Два Асклепия

Дмитрий Пархомов

Два Асклепия

Скорая на улице 9 Января

Девятое января — это была улица, широкая, но старая, с разбитым асфальтом, который давно уже никто не чинил. В ноябре она особенно не любила людей.

Густая холодная взвесь висела в воздухе, липла к лицу, таяла за воротником и текла ледяными струйками по спине. Фонари горели тускло, будто им самим было противно светить.

Детская скорая ползла по Девятого января, как старая побитая собака, которую давно перестали ждать. УАЗик тяжело переваливался на колдобинах, подвеска стонала ржавыми суставами. Дворники размазывали по стеклу серую кашу, и мир за лобовым стеклом превращался в размытое, безнадёжное пятно.

За рулём сидел Сергей Юрьевич Скороход. Сорок два года. Двадцать из них — на детской скорой. Глаза красные, мешки под глазами, мокрые руки крепко вцепились в баранку, словно держали чью-то жизнь, хотя так и было.

— Девятое января… — тихо выдохнул он. — Как же я люблю это место.

Сзади молчала бригада. Ольга Викторовна Рофман— лицо застывшее, будто выточенное из усталости и безнадёжности. Рядом Никита Алексеевич Гриднев, ещё не до конца сломленный и уставший, но уже чувствовавший, как сырость просачивается под кожу.

Вызов пришёл тяжёлый. Пять лет. Высокая температура, судороги, дыхание поверхностное. Полуподвал на Девятого января. Мать в трубку почти не говорила — только часто и страшно дышала.

Машина свернула с Московского в сторону старых пятиэтажек. Дома стояли плотно, как гнилые зубы. Под колёсами хлюпала жижа. В лужах плавали окурки и чьи-то давно потерянные детские варежки.

Ольга Викторовна смотрела в боковое стекло. За ним плыла тьма. В голове мелькнуло лицо собственного сына. Прошлый ноябрь. Такая же температура. Она тогда тоже ехала. Только не как врач.

— Скользко, Серёга, — тихо сказал Гриднев.

— Знаю, — ответил Сергей. — Как всегда.

Они проехали заброшенную площадку. Качели висели неподвижно, покрытые снегом. Капли стучали по железу — медленно, упрямо, будто отсчитывали последние удары маленького сердца.

Наконец — нужный дом. Пятиэтажка. Первый подъезд. Дверь в полуподвал приоткрыта. Из щели валил тёплый пар, смешанный с сыростью и страхом.

Они вытащили носилки. Колёса сразу утонули в грязи.

Лестница узкая, скользкая. Ольга Викторовна шла первой. Чемоданчик тянул руку вниз, как грех. В квартире пахло лекарствами, потом и тем особым запахом материнского ужаса.

На старом диване лежал мальчик. Пять лет. Лицо белое. Губы сизые. Тело мелко дрожало в судорогах. Дыхание — редкое, хриплое, будто каждый вдох приходилось вырывать силой.

Ольга Викторовна опустилась на колени прямо в мокрых ботинках. Руки работали сами: термометр, давление, стетоскоп. Гриднев уже готовил диазепам и кислород.

— Гипертермия. Судорожный синдром на фоне высокой температуры, — тихо сказала она. — Сбиваем судороги диазепамом, охлаждаем физически. Кислород давай.

Гриднев кивнул и быстро набрал в шприц 0,5% раствор диазепама — расчёт по весу, не больше двух миллилитров за раз. Ольга Викторовна ввела препарат медленно, в вену, которую удалось поймать с первого раза. Параллельно они приложили холод к паховым и подмышечным областям, сняли лишнюю одежду с ребёнка.

За маленьким окном под потолком стучал дождь. Он бил в стекло, будто хотел ворваться и забрать последнее тепло.

Мальчик на секунду открыл глаза. Взгляд тяжёлый, древний, не детский. Ольга Викторовна поймала его — и почувствовала, как внутри что-то тихо, беззвучно рвётся. Та последняя тонкая нитка, на которой ещё держалась надежда.

— Держись, маленький, — прошептала она. — Мы здесь.

Когда выносили носилки обратно, дождь хлестал по лицам. В салоне запахло сырой одеждой, медикаментами и едва слышным, поверхностным дыханием ребёнка под маской.

Пока Ольга Викторовна и Гриднев оставались внутри, Сергей вышел на улицу. Дверь УАЗа осталась приоткрытой. Он встал у переднего крыла, сунул в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой. Пламя на миг высветило усталое, небритое лицо, потом утонуло в темноте.

Дождь сыпался мелко и липко. Мокрые хлопья таяли на горящей сигарете с тихим шипением. Сергей глубоко затянулся, выпустил дым, который сразу растворился в холодной взвеси.

Он стоял и смотрел через дорогу.

Напротив, ярко светилась ветеринарная клиника. Белые буквы «ВЕТКЛИНИКА» горели ровно, ниже краснела табличка «МЫ ОТКРЫЛИСЬ». Широкая лестница с белыми перилами спускалась к тротуару, через всю неё тянулся белый баннер. Разноцветный логотип на козырьке светился весело и чуждо.

Вдруг дверь клиники резко распахнулась.

Из неё почти бегом выскочили двое здоровых парней в серых толстовках с капюшонами. В руках — тяжёлые чёрные сумки с медицинским оборудованием, светоотражающие полосы блестели под фонарями. Парни быстро сбежали по лестнице. Один на ходу нажал брелок. Через дорогу мигнули фары.

У тротуара стоял тёмный Seat Leon. Парни бросили сумки в багажник, сели и почти сразу тронулись. Машина мягко набрала скорость и исчезла за поворотом, разбрызгивая грязную жижу.

Сергей проводил её взглядом, медленно затягиваясь.

«Коллеги», — горько усмехнулось внутри. Тоже спасают жизни. Только их пациенты не зовут маму, когда температура под сорок. Их пациенты лают, мяукают и иногда кусаются. А эти двое выбегают из тёплой клиники, садятся в хороший автомобиль и едут дальше — быстро, чисто, без лишних слов.

Он перевёл взгляд левее. Старые кирпичные дома, построенные пленными немцами, стояли тяжёлые, потемневшие от влаги. Окна почти не светились. Рядом с ветклиникой, в той же высотке, тянулся ряд мелких вывесок: парикмахерские, зубной кабинет с белой улыбкой на стекле, салон маникюра. Все они светились, но казались сейчас особенно чужими.

Чуть дальше темнел микрорайонный торговый центр и несколько киосков. Один ещё работал — тусклая лампочка освещала окошко с шаурмой. Редкие машины проезжали, разбрызгивая воду.

Сергей бросил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.

Из подъезда послышались голоса. Выносили носилки.

Он быстро открыл задние двери УАЗа и молча помог затащить их внутрь.

Носилки уже стояли в салоне. Двери УАЗа захлопнулись с тяжёлым металлическим лязгом. Ольга Викторовна сидела рядом с мальчиком, одной рукой прижимая кислородную маску, другой держа только что введённый шприц. Лицо её было бледным и застывшим.

Она постучала в перегородку и сказала тихо, но так, что голос пробился сквозь шум дождя:

— Серёга. Гони как можно скорее. Всё зависит от тебя.

Сергей обернулся. Их взгляды встретились на секунду. В её глазах не было паники — только тяжёлая, выработанная годами решимость.

Мальчик лежал неподвижно. Маленькая грудь едва поднималась под одеялом. Лицо — белое, как снег за окном. Пять лет, которые сейчас могли оборваться на заднем сиденье старого УАЗа.

Сергей кивнул молча. Повернулся вперёд, положил руки на баранку и включил сирену.

Высокий надрывный вой разрезал ночь. В этом звуке смешалось всё: усталость водителя, страх матери в полуподвале, молчание старых немецких домов и яркая равнодушная вывеска ветклиники напротив.

УАЗик рванул с места. Колёса пробуксовали в грязи, потом вцепились в асфальт. Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники едва успевали разгонять серую кашу. Фары резали тьму жёлтыми лучами, но свет тонул в пелене.

Сергей вёл жёстко и точно. Он знал каждую колдобину и каждую лужу. Руки лежали спокойно, а внутри всё сжималось тугим узлом. Слова Ольги Викторовны стучали в голове громче сирены.

Он видел, как в свете фар мелькают старые кирпичные дома. На миг снова вспыхнула высотка с ветклиникой — белые буквы «ВЕТКЛИНИКА» и разноцветный логотип. Ещё секунда — и всё осталось позади.

Сзади Ольга Викторовна тихо и ровно говорила с мальчиком, хотя он вряд ли слышал:

— Держись, маленький… Мы уже едем…

Гриднев молча менял капельницу. Пальцы у него слегка дрожали.

Сергей сильнее нажал на газ. УАЗик взревел, пробивая непогоду. Сирена выла не переставая — отчаянный крик в пустоту города, который давно привык к таким звукам. УАЗик вырвался из тесноты старых кварталов и теперь мчался по широкой части Девятого января. Две-три полосы в каждую сторону позволяли разогнаться, но асфальт превратился в скользкую жижу.

Сергей вёл жёстко и точно. На перекрёстке он не стал ждать — резко вывернул руль, на долю секунды дёрнув ручник и вышел на встречную. Фары встречных машин вспыхивали в лобовом стекле белыми размытыми пятнами.

И они уступали.

Тёмный кроссовер плавно прижался вправо. Старый седан нервно мигнул аварийкой и отъехал к бордюру. Автобус тяжело качнулся и пропустил скорую с низким вздохом тормозов. Машины расходились, освобождая полосу.

Сергей смотрел вперёд не мигая. Руки на баранке лежали твёрдо, а внутри всё сжималось тугим узлом. Слова Ольги Викторовны продолжали стучать в голове громче сирены.

И тут впереди появился он.

Чёрный внедорожник с тонированными стёклами полз прямо по встречной, нагло занимая почти весь ряд. Водитель будто не слышал ни сирены, ни мигалок.

Сергей вдавил клаксон. Длинный злой гудок разнёсся над улицей. Внедорожник даже не дрогнул.

— Давай, родной… — процедил Сергей сквозь зубы.

Сзади Ольга Викторовна подняла голову:

— Серёга…

— Вижу, — коротко ответил он и нажал на клаксон снова.

Расстояние быстро сокращалось. Сергей уже начал притормаживать, когда сзади и сбоку началось движение.

Тот же кроссовер вырвался вперёд и настойчиво замигал дальним светом. К нему присоединился старый седан. Автобус тяжело перестроился и встал сбоку, перекрывая путь.

Гудки слились в злой хор.

Из тёмного Seat Leon, стоявшего в соседнем ряду, вывалился один из тех двоих, что недавно выбегали из ветклиники. Тот же серый капюшон, та же тяжёлая фигура. Он крикнул что-то короткое и злое. Второй уже шёл пешком — прямо к чёрному внедорожнику, широко и тяжело, не обращая внимания на дождь.

Внедорожник огрызнулся гудком, но дрогнул. Водитель понял, что сейчас его просто выдавят с полосы. Резко вывернув руль вправо, он почти чиркнул по разделителю и уступил дорогу.

УАЗик пролетел мимо, обдав чёрный внедорожник грязной волной из-под колёс.

Сергей выдохнул сквозь стиснутые зубы. В зеркале он ещё секунду видел, как другие машины продолжают теснить чёрный внедорожник. Среди них мелькали две крупные фигуры в серых толстовках — те самые парни из ветклиники. Один из них стоял посреди дороги, второй уже шёл обратно к своему Seat Leon.

Сергей ничего не сказал. Только крепче вцепился в баранку и молча выдохнул сквозь зубы.

Теперь они уже мчались по Московскому проспекту. Впереди сквозь пелену начали проступать огни.

На кольцевой развязке прямо посреди круга стояла огромная пирамида из красного стекла и пластика. Красные грани блестели под фарами, будто покрытые свежей кровью. Белые буквы холодно светились: «ВОРОНЕЖ — ГОРОД ВОИНСКОЙ СЛАВЫ».

Сбоку от дороги, на братской могиле, тёмным силуэтом стоял гранитный Памятник Славы. Тёмные венки и цветы прижаты к холодному камню. Вечный огонь едва теплился — слабое красноватое мерцание.

Сергей на миг поймал взглядом оба силуэта. Тысячи погибших тогда — и один пятилетний мальчик сейчас.

Он сильнее нажал на газ. УАЗик обогнул круг и полетел дальше, оставив пирамиду и гранитный мемориал за спиной.

Сзади Ольга Викторовна снова склонилась над ребёнком, проверяя пульс. Гриднев молча держал капельницу, лицо напряжённое и мокрое от пота.

УАЗик медленно подкатил к пандусу приёмного отделения. Яркий свет больничных фонарей резал глаза сквозь мокрое лобовое стекло. Сергей выключил сирену. Тишина ударила резко, как пощёчина.

Из салона раздался тихий стук в перегородку — три коротких удара.

Сергей обернулся. Через маленькое окошко он увидел лицо Ольги Викторовны. Она смотрела вниз, на носилки. Губы плотно сжаты, глаза — пустые, как окна заброшенного дома.

Он заглушил двигатель. Теперь был слышен только дождь — монотонно шуршал по крыше, стекал по стёклам.

Ольга Викторовна подняла голову. Их взгляды встретились.

— Серёга… — голос тихий, почти шёпот. — Дальше не надо спешить.

Сергей почувствовал, как внутри тяжело опускается что-то холодное. Будто в живот упал камень и остался лежать там, не давая дышать.

Он не спросил. Просто смотрел.

Ольга Викторовна чуть повернула голову. Гриднев стоял рядом, опустив руки, и смотрел в пол. Его молодое лицо вдруг сделалось старым.

Мальчик лежал неподвижно. Кислородная маска всё ещё закрывала лицо, но маленькая грудь под одеялом больше не поднималась. Одна рука чуть свисала с края носилок. Пальцы — белые, безвольные, будто из воска. Губы — сизые, почти чёрные. Кожа уже потеряла всякий живой оттенок.

Сергей не мог отвести взгляд от этих пальцев. Пять лет. Совсем недавно они, наверное, сжимали ложку с кашей или пластмассовую машинку. Теперь они просто висели в воздухе — безжизненные, лёгкие, чужие.

В голове всплыло лицо матери из полуподвала — огромные сухие глаза и мокрое полотенце, прижатое к груди. «Скорее… он весь горит…»

Сергей сжал баранку так, что костяшки побелели. Он уже видел, как зайдёт в приёмное отделение и скажет дежурному врачу: «Мы привезли… но уже не надо». Как потом будет набирать номер диспетчера. Как мать будет ждать звонка, а он замолчит после первого «здравствуйте».

Дождь стучал по крыше. Капли медленно ползли по стеклу, размывая яркие огни больницы в длинные, дрожащие полосы.

Ольга Викторовна тихо выдохнула:

— Сердце остановилось. Прямо на ходу.

Сергей кивнул один раз. Медленно. Шея стала чугунной.

Он смотрел на красный крест над входом, на пандус, на две пустые каталки, уже готовые к приёму. Всё светилось, жило, работало. А внутри машины лежал маленький человек, которого уже не спасти.

В груди поднималась тяжёлая горячая волна. Хотелось просто положить голову на руль и не вставать никогда.

Сергей открыл дверь. Холодный воздух с дождём и снегом ударил в лицо. Он вышел, не чувствуя ног. Постоял секунду под дождём, глядя на яркие окна больницы, и тихо, почти беззвучно сказал сам себе:

— Всё… доехали.

Двери салона открылись. Ольга Викторовна и Гриднев вышли следом. Двигались медленно, будто каждый шаг отнимал последние силы.

Они стояли под навесом приёмного отделения уже минут десять. Дождь тихо шуршал по козырьку. Холодный воздух пах мокрым бетоном и больничной дезинфекцией.

Сергей курил третью сигарету подряд. Дым горчил во рту, но он затягивался глубоко, будто хотел выжечь изнутри то, что никак не уходило. Окурок мелко дрожал в пальцах.

Рядом Ольга Викторовна молча заполняла бумаги на планшете. Руки двигались медленно, механически. Гриднев стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к стене, и не моргал, глядя в одну точку на асфальте.

Из дверей вышел дежурный реаниматолог — молодой парень в синем халате. Коротко кивнул бригаде и посмотрел на Сергея.

— Оформили. Можете ехать. Тело заберут позже.

Сергей молча кивнул и бросил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.

В голове билось коротко и глухо, как старый маятник: не успели. Не успели. Не успели.

Он вспомнил, как мальчик на секунду открыл глаза в той квартире. Как посмотрел — не по-детски, тяжело, будто уже всё знал. Как потом, уже в машине, его дыхание становилось всё тише, короче… и исчезло.

Сергей сел за руль. Двигатель завёлся с привычным рыком. Ольга Викторовна и Гриднев молча заняли свои места. Двери закрылись. Салон теперь казался пустым и холодным.

УАЗик медленно отъехал от пандуса. Сирену не включали. Не было смысла.

Они ехали обратно по Московскому проспекту. Впереди снова появилась красная пирамида — красные грани блестели под фарами, будто покрытые кровью. Сбоку тёмным силуэтом стоял гранитный Памятник Славы.

Сергей посмотрел на красную пирамиду и гранитный мемориал. Что-то сухое и жёсткое встало в горле, не давая ни вдохнуть, ни сглотнуть.

«Тысячи взрослых мужиков легли здесь когда-то, — подумал он. — А мы одного пятилетнего не довезли».

Мимо проплывали огни: вывески парикмахерских, киоски, высотки. Где-то там, в одном из домов, сидела мать. Сергей ясно представил, как она ходит по комнате, прислушиваясь к каждому звуку на улице. Как смотрит на телефон и ждёт звонка. Как потом услышит его голос и всё поймёт по тишине после первого «здравствуйте».

Пальцы на баранке мелко подрагивали. Он крепче стиснул их, но дрожь не уходила — будто сама кожа помнила всё, что не смогла удержать.

Он вспомнил, как много лет назад сам вёз своего сына в эту же больницу с высокой температурой. Тогда всё обошлось. Сегодня — нет.

Ольга Викторовна тихо сказала сзади:

— Сейчас опять выезд. Опять кто-то будет ждать.

Сергей не ответил.

Он просто вёл машину по асфальту, глядя на дорогу сквозь разводы на стекле. В кармане куртки уже вибрировал телефон — новый вызов. Диспетчер не давал даже вернуться на базу.

Ноябрьская Марта

Ноябрь в Воронеже выдался особенно мерзким — мокрый снег с дождём, тяжёлый и липкий, будто город решил вывалить на людей всю свою накопленную за год тоску. Дворники на тёмно-сером Seat Leon с тонировкой едва успевали размазывать серую кашу по лобовому стеклу.

В машине сидели трое.

За рулём спокойно курил Илия Живодёрия. На заднем сиденье нервно теребил край куртки Алексей Коноваленко. Рядом с Илиёй, на пассажирском, развалился Максим — главный врач клиники «Коржающий Корги».

Телефон завибрировал. Максим взял трубку и включил громкую связь.

— Ветклиника? — женский голос звучал испуганно и устало. — Собака после смерти хозяйки совсем взбесилась. Лает, кидается на всех, ничего не ест. Приезжайте, усыпите её, пожалуйста… Мы в квартире рядом с Галереей Чижова.

Максим ответил спокойно, но жёстко:

— Усыпление на выезде — тридцать тысяч. Выезжаем?

— Да… мы согласны. Только быстрее, ради бога.

Он отключил звонок и посмотрел в окно, где проплывали мокрые пятиэтажки.

— От горя «взбесилась», — проворчал он. — Хозяйка померла, а собака наконец-то поняла, что больше никому не нужна.

С заднего сиденья раздался напряжённый голос Алексея:

— А если её как-то ещё можно вылечить?..

Максим даже не повернулся:

— Лёша, если мы начнём жалеть каждую собаку, которая «тоскует», то скоро нам самим понадобится психотерапевт. И желательно групповой.

Илия тихо хмыкнул, выпуская дым в приоткрытое окно:

— Тридцать тысяч за то, чтобы не мучиться. В ноябре это почти благотворительность.

Алексей вздохнул, голос у него слегка дрожал:

— Просто иногда мне кажется, что мы слишком быстро сдаёмся…

Максим наконец повернулся и посмотрел на младшего брата тяжёлым взглядом:

— Если ты и дальше будешь жевать эти сопли на каждом выезде, лучше иди лечить людей. Там можно красиво сказать «мы сделали всё возможное» и уйти с чистой совестью. А здесь даже если сделаешь всё возможное — тебя самого потом усыплять придётся. Я всегда делаю максимум. Всё, что можно. И всё равно те, кто пальцем не пошевелил, будут орать, что мы монстры. Я раньше тоже был таким, как ты. Прошло.

Илия мягко вставил с лёгким грузинским акцентом:

— Вай мэ, Максим, не дави на парня. Он ещё молодой. Пусть понервничает немного. Это для иммунитета полезно.

Машина свернула с Московского проспекта в сторону старых кварталов рядом с Галереей Чижова. Впереди уже показался нужный дом.

В салоне пахло мокрой одеждой, сигаретным дымом и тем особым тяжёлым напряжением, которое всегда появлялось перед сложным выездом.

Они поднялись по вонючей от мочи лестнице на третий этаж. Дверь квартиры была приоткрыта. Изнутри тянуло тяжёлым, сладковато-гнилым запахом.

Максим первым вошёл внутрь с тяжёлой сумкой. За ним — Илия и Алексей.

На полу коридора, прямо на старом линолеуме, лежала мёртвая старушка в одних трусах и лифчике. Кожа серая, ноги в трупных пятнах, рот приоткрыт. Рядом — пустая бутылка из-под кефира и перевернутая табуретка.

Из комнаты раздался женский голос:

— Заходите, не стесняйтесь. Труп вас не касается. Полиция уже едет. Идите к собаке.

Максим перешагнул через тело, даже не замедлив шаг. Илия аккуратно переступил. Алексей на секунду замер, побледнев, но всё-таки прошёл дальше.

В комнате на диване сидела крупная овчарка. Глаза красные, шерсть свалявшаяся. Она тихо скулила, но не бросалась.

Рядом стояли сын и дочь покойной — оба в дорогих куртках.

— Вот она, — кивнул сын. — Делайте что нужно и уезжайте. Нам ещё есть чем заняться, кроме как возиться с этой шафкой.

Максим присел возле собаки, быстро осмотрел её и поднялся.

— Тридцать тысяч. Наличкой или по карте. Сейчас. Приступим только после того, как унесут тело. Мы полиции под ногами мешать не собираемся.

— Хорошо, вот наличные.

Пока Илия убирал стетоскоп, Алексей стоял в стороне, заметно бледный, сжимая кулаки.

Через десять минут они вышли из квартиры. На лестничной площадке уже разгорался скандал — дети громко делили наследство, перекрикивая друг друга. Слово «мама» никто так и не произнёс.

Они сели в машину и молча доехали до фудкорта Галереи Чижова.

Максим взял ведро острых крылышек и большой кофе. Илия — шаурму и апельсиновый сок. Алексей ничего не взял, только нервно крутил в руках телефон.

Максим откусил крылышко, прожевал и сказал с кривой ухмылкой:

— Деньги взяли. Теперь думаем, что делать с псом. Может, предложим детям кремировать бабушку за дополнительный тариф? Шучу. Почти.

Алексей поднял глаза. Голос у него дрожал сильнее обычного:

— Давай я себе заберу. Она добрая… просто испугалась. Не надо её усыплять.

Максим посмотрел на младшего брата, помолчал секунду и медленно кивнул:

— Первый выезд — и сразу моральная дилемма. С боевым крещением, брат. Только учти: если каждый раз будешь тащить домой всех подряд, скоро у тебя дома будет свой филиал приюта.

Илия тихо засмеялся и протянул Алексею руку:

— Вай мэ, Лёша. Первый раз на выезде — и уже всю человеческую гниль увидел. Но поступил правильно. Дай руку пожму, брат.

Максим откинулся на стуле и добавил, жуя очередное крылышко:

— Бабушка умерла в одиночестве. Вы видели, как дома не ухоженно, какая грязь была? Они не помогали ей, не навещали. Лишь ждали смерти, как падальщики. Жаль её, конечно, но она сама их воспитала. А теперь её родня грызётся из-за квартиры, вместо горя. С таких уродов надо было брать не тридцать, а все пятьдесят. Жаль старушку… Ладно, пофиг. Собаку хотя бы её спасём. Они ещё не успели доесть, когда телефон Максима снова зазвонил. Тот же номер.

— Да?

— Вы далеко уехали? — голос дочери звучал торопливо. — Слушайте… а вы можете сами забрать собаку и кремировать? Мы доплатим. Нам очень не хочется с ней возиться.

Максим посмотрел на братьев и медленно улыбнулся уголком рта.

— Доплатите двадцать тысяч — заберём и кремируем.

— Хорошо, мы согласны.

Максим отключил звонок и кивнул Илие:

— Разворачивайся. Едем обратно.

Через пятнадцать минут они снова стояли в той же квартире. Илия быстро ввёл овчарке наркоз. Собака обмякла за минуту.

— Марта, — тихо сказал Алексей, гладя её по голове. — Будешь Марта.

Они аккуратно положили спящую собаку в большую транспортную сумку, оставив голову свободно дышать. Илия закинул сумку на плечо.

Когда выходили, на лестнице уже стоял полный бедлам. К конфликту подключились другие родственники. Все орали друг на друга. Никто даже не взглянул в сторону ветеринаров.

Они сели в машину. Алексей положил сумку рядом с собой на заднее сиденье и полностью расстегнул молнию. Он положил пальцы Марте на пульс и внимательно следил за дыханием, явно нервничая.

Максим включил радио. По «Максимуму 106.1» гремел Rammstein.

Илия тронулся с места и спокойно спросил с лёгким акцентом:

— Слушай, Макс… а мы вообще правильно делаем?

Максим жевал последнее крылышко и ответил ровно:

— А что не так? Деньги взяли честно. Бабушка была бы рада, что мы спасли единственное живое существо, которое её по-настоящему любило. Дети получили квартиру вместо матери. Собака будет жить. Всем хорошо. Почти всем.

Алексей молчал, не отрывая глаз от Марты. Он думал о том, как можно оставить мать гнить на полу в неглиже, а потом спокойно торговаться за каждую копейку наследства.

Илия покачал головой:

— Всё равно как-то мерзко. Люди как стервятники.

Максим хмыкнул:

— Не «как». Настоящие стервятники. Прилетели, как только запахло свободными метрами. При жизни бабушку не навещали, а тут сразу — делёжка. Красавцы.

Машина выехала на Левый берег. Они довезли Алексея до остановки «Полина Осипенко». Его дом стоял чуть в глубине двора — обычная серая девятиэтажка семидесятых с потемневшими балконами и мокрыми деревьями вокруг.