Два Асклепия

Алексей осторожно взял сумку с Мартой и кивнул.

Максим посмотрел на него уже без улыбки:

— Давай, Лёха. Если что — сразу звони. Мы назад в клинику.

Илия добавил мягко:

— Удачи, Лёша. Теперь у тебя есть новый друг. И большая ответственность.

Машина тронулась дальше. По радио уже играл Muse.

Алексей задумчиво стоял посреди мокрого двора с тяжёлой сумкой, из которой уже начала мотать головой отходящая от наркоза Марта.

Не успела машина отъехать и двух километров, как телефон Максима снова зазвонил.

— Макс, это по записи, — сказал Илия. — Кто-то везёт шесть щенков корги в клинику. Говорят, всем плохо.

Максим тяжело вздохнул:

— Поехали побыстрей.

Через двадцать минут они уже стояли у входа в клинику. К ним подошёл молодой парень лет двадцати пяти с двумя большими переносками. Из них доносилось жалобное скуление.

Максим быстро взглянул на щенков и тихо сказал Илие:

— Походу парва.

Илия едва заметно кивнул.

Максим повернулся к парню и спокойно, вежливо сказал:

— Добрый вечер. Давайте посмотрим ваших малышей.

Он внимательно осмотрел всех шестерых корги — полуторамесячных, вялых, с характерным запахом и высокой температурой.

— Парвовирус, — сказал Максим ровным голосом. — Классическая картина. Все шесть заражены.

Парень побледнел.

Максим продолжил спокойно и чётко:

— Значит так. Вы завели себе не щенков, а шесть живых тамагочи. Только эти тамагочи умирают, если их не капать каждые два-три часа, особенно после рвоты или поноса. Будете вставать в три ночи, в пять, в семь — и капать. Иначе потеряете всех за двое суток. Поняли?

Парень кивнул, сжимая кулаки.

Пока Максим объяснял схему лечения и подробно рассказывал о заболевании, Илия уже молча раскладывал щенков на двух столах и начинал ставить первые капельницы.

Следующие семь дней превратились в настоящий марафон. Хозяева действительно вставали ночью, приезжали в четыре утра, в семь, в полдень. Капали, кололи, не сдавались.

На восьмой день все шесть щенков были живы. Худые, слабые, но живые.

Когда хозяева в последний раз приехали на контроль, Максим посмотрел на них и сказал уже чуть мягче:

— Молодцы. Редко кто так бьётся за щенков. Теперь записывайтесь на вакцинацию.

Через месяц все шесть корги были вакцинированы и отданы в хорошие руки — проверенным людям. А в клинику принесли огромный торт с корги из крема и надписью «Спасибо!».

Праздник

Двадцать седьмое июня обрушилось на Воронеж тяжёлой, раскалённой тишиной. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал над ним раскалённым маревом, а в элитном посёлке «Долина Нищих» даже пыль, казалось, не смела садиться на белоснежные заборы и аккуратные газоны. Всё вокруг сверкало, будто только что вымытое с шампунем и дорогим воском.

Детская «буханка» медленно ползла между этих идеальных заборов. За рулём сидел Сергей, футболка под мышками была чёрной от пота. Рядом Ольга Викторовна — лицо застывшее, губы сжаты в тонкую злую линию. Сзади Гриднев в очередной раз молча пересчитывал ампулы в сумке.

Вызов пришёл «лёгкий»: ребёнок шести лет, сыпь, затруднённое дыхание. Диспетчер добавила уже тише: «Родители кричат про отёк Квинке».

Машина свернула за поворот. Впереди вырос огромный кремовый особняк. Перед ним — белая шатровая беседка, заваленная золотыми и синими шарами, надувной замок и столы, ломившиеся от еды. Десятки детей в ярких нарядах носились по лужайке. Аниматоры в костюмах Человека-паука и Железного человека весело размахивали руками под громкую музыку.

— Праздник, — тихо процедил Сергей, останавливая машину у ворот. — Самое время, блядь.

Они вышли. На белоснежных ковровых дорожках, заботливо расстеленных от калитки до дома, сразу появились грязные следы их ботинок. Ольга Викторовна даже не посмотрела вниз.

В холле их встретил отец — высокий, загорелый мужчина в дорогой льняной рубашке. Лицо красное, на лбу крупные капли пота.

— Быстрее, пожалуйста! Она в гостиной!

Они прошли сквозь толпу гостей. Женщины в лёгких платьях, мужчины с бокалами виски и просекко. Дети замирали, глядя на «дядю и тётю в мятых зелёных костюмах». Музыка продолжала орать.

В гостиной на белом диване лежала девочка. Лицо превратилось в страшную маску: губы и веки — толстые блестящие валики, кожа покрыта ярко-красными пятнами. Дыхание — тяжёлое, свистящее, с каждым вдохом всё громче.

Рядом на коленях сидела мать — красивая блондинка в белом платье. Макияж размазан, руки дрожали.

— Она всего один кусочек торта съела… Там был арахис, я же предупреждала повара! — голос срывался на визг. — Сделайте что-нибудь! У меня есть телефон лучшего аллерголога из Москвы, он в Инстаграме…

Ольга Викторовна уже опустилась на колени прямо в мокрых ботинках.

— Анафилактический шок. Адреналин внутримышечно, срочно. Гриднев — 0,3. Кислород. Преднизолон в вену.

Гриднев работал быстро и молча. Сергей принёс баллон и маску.

Отец стоял рядом и нервно мял в пальцах стодолларовую купюру.

— Слушайте… — наклонился он к Сергею. — Когда поедете — выключите сирену хотя бы у дома. Гости… сами понимаете. Я компенсирую, без проблем.

Он попытался незаметно сунуть купюру Сергею в карман.

Сергей медленно повернул голову. Взгляд был тяжёлый, выжженный.

— Убери свои деньги. Твоя дочь сейчас задыхается, а ты о том, что подумают гости, беспокоишься?

Отец отдёрнул руку, как от огня.

Мать продолжала почти кричать:

— Почему вы так медленно?! Мы платим налоги, у вас должно быть всё самое лучшее! Я заплачу сколько скажете, только спасите её!

Ольга Викторовна ввела адреналин, плотно прижала маску. Девочка задышала чуть свободнее, но лицо оставалось чудовищно опухшим.

— На носилки. В машину. Быстро, — отчеканила Ольга Викторовна.

Когда они поднимали ребёнка, белоснежный ковёр окончательно испачкался грязью и каплями пота. Гости расступались, перешёптываясь. Аниматоры замерли с нелепо поднятыми руками.

Отец снова подскочил, уже у самых дверей:

— Хотя бы сирену не включайте прямо здесь… Это же день рождения…

Сергей остановился. Посмотрел ему в глаза в упор.

— Позор не в сирене. Позор в том, что ребёнок чуть не умер из-за твоего торта, а ты до сих пор думаешь, как бы не испортить картинку для Инстаграма.

Он щёлкнул тумблером.

Сирена взвыла ещё в доме — высокий, злой, надрывный вой разнёсся по особняку. Дети заплакали. Взрослые вздрогнули. Мать зарыдала в голос.

УАЗик стоял у самого крыльца. Девочку быстро загрузили. Ольга Викторовна осталась внутри, держа маску. Гриднев сел рядом.

Сергей захлопнул дверь и сел за руль. Отец выбежал следом:

— Мы поедем за вами!

— Не надо, — бросил Сергей в окно. — Просто не мешайте.

«Буханка» рванула с места, оставляя на идеальном асфальте грязные следы шин.

В зеркале Сергей видел, как красивый праздник начал трещать по швам: дети плакали, взрослые растерянно смотрели вслед старой скорой, а белоснежная беседка с золотыми шарами вдруг выглядела дешёвой декорацией.

В машине было душно и тяжело. Ольга Викторовна тихо, почти нежно говорила девочке:

— Дыши ровнее, солнышко… Мы уже едем. Держись.

Гриднев молча менял капельницу. Сергей вёл жёстко, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. В голове крутилась одна и та же мысль: «Золотые горы подарков, аниматоры, надувной замок… а ребёнок чуть не сдох из-за одного кусочка торта».

На выезде из посёлка их обогнал чёрный Mercedes G-класса — отец всё-таки решил ехать следом.

Сергей только криво усмехнулся и сильнее вдавил педаль газа.

Сирена выла не переставая — отчаянный, злой крик в раскалённом летнем воздухе. Кричала не только старая «буханка». Кричала вся эта красивая, дорогая, идеальная жизнь, в которой вдруг выяснилось, что деньги не спасают даже от собственной глупости.

Кость в горле

Вечер опустился на Воронеж тяжёлым влажным покрывалом. Жара ещё не ушла, она висела в воздухе густым, липким паром, от которого рубашка прилипала к спине, а дыхание становилось тяжёлым. В Боровом, где частные дома стояли среди сосен и старых заборов, уже зажглись редкие фонари, но свет от них тонул в душной полумгле.

В клинике остался Алексей. На выезд поехали только Максим и Илия. Так спешили, что забыли всё необходимое в клинике.

Через двадцать минут уже заезжали в Боровое, когда из-за поворота внезапно вылетел чёрный Prado и едва не влетел им в лоб. Илия резко ушёл на обочину, подняв тучу пыли и мелкого гравия.

Из джипа с трудом вышли двое выпивших мужчин и женщина. Один из мужчин держал на руках хрипящего белого шпица. Пёс задыхался, глаза были выпучены от ужаса. Изо рта выходила розовая пена. Уже не лаял, а издавал хриплый, мокрый звук, как будто кто-то тянет ржавую пилу по мокрому картону

— Вы ветеринары?! Мы решили уже к вам ехать! Вы долго! Помогите!

Быстро поднявшись в многоэтажку. В квартире на двадцатом этаже Максим быстро осмотрел шпица.

— Кость глубоко в горле, впилась в слизистую. Попробую достать рукой.

Один из мужчин, крупный, с красным лицом, вдруг схватил кухонный нож и шагнул вперёд. Лезвие дрогнуло в его руке.

— Если что-то пойдёт не так — мы вас здесь зарежем, поняли?

В этот момент у Максима внутри что-то сорвалось. Вся ярость долгого дня, весь тяжёлый ком, который копился с утра, вырвался наружу.

Он сделал резкий шаг навстречу мужику с ножом. Глаза у него стали бешеные.

— Ты чё сказал? — голос Максима прозвучал низко и страшно. — Сам будешь доставать кость. А этот нож я тебе сейчас так глубоко в жопу засуну, что из глотки вытаскивать придётся. Понял меня, ублюдок?

От его дикого тона мужик невольно отступил. Нож в руке дрогнул.

Илия мгновенно встал вплотную к Максиму сбоку, прикрывая его.

В этот момент женщина тихо подошла сзади к Илие и приставила ему к спине второй нож.

— Да зарежем их… зарежем… — пробормотала она.

Илия даже не обернулся. Голос у него остался низким и жёстким:

— Убери нож. Быстро.

Женщина помедлила секунду, но под его тоном всё-таки опустила руку и отступила.

Максим, всё ещё кипя, повернулся к шпицу. Он запустил пальцы в пасть, нащупал кость и резко потянул. Раздался тихий хруст, кость была в руке. Но шпиц обмяк.

Не говоря ни слова, Максим сразу начал реанимацию. Жёстко, отчаянно. Десять минут он качал маленькую грудную клетку, делал искусственное дыхание, проверял пульс. Пот заливал ему глаза. Руки дрожали от напряжения и остаточной ярости.

Илия молча собирал сумку, готовя быстрый отход, и продолжал держать в поле зрения всех троих.

Через десять минут Максим остановился. Он тяжело дышал, глядя на неподвижное тельце.

— Всё… — сказал он хрипло. — Не запускается. Мы её потеряли.

В руке у него была острая косточка с кусочком ткани. Он до сих пор не понимал, что именно вырвал.

Мужчина сначала замер, а потом его разорвало.

— НЕЕЕЕТ!!! — завыл он страшно. — Моя девочка! Моя маленькая! Нет! Нет! Я без неё не могу!!! Я ради неё всё делал! Суки вы!!!

Он с размаху несколько раз ударился головой об косяк. Кровь потекла по лицу. С диким криком он бросился к окну и врезался головой в стекло. Стекло вылетело с треском. Кровь хлынула сильнее.

Он схватил нож и швырнул его в разбитое окно. Нож улетел вниз.

— Отпустите меня!!! Я без неё не могу!!! — орал он, пытаясь дотянуться до осколков.

Жена повисла на нём, крича и плача:

— Стой! Дети дома! Пожалуйста!

Илия крепко держал мужчину вместе с ней, не давая тому броситься вниз или порезаться.

Максим стоял в стороне, всё ещё сжимая косточку в кулаке. Ярость медленно уходила, оставляя после себя тяжёлую, пустую усталость.

— Нам нужно уходить, — сказал он глухо.

Они забрали сумку и быстро вышли из квартиры. Пока спускались в лифте, сверху всё ещё доносился дикий вой мужчины и плач женщины.

Уже в машине Максим долго молчал, глядя в окно. Вечернее солнце садилось за высотки, окрашивая небо в тяжёлый багровый цвет. В салоне стояла липкая, тяжёлая тишина.

Наконец он устало сказал:

— Илья, отвези меня домой. На сегодня с меня хватит.

Илия молча кивнул и повернул в сторону Левобережья.

Они ехали обратно через Боровое, потом на платку уже тихо и медленно. В машине никто не говорил. Внутри Максима звучал голос: «Теоретически можно было спасти, не забудь я инструменты и оборудование. Практически — ещё один клиент в мой маленький собачий крематорий.»

Только где-то далеко, за деревьями, ещё слышался слабый вой — то ли ветер, то ли всё ещё тот мужчина, который остался без своей маленькой собаки.

Ненужный свидетель

Ночь с субботы на воскресенье стояла сырая и тяжёлая, будто весь город накрыли мокрой простынёй, пропитанной потом и перегаром. Дождь уже кончился, но воздух остался липким, холодным, словно старая тряпка, которой вытирали пол в забегаловке.

УАЗик медленно полз по Девятого января в глубь старого частного сектора, где пятиэтажки давно сменились покосившимися деревянными домами и обшарпанными «хрущёвками» с провалившимися подъездами. Под колёсами хрустел битый кирпич и стекло. В тёмных дворах тускло светились редкие окна.

Сергей вёл молча. Глаза были красные. В голове всё ещё стоял запах того полуподвала и белые безвольные пальцы пятилетнего мальчика. Рядом Ольга Викторовна смотрела в окно и курила прямо в салоне — впервые за все годы, что он её знал. Гриднев сзади молчал, крепко сжимая сумку, будто боялся, что она выскользнет.

Вызов пришёл странный: «Грудной ребёнок четырёх месяцев, длительно спит, не просыпается на кормление». Мать в трубку говорила заплетающимся языком, но очень уверенно: «Он просто устал, наверное… но вы всё равно приезжайте, а то вдруг что».

Машина свернула в тёмный двор. У подъезда стоял старый «жигуль» с разбитым задним стеклом, из открытого окна орал шансон. На лавочке сидели трое мужчин в трениках и старых куртках. Один держал бутылку водки, второй — банку пива. Третий громко смеялся, тыча пальцем в скорую.

— О, медицина приехала! Ща пацана оживлять будут!

Сергей заглушил двигатель. Сирену не включали — смысла не было.

Они поднялись на третий этаж. Дверь квартиры была приоткрыта. Изнутри валил тяжёлый дух перегара, табака, жареного лука и чего-то сладко-гнилого. В коридоре горела только одна лампочка без абажура. На полу валялись пустые бутылки, пакеты из-под чипсов и чья-то женская туфля на одном каблуке.

Из большой комнаты доносился громкий женский смех и мужской бас:

— Да ладно, Света, наливай ещё! Твой же день рождения!

Ольга Викторовна первой шагнула внутрь. Следом Гриднев, последним Сергей.

В большой комнате, на старом продавленном диване, сидела компания человек восемь. Стол был заставлен бутылками, тарелками с недоеденной селёдкой под шубой, колбасой и огурцами. В центре — именинница, женщина лет тридцати пяти, в растянутой майке и с размазанной тушью. Она держала пластиковый стакан и хохотала так, будто ничего веселее не происходило в её жизни.

— Ой, привет, доктора! — радостно заорала она, увидев бригаду. — Вы к моему сыночку? Он там, в спальне, спит как убитый! Не будите только, а то опять орать начнёт, маленький тиран!

Ольга Викторовна молча прошла в маленькую комнату напротив.

Там, в деревянной кроватке с облезшей краской, лежал младенец. Четыре месяца. Лицо восковое, губы синюшные. Грудная клетка почти не двигалась. Кожа была холодной и влажной на ощупь.

Ольга Викторовна мгновенно опустилась на колени, сорвала одеяльце.

— Апноэ. Цианоз. Пульс нитевидный. Гриднев — кислород, монитор! Серёга — мешок Амбу!

Сергей быстро взял мешок и встал рядом. Каждый вдох, который он осторожно вдувал в крошечные лёгкие, отдавался в его собственной груди тяжёлым, давящим чувством. В ушах стоял смех из соседней комнаты.

— …а он мне: «Света, я тебя люблю!» А я ему: «Любишь? Тогда иди прочь со своей зарплатой!» — новый взрыв хохота.

Гриднев уже ставил катетер в крошечную вену на голове ребёнка. Руки у него заметно дрожали.

— Давление не определяется. Частота дыхания — четыре в минуту, — ровным, ледяным голосом говорила Ольга Викторовна. — Адреналин внутривенно. Готовь интубацию, тонус нулевой.

Сергей продолжал сжимать мешок Амбу. Внутри него медленно поднималась тяжёлая, чёрная волна. Он представлял, как берёт эту женщину за волосы и бьёт лицом об стол до тех пор, пока она не замолчит навсегда. Но руки работали ровно, без остановки.

Мать ребёнка появилась в дверном проёме, покачиваясь и держась за косяк. В руке — новый стакан.

— Ну чё там с ним? Просто спит долго, да? Я ему в смесь немножко валерьянки плеснула… и коньячку чуть-чуть, чтоб не вопил всю ночь. Он же вчера не давал мне глаз сомкнуть, сволочь мелкая. А у меня день рождения раз в году… Я имею право отдохнуть?

Ольга Викторовна даже не повернула головы:

— Вы ему что именно дали?

— Да так… самую малость. Для спокойствия. Он же не помрёт от этого, правда? Вы же доктора, спасёте… Я просто хотела нормально посидеть один раз.

Гриднев ввёл адреналин. Ребёнок вдруг дёрнулся раз, другой. Пошёл редкий, судорожный вдох.

— Есть дыхание! — резко сказала Ольга Викторовна. — Адреналин ещё раз. Гриднев, преднизолон и фенобарбитал — судороги могут начаться.

Из большой комнаты снова заорали под гитару старую блатную песню. Кто-то фальшиво подпевал.

Мать захлопала в ладоши и пьяно улыбнулась:

— Правильно! А то я уже думала — сдам его куда-нибудь. Спать не даёт, жрёт как не в себя… Маленький паразит.

Ольга Викторовна медленно поднялась с колен. Лицо её было белым, как у того мальчика в ноябре. Она посмотрела на мать долгим, тяжёлым взглядом.

— Мы забираем ребёнка. Немедленно. Вы поедете с нами.

— Да ладно вам! — махнула рукой женщина. — Он же уже дышит. Оставьте его, я сама управлюсь…

Сергей шагнул ближе. Голос прозвучал низко и тяжело:

— Если ты сейчас же не замолчишь и не дашь нам работать — я позабочусь, чтобы тебя забрали за покушение на убийство собственного ребёнка. Поняла?

Женщина наконец-то вздрогнула. Стакан выпал из её руки и разбился о пол.

В большой комнате продолжали пить и петь, будто ничего не произошло.

Бригада быстро запеленала ребёнка в плед. Маленькое тельце казалось почти невесомым. Ольга Викторовна шла первой, держа маску. Гриднев нёс капельницу. Сергей замыкал, придерживая головку.

Когда они проходили через большую комнату, компания на секунду замолчала. Потом кто-то пьяно выкрикнул:

— О, пацана забирают! Света, ты теперь свободная!

Смех снова взорвался, ещё громче прежнего.

Сергей шёл последним. В груди клокотало. «Они тут празднуют, — думал он, глядя на красные рожи и заставленный бутылками стол. — А в соседней комнате только что умирал четырёхмесячный ребёнок, потому что матери захотелось выпить. Маленький паразит, сказала она. Паразит».

Он остановился на пороге. Посмотрел на стол, заставленный бутылками, на красные пьяные лица. Потом тихо, но так, чтобы услышали все, кто был рядом, сказал:

— Вы все — свидетели. Запомните этот вечер. Потому что когда вас самих будут откачивать — никто не приедет.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

В машине Ольга Викторовна уже работала над ребёнком. Гриднев держал монитор. Сергей сел за руль, включил сирену и резко рванул с места. Колёса разбросали грязь и битое стекло.

В зеркале заднего вида он ещё секунду видел освещённые окна квартиры. Там снова заиграла музыка. Праздник продолжался.

Ребёнок на носилках тихо, едва слышно дышал под маской. Четыре месяца. Четыре месяца жизни, которые чуть не закончились из-за того, что матери захотелось «нормально отдохнуть» в свой день рождения.

Сергей сильнее вдавил педаль газа.

Сирена выла над ночным Воронежем — высокий, злой, одинокий вой.

Три операции

Утро в клинике «Коржающий Корги» выдалось светлым и ярким. Солнце ещё не поднялось высоко, но уже осветило все помещения клиники. Правда воздух уже стоял неподвижный, густой, пропитанный запахом мокрой шерсти, дезинфекции и тихого скуления из стационара. За окном едва слышно шумели сосны, но даже они казались уставшими от жары.

Максим только поставил кофе на стол, когда дверь распахнулась с резким стуком.

Вошла женщина лет сорока. Лицо серое, глаза красные от слёз. На руках она держала рыжего трёхлетнего кота. Когда-то крупный и добрый, сейчас он едва дышал, а из его тела торчало что-то страшное и мокрое.

— Пожалуйста… помогите… Он пришёл домой сам… в таком виде…

Максим взял кота и сразу всё понял.

Задница была разорвана огромной дырой. Одно яичко висело на тонкой нитке семенного канатика и сосуда, второе полностью отрезано. Член был оторван от уретры — вместо него зияла кровавая рана. Внизу живота ещё одна глубокая дыра, из которой торчали грязные петли кишок.

Рыжий кот тихо мяукнул — слабо, будто извинялся за беспокойство.

Максим молча понёс его в операционную.

— Уретростомия, — коротко бросил он. — Делаем девочку. Илия, мой руки. Лёша, готовь инструменты.

Операция была тяжёлой. Максим работал быстро и жёстко, почти не поднимая головы.

Минут через тридцать дверь с грохотом распахнулась.

Влетел мужчина в полицейской форме, весь в грязи и крови. На руках — серая беременная кошка. Задняя лапа висела под неестественным углом — открытый перелом.

— Я случайно своей машиной… Она выскочила… Она же рожает скоро! Помогите!

Максим даже не поднял головы, продолжая работать над рыжим:

— Илия, бери. Кесарево плюс остеосинтез. Лёша — ассистируешь. Котят спасай. А я доделаю рыжего.

Следующие два с половиной часа операционная работала как конвейер. Максим закончил с рыжим. Илия успешно сделал кесарево и остеосинтез. Все выжили — и кот, и кошка, и трое котят.

Полицейский молча курил на лестнице клиники, затем ходил кругами на улице, потом сидел на пуфике, не находя себе места.

Когда операции закончились, полицейский забрал свою серую кошку с котятами, заплатил и ушёл, тихо поблагодарив.

Вечером того же дня в клинику пришли хозяева рыжего кота — мужчина и женщина.

Женщина сразу ткнула пальцем в клетку:

— Это он? Забираем.

Максим открыл клетку. Женщина небрежно схватила рыжего кота в попоне. Передав своему мужу.

Хозяин скривился, разглядывая его с явным отвращением:

— А это что ещё за безобразие? Почему он теперь как кошка? Вы его полностью изуродовали?

Максим ответил ровно, но внутри у него медленно поднималась тяжёлая, холодная ярость:

— Мы спасли ему жизнь. У него была полностью оторвана уретра и разорвана задница. Пришлось делать уретростомию. Об этом мы вам сообщили сразу.

Хозяин ответил нервно:

— Да на кой он нам теперь такой? Жена мне ничего не сказала, о чём вы там договорились сделать. Могли бы к нормальным ветеринарам ещё сходить, узнать адекватное мнение, а не пол менять. Он раньше котят приносил, почётный жених, а теперь будет просто так жрать? Нам нормальный кот был нужен, а не это недоразумение.

Мужчина кивнул и резко поставил кота обратно в клетку:

— Короче, мы его не забираем. И платить тоже не будем, напишем везде плохие отзывы и пожалуемся в прокуратуру. Оставляйте себе эту «девочку».

Они развернулись и пошли к двери.

Максим спокойно сказал им вслед:

— Тогда мы вызываем полицию. Вы отказываетесь оплачивать оказанную медицинскую помощь и бросаете своего кота.

Мужчина остановился, зло сплюнул на пол и бросил через плечо:

— Вызывайте кого хотите!

Через полчаса в клинику приехал тот самый полицейский, который утром привозил свою кошку.

Выслушав коротко ситуацию, он посмотрел тяжёлым взглядом, взял телефон и позвонил хозяевам кота. Начал свою речь сказал спокойно, но твёрдо:

— Вам звонит полиция, лейтенант Бокертов. Значит так. Вы сейчас оплачиваете лечение кота в полном объёме и забираете кота, либо, если он вам так не нужен, я его забираю себе, но платить будете всё равно. Но если вы откажетесь платить — я возьму официальные показания у врачей, и уже вас будут судить по 245 и 782 статье, за жестокое обращение с животным и отказ от оплаты уже выполненных услуг. Выбирайте.

— Через пятнадцать минут мы приедем, а пока подумаем.

Через двадцать минут хозяева кота вновь приехали в клинику.

Хозяин кота несколько секунд буравил полицейского глазами, лицо наливалось кровью. Женщина начала тихо шипеть что-то себе под нос.

— Да вы совсем совесть потеряли! — наконец выдавил мужчина. — Мы его жизнь спасать не просили! Он нам теперь на хрен не сдался!

Полицейский даже не моргнул:

— Выбор сделан?

Мужчина злобно выругался, полез в карман, достал деньги и с размаху швырнул их в голову Илии. Купюры разлетелись по клинике.