуиция современного человека притупилась, и он не в состоянии признать настоящее зло, даже столкнувшись с ним лицом к лицу: «Материализм нашей эпохи много сделал для уничтожения святости, но еще больше преуспел в уничтожении зла». Настоящее зло напрямую связано с грехом, который «есть не что иное, как попытка проникнуть в иную, высшую сферу недозволенным способом»62.

Тем самым Мейчен не только находит объяснение невосприимчивости нашего современника к инобытию, но и указывает на враждебную сущность потусторонних явлений, вызванных чародейством и идолопоклонством. Он также приходит к убеждению, как правило, недостающему фольклористам: «Многое из мирового фольклора есть лишь сильно преувеличенный рассказ о событиях, случавшихся в реальности»63.

Полностью совместить художественную прозу и древние предания удалось Монтагю Родс Джеймсу (1862–1936), чьи произведения, несомненно, самые страшные из всего созданного в литературе Англии. Будучи ректором Королевского колледжа в Кембридже и Итонского колледжа, Джеймс написал несколько новелл, каждая из которых — жемчужина мистического жанра. Воспользовавшись своими грандиозными познаниями антиквара и книжника, он создал целый ряд колоритных призраков. Например, укутанное в постельное белье привидение из рассказа «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать» (1904), чье лицо напоминает смятую простыню, имеет параллели с народными легендами о существе без костей (Boneless), походящем на тяжелое мокрое одеяло, холодное и с затхлым запахом.

Все привидения Джеймса материальны, злобны и омерзительны, они воздействуют не только на зрение, но и на органы осязания, если человек ненароком прикасается к ним в темноте. Среди них есть и мертвецы, обретшие чудовищный облик в силу своей греховности, и демоны, вызванные к жизни с помощью магии и колдовства. Писатель сознательно избегает оккультных духов и теней, научных построений и моралистических сентенций. Для наших целей важно подчеркнуть еще одну особенность рассказов Джеймса — во многих из них описаны реально существующие места. Мы вернемся к ним в соответствующем разделе книги.

Джеймс никогда не распространялся о личном опыте встреч с привидениями, хотя намеки на него кое-где попадаются. Лишь однажды он проговорился, что готов признать достоверность слов очевидцев в том случае, если приведенные ими факты убедительны. После Джеймса никто в Англии не писал о призраках столь ярко и проникновенно. Добротная литературная мистика покинула пределы Соединенного Королевства, перекочевав за океан, где достигла кульминации в творчестве Говарда Ф. Лавкрафта.

В настоящее время мистический жанр пребывает в упадке. Интерес к потусторонним явлениям угас в связи с двумя мировыми войнами, а когда он возродился в 1970-х годах, писатели и кинематографисты попали в зависимость от преобладающих в обществе настроений. В результате мир призраков оказался подвластен либерализму, психологизму, сексу и прочим идеалам нашей эпохи. Этим установкам в гораздо большей степени отвечает американская культура, чьи представители крайне редко обращаются даже к собственным классикам. Так, в западном кино до сих пор нет ни одной приличной, не искажающей оригинал экранизации произведений Лавкрафта!64

Немало сведений об английских привидениях обретаются в специальных сборниках, посвященных «случаям из жизни». Из прежних авторов сборников наибольшим авторитетом пользуются Джон Ингрэм (1842–1916), автор книги «Дома с привидениями и семейные традиции Великобритании» (1905), и Чарльз Линдли (1839–1934), лорд Галифакс, автор «Книги привидений» (1936). К описанным ими встречам с призраками следует относиться с изрядной долей скептицизма, отделяя истину от сопровождающих ее домыслов самих очевидцев. Из ныне живущих специалистов по паранормальным явлениям наиболее уважаем Питер Андервуд (род в 1923 г.), действующий председатель «Клуба привидений», основанного в Кембридже в 1862 г.

В викторианской Англии наличие привидения мгновенно снижало цену на недвижимость. У Джерома агент, сдающий дом в аренду, оформляя договор, сбрасывает из-за привидения десять фунтов арендной платы в год. А лорд Кентервиль вынужден предупредить американского посла о наличии в замке призрака. Но тот приехал из «передовой страны», чья «бойкая молодежь» способна «перевернуть весь Старый Свет», а потому желает заплатить за привидение. Вот и в наше время прогрессивно воспитанные обыватели охотно посещают дома с призраками, а хозяева не в пример наивному лорду столь же охотно берут за это деньги. Скажем, населенная призраками спальня замка Манкастер (Кумбрия) сдается желающим провести там ночь за 450–550 фунтов.

Места с привидениями

Прежде чем перейти к классификации внушительного свода легенд о призраках, следует затронуть еще одну проблему. Мы видели, что привидения с глубокой древности облюбовывали те места, где происходили насильственные смерти или трагические события. Поскольку англичанам XVIII столетия казалось, что жизнь их предков состояла из убийств и пыток, появление призраков стали связывать со средневековым замком и окружающим его лесом. Массивные двери, с лязгом поворачивающиеся на ржавых петлях, ветер, уныло завывающий в щелях и бойницах, тонущие во мраке галереи и громко скрипящие деревянные лестницы нагоняли страх и в то же время помогали объяснить призрачные феномены естественными причинами.

В эпоху романтизма к замкам добавились монастырские развалины и кладбища. Хрестоматийное описание развалин дает Натан Дрейк (1766–1836): «Вид аббатства, каменные плиты которого не пощадило время, являл собою напоминание о тщете и конечности человеческого бытия. Высокие готические окна его и арки, увитые плющом, были едва различимы в сгустившихся сумерках… Ни один звук не нарушал окружавшей руины тьмы; даже шелест крыльев ночных обитателей скрадывала недобрая тишина»65. Кстати, вместо светящегося призрака, пугавшего суеверных крестьян, герой Дрейка, согласно романтическим канонам, обнаруживает прекрасную незнакомку.

Ночью на развалинах церкви. Картина Филиппа Аютербурга (1790). Лежащие на земле надгробия и черепа должны бы навевать мысли о смерти. Но поэту они не страшны! Он хотя и взирает на Христа, явно кого-то ждет: вот-вот из-за угла выплывет туманная женская фигура

Викторианские писатели сосредоточили внимание на старинных усадебных домах XV–XVII вв., наполненных подозрительными стуками и скрипами. Вот типичный образец такого дома, впечатливший Джейн Эйр: «Большие парадные залы показались мне особенно величественными, зато некоторые из комнат на третьем этаже, хотя они были темные и низкие, привлекали тем, что от них веяло духом старины… При неверном свете, падавшем в узкие окна, я видела кровати, которым было не меньше ста лет, лари из дуба или орехового дерева, украшенные причудливой резьбой… ряды старинных стульев с узкими сиденьями и высокими спинками, еще более старинные кресла… Благодаря всем этим реликвиям третий этаж Торнфилда казался олицетворением прошлого, хранилищем воспоминаний. Днем мне очень нравился полумрак, тишина и своеобразная обстановка этих комнат, но я бы ни за что не согласилась провести ночь на одной из этих широких массивных кроватей. Некоторые из альковов имели стены и дубовые двери, другие были завешены старинными гобеленами с изображением странных цветов, еще более странных птиц и уж совсем странных человеческих существ, — все это вместе должно было казаться поистине фантастическим при бледном свете луны». По признанию миссис Фэйрфакс, «если бы в Торнфилде были привидения, они являлись бы именно здесь».

Подобная обстановка пришлась по вкусу англичанам, и подавляющее большинство их рассказов о призраках связано с сельскими и городскими усадьбами. Как именно должен выглядеть дом с привидениями? По мнению Эдварда Бенсона, это может быть постройка «эпохи короля Иакова I, с дубовыми панелями, длинными темными коридорами и высокими сводчатыми потолками». Она расположена «очень уединенно, среди мрачного соснового леса, где в сумерки бормотали и перешептывались деревья», постоянно «задувал штормовой ветер, сопровождавшийся потоками бранчливого дождя, отчего в трубах днем и ночью не умолкали загробные стоны и свист, в вершинах деревьев слышались переговоры беспокойных духов, а по оконным стеклам барабанили невидимые руки»66.

Такое здание может находиться и в городе, как дом судьи из рассказа Брэма Стокера: «Дом этот был старый, с множеством пристроек, приземистый, в стиле короля Иакова, с тяжеловесными фронтонами… окруженный высокой и толстой кирпичной стеной. При ближайшем рассмотрении он походил более на крепость, чем на обычное жилище». Скептически настроенная уборщица полагает, что причины, вызывающие слухи о привидениях в доме, — это «крысы, мыши, тараканы, скрипучие двери, расшатавшаяся черепица, разбитые оконные стекла, тугие ящики комода — вы выдвинули их днем, а они встают на место посреди ночи»67. Но страшная участь уготована поселившемуся там студенту.

Заброшенные, одинокие дома продолжают пугать англичан и в начале XX в. Артур Мейчен иронизирует над «средним жителем Лондона», для которого «любой дом, расположенный в четверти мили от городского фонаря или отстоящий на такое же расстояние от какого-либо другого жилья, уже представляется… этаким жутковатым местом, где впору гнездиться всякого рода духам, призракам и прочей нечисти»68.

Благодаря усилиям М.Р. Джеймса и других знатоков церковного зодчества к жизни пробуждаются предания о призраках, обитающих в приходских храмах и соборах. По утверждению сэра Джона Лесли (1885–1971), «церкви с привидениями в Лондоне не редкость. В одной из католических церквей часто по ночам звонит колокольчик в исповедальне, и кто-то служит мессы для неведомых верующих. А в одной англиканской церкви слышатся шаги давно умершего хромого священника. Шаги звучат в приделах храма, как будто невидимый пастырь обречен вечно пересчитывать несуществующих прихожан»*.