Два Асклепия

— Подавитесь вы все! Кота засуньте себе… Куда подальше!

Побоявшись сказать грубее, при полицейском, выпалил хозяин кота.

Женщина добавила сквозь зубы, уже у самой двери:

— Чтоб вам всем так мать спасли! А вас так же прооперировали!

Они развернулись и с громким хлопком двери ушли, оставив кота в клинике.

Полицейский покачал головой, потом посмотрел на ветеринаров:

— Я заберу кота, если вы не против. У меня теперь будет двое взрослых и трое котят. Место есть.

Илия кивнул:

— Хорошо. Он уже стабилен. Слушайте внимательно. Вот схема. Рыжему — уколы по этому листу два раза в день, капельницы ещё три дня. Обработка швов каждый день. Если что-то пойдёт не так — сразу звоните.

Полицейский аккуратно взял переноску с рыжим котом.

— Спасибо, ребята. Я этого не забуду. Если понадобится помощь — звоните в любое время.

Когда он ушёл, Максим налил себе кофе, посмотрел в окно и тихо сказал:

— Иногда даже в этом дерьме находится хоть кто-то нормальный. Редко. Но бывает.

Илия только хмыкнул:

— Вай мэ… один кот стал девочкой, трое котят родились, полицейский забрал рыжего и ещё заставил тех уродов заплатить. .

Алексей молча гладил белого голубоглазого львиноголового кролика, жившего талисманом в клинике. На его лице впервые за долгое время появилась слабая, но настоящая улыбка.

А вечером того же дня в интернете появился отзыв.

«Ужасная ветклиника "Коржающий Корги"! Привезли кота после тяжёлой травмы, врачи сделали какую-то непонятную операцию, превратили нормального кота в "девочку", а потом начали требовать огромные деньги. Когда мы отказались от такого "результата", они вызвали полицию и угрожали нам судом! Это настоящие убийцы и вымогатели! Никому не рекомендую! Они калечат животных ради денег!»

Под отзывом уже набирались комментарии: «ужас», «надо жаловаться», «бойкот этой клинике».

Максим долго смотрел на экран телефона, потом молча положил его экраном вниз.

Илия только хмыкнул:

— Как всегда. Спасли — значит убийцы. Не спасли — тоже убийцы.

Максим ничего не ответил. Просто допил остывший кофе и пошёл готовить инструменты к следующему дню.

Маленький старик

Вечер опустился на старый район за Московским проспектом серой, тяжёлой пеленой. Дома здесь стояли ещё советские — серые, с облезлыми стенами и тёмными подъездами, в которых всегда пахло мочой и старым мусором. Фонари горели тускло, будто им самим было лень светить.

Вызов пришёл в половине одиннадцатого. «Подросток тринадцать лет, попытка суицида, множественные порезы, в сознании, но отказывается разговаривать».

УАЗик медленно полз по узкой улице. Сергей вёл молча. За последние месяцы он уже привык, что самые тяжёлые вызовы приходят именно ночью.

Ольга Викторовна сидела сзади, Гриднев рядом с ней проверял сумку. Никто не разговаривал.

Подъезд был обычный. Воняло мочой и старым мусором. Дверь в квартиру была приоткрыта. Изнутри доносился тихий женский плач.

Они вошли.

На кухне сидела мать — женщина лет сорока пяти, с опухшим от слёз лицом. Она только повторяла одними и теми же словами:

— Я не знаю… я не знаю, как это случилось…

В комнате, на узкой кровати, сидел мальчик. Тринадцать лет. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. На запястьях и предплечьях — свежие, ещё кровоточащие порезы. Он смотрел в одну точку на стене и почти не реагировал на вошедших.

Ольга Викторовна опустилась на корточки рядом с кроватью.

— Привет… Меня зовут Ольга Викторовна. Мы из скорой. Можно я посмотрю твои руки?

Мальчик медленно перевёл на неё взгляд. Глаза были старые. Совсем не детские. В них не было ни страха, ни истерики — только глубокая, выжженная усталость.

— Мир нереальный, — тихо сказал он вдруг. Голос был ровный, почти без интонации. — Я это давно понял. Всё вокруг — декорации. Люди — актёры. А я… я просто застрял в этой постановке. И никак не могу выйти.

Ольга Викторовна осторожно взяла его руку, начала обрабатывать порезы.

— Почему ты так думаешь? — спросила она мягко.

Мальчик посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что нормальные люди так не живут. Нормальные дети не просыпаются каждое утро и не думают, как бы сегодня не умереть. А я думаю. Каждый день. Уже третий год.

Сергей стоял в дверях и молча слушал. В груди медленно поднималось тяжёлое, давящее чувство. Он вдруг подумал, что этот мальчик говорит так, будто уже прожил целую жизнь и устал от неё.

— Меня зовут Артём, — тихо продолжил мальчик. — Хотя какая разница… Имена тоже ненастоящие.

Пока Ольга Викторовна и Гриднев оказывали помощь, Сергей вышел на улицу покурить. Ночь была холодная, но тихая. Он встал у подъезда, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

Через минуту из соседнего подъезда вышли трое подростков. Лет по четырнадцать-пятнадцать. Обычные. В капюшонах, с вейпами в руках. Один что-то рассказывал, остальные ржали.

— …а он опять начал ныть, типа «оставьте меня в покое». Мы ему просто сказали правду — что он лох и никто с ним дружить не будет. А он сразу в слезы. Смешно, блин.

— Завтра опять его подловим после уроков, — добавил второй, выпуская густое облако сладкого пара. — Может, хоть тогда мозги включит. Или вообще повесится, будет меньше ныть.

Они прошли мимо Сергея, даже не посмотрев в его сторону. Смеялись. Шутили. Для них это было просто развлечение.

Сергей стоял неподвижно, с сигаретой в руке. Он смотрел им вслед и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Обычные дети. Смеются. Курят вейпы. Не понимают — или не хотят понимать, — что только что чуть не убили человека. Не специально. Просто так. Потому что «смешно».

Банальность зла. Самая страшная его форма.

Он докурил сигарету до фильтра, бросил окурок в лужу и вернулся в подъезд.

В квартире мальчика уже готовили к транспортировке. Артём лежал на носилках, смотрел в потолок и тихо говорил:

— Если этот мир ненастоящий… то и боль ненастоящая. Значит, можно выключить. Почему тогда так больно?

Ольга Викторовна осторожно поправила кислородную маску.

— Мы едем в больницу. Там тебе помогут. Обещаю.

Мальчик медленно повернул голову и посмотрел на неё своими древними глазами:

— Помогут… А потом я вернусь домой. И всё начнётся заново. Потому что они никуда не денутся. А я останусь.

Когда они спускались по лестнице, Артём вдруг тихо сказал, почти шёпотом:

— Я не хочу быть маленьким стариком. Но я уже им стал.

Сергей помог поднять носилки в машину. Включил сирену. Высокий, надрывный вой разрезал ночную тишину.

Пока они ехали в больницу, Сергей смотрел на дорогу сквозь разводы на стекле и думал об одном и том же.

Три обычных подростка с вейпами. Один маленький старик на носилках.

И между ними — целая пропасть, которую никто никогда не заметит.

А мир продолжит притворяться, что всё в порядке.

Жировой парик эпохи барокко

День в клинике «Коржающий Корги» выдался тяжёлым и влажным. За окном висела плотная серая пелена, из которой медленно сыпался мелкий, липкий дождь. В воздухе стоял запах мокрой шерсти, дезинфекции и чего-то кислого — запах усталости и чужого горя.

В тот день в клинику позвонил растерянный мужчина.

— Пожалуйста, помогите… У меня пропала собака. Колли, мальчик, восемь лет. Мы уже везде искали… Везде…

— Хорошо, чем сможем, тем поможем. Сказал Максим.

Через два дня позвонили хозяину: собаку нашли, звоните в полицию, её у вас украли.

История вышла мерзкой даже по меркам ветеринарии.

Две женщины средних лет увидели колли редкого цвета, который без поводка сидел на старом кладбище у могилы умершей хозяйки. Пёс приходил туда почти каждый день и подолгу сидел молча, будто ждал.

Женщины решили, что собака «беспризорная». Схватили её, запихнули в машину и увезли. План был «гуманный»: кастрировать, «чтобы не мучился», и оставить у себя. С данным планом они пришли в «Коржающий корги». Их записали через пару недель, взяв все данные для полиции и владельца.

Владелец колли — мужчина, потерявший жену два года назад — поднял всех на ноги. Через полицию собаку вернули. Колли, увидев хозяина, просто прижался к нему всем телом и не отпускал несколько минут. Молча. Как взрослый человек.

А через месяц в клинику позвонили те самые две женщины.

— Нам нужно провакцинировать наших собачек. Можно записаться?

Когда они пришли, в клинике на несколько секунд повисла тяжёлая тишина.

На поводках стояли два огромных, заплывших жиром существа. Лабрадоры. Точнее — то, что от них осталось.

Жир висел тяжёлыми складками, как барочные шторы. Шеи исчезли. Головы утопали в жировых «воротниках», из которых едва выглядывали маленькие заплывшие глазки. Животы волочились по полу. Лапы дрожали под собственным весом. От собак тяжёло пахло застоявшейся мочой, старым кормом и чем-то кислым.

Квартира у женщин, судя по всему, принадлежала только собакам. Там орали, срали, жрали и спали. Хозяек это не беспокоило.

Одна из женщин, та, что постарше, гордо заявила:

— Мы их правильно кормим! Они у нас счастливые! А помните мы приходили с колли, его у нас забрали, ещё и с полицией. Мы ему хотели только добра…

Максим молча осматривал двух чудовищ. Когда пришло время делать уколы, собаки даже не пытались сопротивляться. Они просто стояли, тяжело сопя, пока им вводили вакцину. Тела дрожали от напряжения, жир колыхался при каждом движении.

Илия тихо выругался по-грузински.

Алексей отвернулся и вышел из кабинета.

Когда женщины наконец ушли, Максим долго стоял у окна, глядя на улицу, где дождь всё так же сыпался мелко и упрямо.

— Знаете, что самое страшное? — сказал он наконец. — Они искренне считают, что делают добро. И тому колли они тоже «добро» хотели сделать. Кастрировать и забрать себе.

Илия закурил прямо в кабинете.

— Иногда лучше уж откровенная жестокость. Хотя бы понятно, с кем имеешь дело.

Алексей вернулся и тихо сказал:

— А эти двое будут и дальше «спасать» собак. И превращать их вот в это.

Максим закрыл карточку и устало выдохнул:

— И самое поганое — они никогда не поймут, что натворили. Для них мы — злодеи, которые отобрали у них «бедного пёсика».

Он посмотрел на дверь, за которой только что скрылись два заплывших жиром тела, и добавил почти шёпотом:

— А тот колли до сих пор каждый день ходит на могилу. И сидит там. Молча.

В клинике стало очень тихо.

Только где-то в стационаре тихо скулил очередной спасённый пациент.

Ошибка системы

Ноябрь лез под кожу мокрым, липким холодом, от которого не спасала даже тёплая куртка. Туман стоял такой густой, что фонари казались размытыми жёлтыми пятнами, а дома вдоль Девятого января тонули в серой пелене, словно старые корабли в холодном море.

УАЗик полз по улице тяжело, с надрывом старой подвески, переваливаясь на каждой колдобине. Дворники размазывали по стеклу серую кашу из снега с дождём, и весь мир за лобовым стеклом превращался в размытое, безнадёжное пятно.

За рулём сидел Сергей. Сорок два года. Двадцать из них — на детской. Глаза красные от постоянного недосыпа, руки крепко сжимали баранку, будто держали не руль, а последнюю нитку, ещё связывающую его с этим миром.

Сзади молчала бригада. Ольга Викторовна смотрела в боковое стекло, лицо застывшее, будто выточенное из усталости. Рядом Гриднев, ещё не до конца сломанный, но уже чувствовавший, как сырость этой ночи просачивается под кожу.

Вызов пришёл тяжёлый. Семилетний мальчик. Рвота желчью, живот твёрдый, как доска, температура под сорок. Мать в трубку почти кричала.

Когда они вошли в квартиру, Кирюша лежал на полу в коридоре, подтянув колени к груди. Лицо серое, губы сухие. Он уже почти не стонал — только тяжело, часто дышал.

Ольга Викторовна опустилась рядом на корточки, провела рукой по животу и сразу подняла глаза на Сергея. Голос был тихий, но твёрдый:

— Перитонит. Перфорация. Нужна операция прямо сейчас.

Они работали быстро, почти без слов. Обезболивание, венфлон, кислород. Пока спускали носилки по узкой лестнице, мальчик вдруг тихо спросил:

— Мама… мы уже едем в больницу?

— Едем, солнышко, — ответила Ольга Викторовна, не отводя взгляда от его лица. — Держись.

В машине она сразу посмотрела на монитор и сказала жёстко, без колебаний:

— Серёга, в «Сосновый». Там современная детская хирургия. Семь минут.

Сергей уже разворачивал машину.

Не прошло и минуты, как в трубке раздался голос диспетчера — ровный, усталый, совершенно безжизненный:

— Бригада семнадцать, куда следуете?

— В клинику «Сосновый», — ответила Ольга Викторовна. — У ребёнка разлитой перитонит. Нужна срочная операция.

Пауза. Потом диспетчер так же спокойно:

— Не положено. С этого года все детские вызовы — только в государственные учреждения. Везите в областную детскую.

Ольга Викторовна на секунду закрыла глаза.

— Вы понимаете, что у него уже перитонит? Мы потеряем сорок минут минимум.

— Понимаю, — ответила диспетчер всё тем же ровным голосом. — Но у меня приказ главного. Если повезёте в частную — будет служебное расследование на всю бригаду. Включая водителя. Решайте.

Сергей почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел.

Ольга Викторовна посмотрела на мальчика. Кирюша дышал часто и поверхностно, глаза были полуприкрыты.

— Разворачивайся… — тихо сказала она. — На Московский. В областную.

УАЗик резко ушёл в разворот. Сирена взвыла высоко и отчаянно.

На Московском уже стояла плотная ночная пробка. Машины расступались медленно, неохотно. Некоторые вообще не реагировали — просто ехали дальше под громкую музыку.

В 00:19 давление у Кирюши упало до критического. Сатурация начала быстро проседать.

В 00:26 мальчик перестал отвечать. Глаза закатились.

Ольга Викторовна сорвалась:

— Серёга, газ в пол, но не как картошку! Гриднев — адреналин, готовь трубку!

Они начали реанимацию прямо в тесном салоне. Сергей гнал между двумя рядами, выскочил под автобус и дёрнул ручник на долю секунды. Прошли в полуметре. Капли пота сразу потекли за воротник.

Ольга Викторовна качала грудную клетку жёстко, яростно, но аккуратно, чтоб не сломать. Гриднев колол препараты дрожащими руками. В трубке снова раздался голос диспетчера:

— Бригада семнадцать, заполните форму 003/у. Пункт четырнадцать-б — обоснование выбора маршрута…

Никто не ответил.

Сергей на секунду посмотрел назад, и увидел, как Ольга Викторовна борется за каждый удар сердца. В двадцати метрах впереди ярко светилась новая ветеринарная клиника «Коржающий Корги». Белые буквы горели чисто и спокойно. Из дверей как раз выходил человек в белом халате, провожая хозяина с собакой на руках.

Семь минут. Всего семь минут отделяли их от той клиники.

Они боролись двадцать одну минуту.

В 00:47 УАЗик наконец подлетел к пандусу областной детской больницы. Кирюша был ещё жив — но едва. Пульс нитевидный, давление почти не определялось.

Его буквально вырвали из машины и понесли внутрь. Ольга Викторовна побежала рядом, продолжая держать маску. Сергей и Гриднев остались у машины.

Через три часа вышел хирург — молодой, уставший, в заляпанном халате. Бригада скорой как раз только закончила следующие три вызова.

— Живой, — сказал он тихо. — Еле спасли. Перфорация была, перитонит разлитой. Ещё десять минут — и не вытащили бы. Сейчас в тяжёлой, но стабильной. Операция прошла успешно.

Ольга Викторовна стояла, прислонившись спиной к холодной стене приёмного отделения. По её лицу текли слёзы, она даже не вытирала их. Просто стояла и смотрела в одну точку.

Сергей молча курил под козырьком. Рядом Гриднев сидел на мокром бордюре, опустив голову.

Через дорогу продолжала светиться ветклиника. Чистая, тёплая, современная. Там, наверное, в этот момент кому-то спокойно ставили капельницу или делали УЗИ.

Сергей смотрел на эти огни и думал об одном и том же.

Они спасли мальчика. Но спасли его не благодаря системе. А вопреки ей.

Ольга Викторовна подошла ближе. Голос у неё был хриплый, почти шёпот:

— Если бы мы поехали в «Сосновый»… он бы уже лежал в палате после операции. А мы… двадцать минут реанимации в машине. Двадцать минут.

Сергей кивнул и медленно выпустил дым.

— Сегодня система его не убила. Просто очень старалась.

Он посмотрел на старый грязный УАЗик, на мигалки, которые теперь молчали, и добавил тихо:

— А мы опять остались крайними. И завтра опять будем возить по тем же правилам.

Дождь шуршал по козырьку. Где-то внутри больницы семилетний Кирюша боролся за каждый вдох под яркими лампами реанимации.

Он выжил.

На самом тоненьком.

Но эта тонкая ниточка теперь будет сниться всей бригаде ещё очень долго.

Зажатый нерв

Декабрь пришёл в Воронеж сухим и колючим. Мороз стоял небольшой, но пробирал до костей, заставляя щуриться и прятать руки в карманы. Тёмно-серый Seat Leon медленно полз по узким улочкам частного сектора за Чижовским плацдармом. Здесь, недалеко от Вогрэсовского моста, ещё сохранились старые деревянные дома с покосившимися заборами, засыпанные снегом огороды и тяжёлый запах печного дыма, который висел в холодном воздухе.